рассказ - Хочешь собирать мед - не разоряй ульи

7 мая 1931 г. самая сенсационная полицейская облава, свидетелем которой когда-либо становился город Нью-Йорк, достигла своей кульминации. После нескольких недель поисков Кроули Два Ствола — бандит и убийца, но непьющий и некурящий, - был обнаружен на квартире своей возлюбленной.

Пристанище Кроули на верхнем этаже здания осаждали полторы сотни сыщиков и полицейских. Прорубив отверстия в крыше, они пытались выкурить преступника, слезоточивым газом. Когда это не удалось, они установили пулеметы в окнах зданий напротив, и в течение более чем часа один из самых фешенебельных районов Нью-Йорка содрогался от треска пистолетных и пулеметных выстрелов. Все это время Кроули непрерывно отстреливался от полиции, укрывшись за спинкой массивного кресла. За битвой наблюдало десять тысяч взбудораженных людей. Ничего подобного в Нью-Йорке до этого не происходило.

Когда Кроули был взят, полицейский комиссар Э.П. Малруни заявил, что этот вооруженный двумя стволами отчаянный тип является одним из самых ужасных преступников за всё время существования Нью-Йорка. «Ему убить — раз плюнуть», — сказал комиссар.

Однако как сам Кроули Два Ствола оценивал себя? Мы можем ответить на этот вопрос, так как во время полицейского штурма он успел написать письмо, адресованное «Всем заинтересованным лицам». Кровь из его ран оставила багровые следы на бумаге. «В моей груди, — писал Кроули, — бьется утомленное, но доброе сердце, чей хозяйн не способен никому принести вреда».

Незадолго до этого Кроули устроил веселый пикник со своей подружкой на загородной дороге в Лонг-Айленде. В разгар веселья к его автомобилю подошел полицейский и попросил предъявить водительские права.

Не говоря ни слова, Кроули взял пистолет и убил полицейского. Затем, выпрыгнув из автомобиля, он забрал у умирающего его револьвер и принялся всаживать из него пулю за пулей в распростертое на земле тело. И после этого он скажет о себе: «В моей груди бьется утомленное, но доброе сердце, чей хозяйн не способен никому принести вреда».

Кроули был приговорен к смертной казни. Когда его доставили в камеру смертников в Синг-Синге, сказал ли он: «Я здесь за то, что убивал людей»? Нет, он сказал: «Я здесь за то, что защищал свою жизнь».

Мораль сей басни такова: Кроули Два Ствола ни в чем не признал себя виновным.

Нетипичная позиция для криминальных элементов, скажете вы. Если вы и в самом деле так думаете, вот вам цитата:«Лучшие годы своей жизни я потратил на то, чтобы давать людям радость, помогать им наслаждаться жизнью, а что получил за это? Меня постоянно преследовали, как загнанного зверя».

Эти слова принадлежат Аль-Капоне. Да-да, тому самому печально знаменитому Аль-Капоне, открыто бросившему вызов добропорядочной Америке, самому грозному из чикагских гангстеров. Аль-Капоне не раскаивается в своих преступлениях. Напротив, он думает, что является общественным благодетелем и его неправильно поняли и не оценили окружающие его люди.

Так же считал и Голландец Шульц вплоть до самой своей гибели от гангстерских пуль в Ньюарке. Голландец Шульц, один из самых знаменитых нью-йоркских головорезов, сказал в газетном интервью, что считает себя благодетелем и филантропом. Он искренне верил в это.

Одно время я переписывался с Льюисом Лоузом, который долгие годы был начальником печально известной нью-йоркской тюрьмы Синг-Синг. Касаясь самооценки его подопечных, мой корреспондент отметил, что «очень немногие из содержащихся в Синг-Синге преступников считают себя плохими людьми. Они считают себя такими же людьми, как вы или я. Они стараются найти рациональное объяснение своим противозаконным действиям. Они могут рассказать вам, зачем им понадобилось взламывать сейф или нажимать на спусковой крючок. Большинство из них старается, при помощи рассуждений, ошибочных или логичных, оправдать свои антиобщественные деяния даже перед самими собой, и впоследствии приходят к выводу, что в тюрьму их посадили совершенно ни за что».

Если Аль-Капоне, Кроули Два Ствола, Голландец Шульц и другие упрятанные за решетку головорезы ни в чем не признают за собой вины, то что можно сказать о людях, с которыми вы и я сталкиваемся ежедневно?

Великий психолог, Ганс Селье, говорит: «Насколько мы жаждем похвалы, настолько же боимся осуждения».Джордж Б. работает инженером по технике безопасности в строительной фирме. В его обязанности входит следить за тем, чтобы работники фирмы не появлялись на стройплощадке без защитных касок. По его словам, сначала, увидев рабочих на площадке без касок, он подходил к ним и делал им строгое внушение, непременно ссылаясь при этом на соответствующие правила техники безопасности и заканчивая свою речь требованием подчиниться этим правилам. Рабочие выслушивали его довольно враждебно и снимали каски, стоило лишь ему скрыться с их глаз.

Тогда он решил действовать по-другому. Когда в следующий раз он опять столкнулся со строителями без касок, он поинтересовался, по какой причине они их не носят — из-за неудобства, неправильно подобранного размера или еще по какой-то причине. Затем он мягко, безо всякого нажима, пояснил им, что каска предназначена специально для защиты от травм и повреждений, а потому всегда должна быть на голове во время работы. В результате большинство рабочих стало придерживать¬ся правил техники безопасности, не чувствуя себя обиженными и не проявляя признаков эмоционального дискомфорта.

В мировой истории также можно найти немало примеров, доказывающих вред критического уклона. Возьмем, к примеру, знаменитую ссору между Теодором Рузвельтом и президентом Тафтом — ссору, из-за которой в Республиканской партии произошел раскол, Вудро Вильсон стал президентом США; ссору, вписанную жирным шрифтом в историю США наряду с первой мировой войной и изменившую весь ее дальнейший ход. Напомним в двух словах, что тогда произошло. Когда Т. Рузвельт покинул Белый Дом в 1908 году, он поддержал Тафта, который был избран в президенты. Затем Теодор Рузвельт отбыл в Африку на сафари. По возвращении в Америку его словно подменили. Он обрушился на Тафта за его консерватизм, пытался выдвинуть себя на третий срок, основал так называемую Прогрессивную партию и едва не развалил «Великую Старую партию». На следующих выборах за Уильяма Говарда Тафта и Республиканскую партию проголосовало только два штата — Вермонт и Юта. Такого тяжелого поражения партия еще не знала.

Кого следовало обвинять — Рузвельта или Тафта? Честно го¬воря, я этого не знаю и не очень хочу знать. Вспоминая данную историю, я еще раз хочу подчеркнуть: сколько Рузвельт ни об¬винял Тафта, тот так и не признал своей неправоты. Критика со стороны Рузвельта привела лишь к тому, что Тафт оправдывал все свои действия в собственных глазах и повторял: «Не понимаю, почему я должен был действовать как-то иначе».

Или возьмем нефтяной скандал в Типот-Доум, по поводу которого в начале 20-х годов не умолкали газеты. Скандал потряс нацию — даже старожилы не могли припомнить, чтобы когда-то в Америке случалось нечто подобное. Вот подоплека скандала:

Алберту Б. Фоллу, секретарю кабинета Хардинга, было поручено осуществить лизинг правительственных нефтяных резервов в Элк-Хилл и Типот-Доум. Эти нефтяные запасы были законсервированы для будущего их использования Военно-Морскими Силами США. И что же: секретарь Хардинга объявляет тендерный конкурс на этот выгоднейший контракт? Нет, он просто передает его своему другу Эдварду JI. Доэни. А что делает Доэни? Он передает секретарю Фоллу то, что тот позже соизволил назвать «займом» в 100000 долларов. Далее секретарь Фолл начальственным тоном приказывает ВМС США войти в район, где находятся нефтяные запасы, и выдворить оттуда конкурентов Доэни, добывающих нефть вблизи Элк-Хилл. Конкуренты, под дулами орудий выброшенные с нефтеразработок, идут прямиком в суд — и так разражается скандал в Типот-Доум. Поднятый им смрад оказался настолько омерзительным, что заставил всю нацию корчиться в рвотных судорогах, свалил администрацию Хардинга, едва не разрушил Республиканскую партию до основания и, наконец, загнал Алберта Б. Фолла за тюремную решетку.

Фолл был осужден весьма сурово — немногие общественные деятели в истории страны могли «похвастаться» подобным приговором. Раскаивался ли он? Нет, нет и еще раз нет! Много лет спустя Герберт Гувер в своем публичном выступлении признался, что смерть президента Хардинга была вызвана душевным потрясением от предательства друга. Услышав это, миссис Фолл с рыданиями вскочила с кресла, затрясла кулаками и принялась кричать: «Что? Фолл предал Хардинга? Не может быть! Мой муж никогда никого не предавал! Да если даже весь этот дом забить доверху золотом, это не заставило бы моего мужа совершить бесчестный поступок. Это его предали и жестоко расправились с ним».

Утром 15 апреля 1865 года Авраам Линкольн умирал в дешевых меблированных комнатах, напротив театра Форда, в ложе которого его настигла пуля, выпущенная Джоном Уилксом Бутом. Предсмертное ложе Линкольна оказалось слишком коротким для его огромного тела, он лежал по диагонали продавленной кровати. И когда Линкольн испустил дух, стоявший у его кровати секретарь по военным вопросам Стэнтон сказал: «Здесь лежит самый совершенный из всех правителей, которых когда- либо знало человечество».

В чем же был секрет успеха Линкольна в общении с людьми? Я занимался жизнью А. Линкольна на протяжении 10 лет, в том числе три года писал и переписывал книгу «Неизвестный Линкольн». Как мне кажется, она представляет собой самое подробное и исчерпывающее исследование личности Линкольна и его частной жизни. Я провел специальное исследование методов, применяемых Линкольном в общении с людьми. Когда-то он не отказывал себе в удовольствии осудить кого-нибудь. В годы своей молодости, когда он жил в Пиджен-Крик-Уэлли, штат Индиана, он не только критиковал людей, но и писал издевательские стихи и дисьма в их адрес и разбрасывал их вдоль оживленных дорог. Одно из этих писем зародило в душе критикуемого столь глубокую обиду, что всю свою оставшуюся жизнь он не мог избавиться от нее.

Даже после того, как Линкольн стал практикующим юристом в Спрингфилде, штат Иллинойс, он в открытую нападал на своих противников, публикуя в газетах письма, направленные против них. Это происходило так часто, что ничем хорошим кончиться не могло.

Осенью 1842 года он высмеял пустого, задиристого политика по имени Джеймс Шилдз. Линкольн написал о нем фельетон, опубликованный без указания имени автора в спрингфилдской «Джорнэл». Город буквально покатывался со смеху. Сам Шилдз кипел от негодования — он был натурой гордой, но при том весьма чувствительной. Ему удалось узнать имя автора, после чего он вскочил на коня, прибыл к Линкольну и вызвал его на дуэль, который был принципиальным противником дуэлей, — но здесь речь шла о защите чести и достоинства. Он согласился, и Шилдз предоставил ему право выбора оружия. Вскоре Линкольн и Шилдз сошлись на песчаном пляже Миссисипи, готовые драться до последнего; однако в решающий момент их секунданты прериали схватку.

Это был один из наиболее мрачных эпизодов в биографии Линкольна. Ему был преподан бесценный урок обращения с людьми. Больше он никогда не писал оскорбительных писем, никогда и никого не высмеивал. И никогда никого ни за что не критиковал.

Во время Гражданской войны Линкольн ставил во главе армии одного генерала за другим — Мак-Клеллана, Попа, Бэрн-сайда, Хукера, Мида, — однако каждый из них совершал прямо-таки трагические промахи и доводил Линкольна до отчаяния. Половина нации не скупилась на ругань в адрес некомпетентных генералов, но Линкольн, «без злобы к кому бы то ни было и с добром ко всем», сохранял спокойствие духа. Одной из его любимых цитат была: «Не судите, и не судимы будете».

И когда миссис Линкольн и другие следом за ней позволяли себе резкие высказывания в адрес южан, Линкольн отвечал: «Не ругайте их — они всего лишь те, кем могли бы стать мы в их обстоятельствах».

В то же время, если кто-то и имел право на критику, то это был Линкольн. Проиллюстрируем это на примере.

Битва при Геттисберге состоялась в первые три дня июля 1863 г. В ночь на 4 июля генерал Ли начал отход на юг и одновременно с этим штормовые облака обрушили на землю настоящий потоп. Когда Ли и его армия дошли до Потомака, они увидели огромный бурлящий поток, ставший непреодолимой преградой. А сзади приближалась победоносная армия северян. Ли оказался в ловушке, выхода из которой не было. Линкольн прекрасно это осознавал. Само небо ниспослало ему возможность заставить капитулировать армию южан и немедленно завершить войну. Охваченный светлыми надеждами, Линкольн приказывает Миду не принимать парламентариев, а сразу атаковать армию Ли. Этот приказ Линкольн передает генералу Миду через специального гонца.

Что же делает генерал Мид? Он выполняет приказ «с точностью до наоборот». Грубо нарушая приказ Линкольна, он при¬нимает парламентариев противной стороны. Он колеблется. Он откладывает решительные действия на потом. Он выдумывает отговорки и в конце концов наотрез отказывается атаковать Ли. Затем вода в Потомаке спадает, и армия Ли ускользает от сил северян.

Линкольн был в ярости.

— Что он натворил! — кричал он в присутствии своего сына Роберта. — Ему оставалось только руку протянуть и схватить их за глотку. На его месте любой командующий разбил бы Ли в пух и прах! Окажись я там, я бы его выпорол собственными руками.

До глубины души разочарованный Линкольн садится и пишет Миду письмо, которое мы приводим ниже. Тогда, Линкольн был крайне консервативен и сдержан на язык. Поэтому то письмо, написанное им в IS63 году, следует расценивать как самый жестокий разнос:

Уважаемый генерал,

Полагаю, Вы не оценили степени неблагосклонности Фортуны, которую она проявила к отступающей армии Ли. Он был на волосок от того, чтобы быть плененным Вами, что означало бы для нас скорую победу. Но после того, что произошло, война затягивается на неопределенный срок. Если Вы не решились атаковать Ли в прошлый понедельник, то как Вы сможете решиться на это будучи к югу от реки, когда в Вашем распоряжении будет не более двух третей от тех сил, которыми Вы недавно располагали? Было бы неразумным полагать, да я и не полагаю, что Вы способны оказать влияние на дальнейший ход военных действий. Вы упустили свою золотую возможность, чем безмерно расстроили меня.

Как вы думаете, что сделал Мид, прочитав это письмо?

Мид не прочитал его. Не прочитал по одной простой причине — Линкольн так и не отправил свое послание по адресу. Оно было обнаружено среди бумаг Линкольна только после его смерти.

Я полагаю — хотя это всего-навсего моя догадка — что, написав это письмо, Линкольн выглянул из окна и сказал себе: «Минутку. А может, не следует торопиться с этим письмом? Мне хорошо сидеть в Белом Доме, вдали от полей сражения и отдаиать Миду приказы атаковать. Но если бы я сам оказался под Геттисбергом и увидел бы всю ту кровь, что проливалась на глазах у Мида за последнюю неделю, если бы в моих ушах стояли крики и стоны раненых и умирающих, то вряд ли у меня бы возникло страстное желание атаковать своего противника. Будь и того же нерешительного склада, что и Мид, я и сам поступил бы точно так же, как поступил он. В любом случае сделанного не воротишь. Отправив это письмо, я облегчу свою душу, но Мид будет стараться оправдать себя, а потом и сам обрушится на меня с критикой. У него будет камень на душе, из-за чего он может просто-напросто оказаться бесполезен как командующий п в конце концов подаст в отставку».

И после всего этого, как я уже сказал, Линкольн отложил письмо в сторону, потому что на своем горьком опыте успел уже убедиться, что от суровой критики и начальственных разносов пользы не бывает никакой. Теодор Рузвельт сказал, что когда он, будучи президентом, сталкивался с какой-либо запутанной проблемой, он обычно откидывался назад в своем кресле, смотрел на большой портрет Линкольна, висевший над его рабочим столом в Белом Доме, и спрашивал себя: «Как бы поступил на моем месте Линкольн?

Когда в следующий раз у вас возникает желание отчитать кого-либо за что-либо, сделайте простую вещь: достаньте из кар¬мана пятидолларовую банкноту, посмотрите на изображение Линкольна и спросите себя: «Как бы стал решать эту проблему Линкольн, возникни она перед ним?»

Марк Твен, бывало, выходил из себя и писал письма, которые могли бы заставить покраснеть и бумагу. Например, как-то раз он написал человеку, вызывавшему у него крайнее раздражение: «Что вам не помешало бы, так это разрешение на ваше захоронение. Скажите только слово — и я сделаю все, чтобы оно у вас было». В другой раз он написал редактору о попытках одного корректора «улучшить мои орфографию и пунктуацию»: «Попрошу вас впредь оставлять все как в моей рукописи и проследить, чтобы предложения нашего корректора не покидали его недоразвитых размякших мозгов».

Эти ядовитые письма улучшали самочувствие Марка Твена. Благодаря им он «выпускал пар», да к тому же они никому не причиняли вреда: жена писателя тайком вытаскивала их из почтового ящика. Они так и не доходили до адресатов.

Можете вы назвать кого-либо — кого вы хотели бы заставить измениться в лучшую сторону, работать над собой, контролировать свои поступки? Да, ответите вы. Прекрасно! Я могу это только приветствовать. Но лучше начать с себя? Это во всех отношениях выгоднее попыток улучшить других, больше того, гораздо безопаснее.

В молодости я мечтал нравится людям и с дуру ужасно глупое письмо Ричарду Хардингу Дэвису, который одно время являлся крупной фигурой в литературном мире Америки. Я как раз готовил журнальную статью о литераторах и в связи с этим попросил Дэвиса рассказать мне о своих методах работы. Чуть раньше мне пришло письмо от некоего корреспондента со следующей припиской внизу: «Продиктовано без последующей проверки». На меня это произвело впечатление: видимо, автор письма был очень важной, значительной и занятой личностью. О себе я такого сказать еще не мог, но тем не менее тк хотел поразить Ричарда Хардинга Дэвиса, что завершил свое короткое письмо теми же словами: «Продиктовано без последующей проверки».

Он не потрудился ответить на это мое письмо. Он просто пернул мне его, приписав своей рукой внизу: «Хуже ваших дурных манер могут быть только ваши дурные манеры». Да, я допустил грубую ошибку и, наверное, заслужил такой уничижительный ответ. Но, будучи человеком, которому ничто человеческое не чуждо, я тогда просто разозлился. Эта злость была настолько сильна, что когда уже десятилетие спустя до меня дошло известие о смерти Ричарда Хардинга Дэвиса, я все еще продолжал вспоминать о той давней обиде. Мне стыдно говорить об этом сейчас, но так оно и было.

Острая критика заставила такую чувствительную натуру, как Томас Гарди, который был и остается одним из самых блестящих романистов в истории английской литературы, навсегда оставить беллетристику. Английского поэта Томаса Чаттертона она и вовсе довела до самоубийства.

Боб Гувер, знаменитый легчик-испытатель и постоянный ис¬полнитель трюков на разных авиашоу, возвращался к себе домой в Лос-Анджелес с очередного авиасалона в Сан-Диего. По словам журнала «Флайт Оперейшнз», на высоте 300 футов над землей у самолета внезапно перестали работать оба двигателя. Благодаря изощренному искусству управления самолетом Гуверу удалось осуществить мягкую посадку. Никто при этом не пострадал, хотя сама машина получила серьезные повреждения.

Первое, что сделал Гувер после вынужденной посадки — заглянул в топливный бак. Как он и предполагал, его самолет с поршневым двигателем времен 2-ой мировой войны был заправлен не подходящим для такого случая авиационным бензином, а топливом для реактивных самолетов.

Вернувшись в аэропорт, он пожелал увидеть механика, заправившего его самолет. Молодой парень был почти в шоковом состоянии от сознания собственной вины. Когда Гувер подошел к нему, тот буквально залился слезами. Из-за него только что пришла в негодность дорогостоящая машина, и из-за него же чуть не погибли три человека.

Можно себе представить гнев Гувера. И, наверное, никто бы не удивился, услышав из уст знаменитого пилота крепкую ругань в адрес незадачливого механика. Но ругать механика Гувер не стал — более того, он вообще не сделал ему ни одного замечания. Вместо этого он обхватил его за плечи и сказал: «Уверен, что больше с тобой такого не повторится, а раз так, я доверяю тебе заправить мой F-51 завтра утром».

Искушению критиковать детей часто поддаются родители. Вы, конечно же, ждете, что я скажу им: «Не надо». Этого я говорить не буду. А скажу следующее: прежде чем критиковать их, прочтите классическое произведение американской журналистики, которое называется «О чем забыл отец». Впервые оно появилось в качестве передовой статьи в «Пиплз Хоум Джорнэл».