Рассказ старика

В маленьком домике у побережья, где окна смотрели на волны, сидели двое: старик и его внук. Огонь в очаге трещал, а за окном шумел ночной ветер, приносивший запах соли. Старик, согнувшись, держал в руках пиалу с горячим чаем, а его внук, юноша с ясными глазами, с восторгом рассказывал о своей новой работе.

— Завтра я впервые выйду в море, дедушка! — воскликнул он. — Я столько лет мечтал об этом! Представляешь, паруса, ветер, крики чаек. Это же свобода!

Старик улыбнулся краешком губ. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, скрывало в себе множество прожитых лет. Он посмотрел на внука, увидел в его глазах ту же искру, что когда-то горела в его собственных.

— Ты прав, Линь, — тихо сказал он, глядя, как в горячей воде крутятся чаинки. — Нет ничего прекраснее, чем море. Первая ночь под звёздами, солёный ветер в лицо, чайки, кружащие над мачтами. Это незабываемо.

Старик сделал маленький глоток и на мгновение замолчал. Когда-то он решил, что заварит этот ценный напиток в кругу семьи, в день, когда его внук вступит на путь взрослого мужчины. Но боги распорядились иначе, и теперь его единственной семьей был Линь. И все же одно обстоятельство не давало старику с легким сердцем отпустить внука в плавание.

Прогнав тяжелые мысли, он вновь продолжил разговор.

— Ты знаешь, — продолжил он, — когда я был в твоём возрасте, я тоже впервые вышел в море. Тогда я не спал всю ночь перед отплытием. Хотел поскорее увидеть, как корабль отходит от берега, как вода расходится от его киля.

Линь улыбнулся, мечтательно глядя в огонь.

— Я завидую тебе, Линь. Потому что ты ещё не видел всех его тайн. Завидую, что твоё первое путешествие ещё впереди.

— И ты завидуешь, даже несмотря на все трудности? — спросил внук, с интересом глядя на деда.

Старик тихо усмехнулся.

— Море — оно как жизнь, Линь. Оно дарит радость, но оно и забирает. Ветер, волны, штормы. Против этого ты ничего не сделаешь. На всё воля богов.

Линь кивнул, решительно сжав кулаки.

— Я готов столкнуться с ветрами и волнами. На всё воля богов, дедушка.

Старик посмотрел на внука долгим, тяжёлым взглядом. Он сделал ещё один глоток чая и тихо произнёс:

— Но есть вещи пострашнее гнева стихий.

Юноша нахмурился.

— Что ты имеешь в виду, дедушка?

Старик задумался, подперев подбородок рукой. Он чувствовал, как жар от очага прогоняет холод из старых костей, но в сердце его было беспокойство.

— Я не хотел рассказывать тебе это, — начал он, делая паузу. — Ты молод, полон надежд, и этот путь — начало твоей жизни. Но ты должен знать, что может тебя поджидать там.

Старик налил ещё чая в свою пиалу, долго смотрел на внука, будто пытаясь взвесить свои слова.

— Твой корабль следует по маршруту между Сэей и Тивией, — сказал он, словно проверяя самого себя. — В целом, это безопасный маршрут. Но …

Он замолчал, сжал ладони вокруг горячей чаши.

— Однажды наш корабль чуть свернул, чтобы срезать путь. Мы поплыли мимо острова Разбитых Костей. Ты слышал о нём, Линь?

Юноша кивнул.

— Да, говорят, что это место проклято. Но это просто слухи, правда?

— Хотел бы я, чтобы это были просто слухи. Но то, что я видел… — он замолчал, и в его глазах мелькнула тень ужаса. — После этого я больше не мог смотреть на морскую гладь так, как прежде.

Старик отставил пиалу в сторону и, подтянув к себе потрепанный плед, начал свой рассказ:

— Говорят, много лет назад на этом острове стояла деревня. Её жители поклонялись богу моря, приносили ему дары, умоляя о защите от бурь и бескормицы. Но однажды на остров обрушился небывалый голод. Рыба исчезла, словно растворилась в бездне, посевы почернели и засохли, а дети умирали с впалыми глазами, их стоны эхом разносились по опустевшим домам. Старейшина, охваченный отчаянием, объявил: «Мы должны принести богу моря жертву, чтобы умилостивить его гнев». Но у них уже не осталось ничего, кроме собственных тел.

Юноша нахмурился, его руки невольно сжались в кулаки.

— Что они сделали?

Старик прикрыл глаза, а когда заговорил, его голос стал низким и холодным, словно сама глубина моря зазвучала в нём.

— Они отобрали тех, кого считали обузой: больных, немощных, стариков. Их связали, чтобы те не могли сопротивляться, и в одну мрачную ночь поволокли к берегу. В темноте слышались всхлипы и молитвы, крики о пощаде разрывали ночной воздух. Но никто не остановился. Под свист ветра и грохот волн их тела бросали в морскую пучину. Вода, прежде спокойная, словно живая, раздвигалась, принимая жертв.

Старик умолк, его взгляд устремился куда-то за горизонт, как будто он видел перед собой ту самую ночь.

— Они думали, что спасутся, — продолжил он, — но море отвергло их дары. Небо раскололось, словно треснувшая ракушка, и из разрыва хлынула буря. Ветер завывал так, что кровь стыла в жилах. Волны поднимались выше домов, смывая всё на своём пути — лодки, дома, самих людей. Никто не уцелел. Говорят, их души до сих пор скованы гневом и болью. Они не нашли покоя. И иногда, в мёртвую тишину ночи, у побережья можно услышать их стоны. Но я был молод, как ты сейчас, и меня не страшили такие байки.

Старик прикрыл глаза, будто пытаясь отогнать воспоминания.

— Я помню всё, как будто это произошло вчера. Мы выплыли ночью, из Сэи к острову Разбитых Костей. Это место всегда пугало моряков, но капитан говорил, что мы срежем путь, чтобы сберечь товар от удушливой жары. Ночь была чёрной, как смола, без единой звезды, только море глухо шептало под днищем корабля. Однако вскоре этот шёпот стал зловещим, а вода — пугающе спокойной. Туман, густой, как дым, цеплялся за борта корабля, словно пытаясь пробраться внутрь. Мы шли в полной тишине — даже ветер исчез, словно боясь потревожить что-то спящее.

Обычно ночью в море всегда прохладно, но это было другое… Холод пронизывал до самых костей, будто тянул тепло прямо из души. При каждом выдохе изо рта вырывался густой пар. Мы кутались в запасенную парусину, в одеяла, во всё, что могли найти, но продолжали замерзать. Кожа начинала неметь, пальцы едва слушались.

Он провёл дрожащей рукой по своим старым коленям, будто снова почувствовал ту ледяную ночь.

— Вода под кораблем изменилась. Её цвет стал тёмным, как у заболоченного пруда, а поверхность блестела, как масло. Это было неправильно. Вся команда чувствовала это. И вот тогда, — он помедлил, — тогда началось. Сначала появились пузыри. Они поднимались из воды, будто где-то в глубине что-то медленно пробуждалось. Мы смотрели вниз, каждый затаив дыхание. А потом…

Старик замолчал, его рука задрожала, сжимая край пледа.

— Потом появилась зелёная дымка, — прошептал он, голос срывался от напряжения. — Она поднималась снизу, из самой глубины. Сначала это был слабый свет, едва заметное свечение, но оно росло, становилось ярче, заполняя туман вокруг нас. Он казался мягким, как мерцание светлячков, словно вода сама источала это зловещее сияние. Но за ним… за этим мертвенным светом скрывалось что-то чудовищное. Мы все это чувствовали.

Он замолчал, будто собрался с духом, чтобы продолжить.

— Эта дымка не просто висела в воздухе. Она двигалась, словно живая, окутывая корабль, просачиваясь между досок, обвивала нас, как змеи. Кожа начинала пощипывать, словно её касались тысячи невидимых игл. А потом мы услышали звук. Это был не крик и не вой, — старик закрыл глаза, как будто пытаясь услышать звук снова, — это был низкий дребезжащий гул, который раздавался прямо внутри черепа, заставляя зубы сводить от боли. Мы не знали, откуда он идёт, но казалось, что он исходит из самой воды. Мы подошли к бортам корабля, чтобы увидеть.

— Что увидеть? – не выдержал напряжения Линь.

— Лица, — ответил старик, и его голос дрогнул, словно каждое слово оживляло кошмар. — Сначала одно… потом другое… Лица людей, смотрящих на нас из-под воды. Их глаза, тусклые, затянутые белой поволокой, смотрели прямо в наши души, словно видели всё, что мы прятали от себя. Их губы двигались, шепча слова, которых мы не могли понять. Но было ясно: они звали.

Старик провёл дрожащими руками по лицу, словно пытаясь стереть этот образ. Глубоко вдохнул и выдохнул.

— Одно из лиц было лицом моей матери, Линь. Она умерла несколько лет назад, когда наша семья не смогла купить ей лекарства. Я узнал её сразу. Её глаза были полны страдания, её губы дрожали. Она говорила, как ей больно… как она голодна.
За ней появились и другие. Их становилось всё больше, больше, и я понял… это были близкие тех, кто плывёт со мной. Матери, отцы, братья, сёстры, возлюбленные… Все они. Они кричали, их голоса сливались в один жуткий хор, который не утихал. Они просили, звали, умоляли вырвать их из этого проклятия. Это было невыносимо.
Все эти несчастные души были забыты. Некому было их оплакать, Линь. Некому похоронить их тела. Никто не приносил им посмертные дары в тот мир, и никто не вспоминал о них вечерами. Забытые и покинутые, они остались в пучине моря, обречённые на вечное страдание. Гнев и нестерпимый голод превратили их в чудовищ.
Моряки начали склоняться через борт и устремляться к ним. Мы все хотели вытащить их, согреть, обнять. И я тоже не сдержался, и протянул руки к своей матери.

Старик закрыл глаза и нахмурился.

– Я увидел её лицо так ясно, как будто она была жива: складку между бровей, родинку под глазом, черные, непослушные локоны. И вдруг вспомнил всё: каким непочтительным сыном был – подростком, слишком занятым своим собственным миром, чтобы заметить её боль. Я хулиганил, злился, ругался, не исполнял того, что она просила. Когда она заболела, я и тогда не придал этому значения. Взрослые всегда болеют и выздоравливают, думал я. Моё обучение на моряка, мои друзья и мечты о путешествиях казались мне куда важнее её слабого голоса, умоляющего меня остаться дома.
В тот вечер, когда она умерла, я был с друзьями. Мы смеялись, выпивали, разговаривали о великих странствиях, о том, как однажды мы будем бороздить моря. А когда я вернулся домой… она уже лежала мёртвой. Одна, в своей постели, бледная и хрупкая, как сломанный цветок.

Линь замер, не в силах оторвать взгляд от деда, который, казалось, полностью ушёл в своё воспоминание.

— Всё это нахлынуло на меня в тот момент, когда я увидел её лицо в пучине, — продолжил старик. — Тоска, вина, боль... Это было невыносимо. И её голос... Она шептала, как ей холодно, как ей больно, как ей страшно быть одной. Поэтому я потянулся к ней. Я хотел обнять её, извиниться, вытащить её из воды, чтобы она больше не страдала. Я чувствовал, как её руки обхватывают мою шею. Они были ледяными, но мне казалось, что это тепло матери. И только когда вода коснулась моего лица, я понял... понял, что это не она.

Линь напрягся, его сердце колотилось, как барабан, эхом отдаваясь в груди.

— Что это было? — выдохнул он, стараясь взять себя в руки.

Старик посмотрел на него, и в его глазах плескался холодный, бездонный страх.

— Это был гнев моря, — тихо произнёс он, голос его был словно шёпот волн в туманной ночи. — Это был её образ, созданный теми, кто томится в пучине, забытый всеми. Эти духи… Они питаются нашей слабостью, Линь. Их голод, их тоска — это нечто большее, чем боль. Это жажда, которая никогда не будет утолена. Они хотят тебя, хотят, чтобы ты стал таким же, как они. И если бы не капитан… Он все понял быстрее других и заклеил себе уши рисом, чтобы не слышать голоса духов. Он заметил, как я стою, глядя в воду, как тяну руки к её лицу, и сообразил. Резко, без колебаний, капитан схватил меня за ворот и дёрнул назад, вытаскивая из их ловушки. Я упал на палубу, задыхаясь от ужаса, и в этот момент он закричал мне: «Заткни уши! Это не твоя мать!» Его голос пробился сквозь весь этот ужас, как луч света в полной темноте. И только тогда я прозрел, увидев, как голодные духи стягивают моряков с корабля. Услышал страшные чавкающие звуки, прерываемые всплесками воды.

Старик замолчал, закрыв глаза, а его рука, словно по собственной воле, снова скользнула по лицу, как будто хотела стереть нечто невыносимое.

— Боги, должно быть, сжалились над нами, потому что вскоре поднялся сильный порыв, и нас отнесло прочь от острова. Но из тридцати человек команды выжили только пятеро. Остальных утянули в море.

Линь сидел молча, его лицо было белым, как снег. Огонь в очаге потрескивал, а где-то за окном завывал ветер.

— Ты должен помнить, Линь, — наконец сказал старик, его голос звучал как шелест осенних листьев. — Если ты увидишь огни, танцующие на воде, или услышишь голоса, зовущие тебя по имени, не смотри, не слушай. Заткни уши, отворачивайся и иди прочь. Это не твои близкие. Это не люди.

— А если я забуду, дедушка? — спросил он тихо, его голос звучал едва слышно, как будто боялся ответов.

Старик задержал на нём взгляд, долгий и тяжёлый, словно пытался вбить свои слова прямо в душу.

— Не забывай, Линь, — сказал он наконец, его голос стал строгим. — Потому что те, кто забывают, уже не возвращаются. Они уходят туда, в тьму. Они становятся частью их мира. И их лица, полные боли и гнева, пополняют воды, чтобы ждать следующего, кто забудет.

***

Перед отплытием, с первыми лучами солнца, Линь выдвинулся из дома. Он шёл по узкой тропинке, ведущей к кладбищу. Его шаги были тяжёлыми, будто каждый шаг требовал усилий, а в груди сжималась странная горечь. Он давно избегал этого места, сознательно откладывая визит к могилам родителей. Но слова старика ужаснули и одновременно что-то всколыхнули в его сердце. Страх постепенно исчез с пением птиц, а на душе посветлело, как после шторма.

Раньше он часто задавал себе вопрос: Почему родители оставили меня так рано?

Отец погиб, когда Линь был младенцем, утонув в страшном шторме на рыбацкой лодке. Мать умерла при его рождении, не оставив ни воспоминаний, ни заботы, ни тепла. Линь всегда чувствовал себя брошенным. Он злился на них за это, злился, что не знал их, злился, что дед вынужден был заменить ему обоих родителей.

Когда он поднялся на вершину холма, кладбище встретило его тягучей тишиной. Утренний туман, словно медленно отступающая завеса, начал рассеиваться, открывая ряды надгробий, стоящих в строгом порядке. Воздух был прохладным, а земля под ногами — влажной. Линь замедлил шаг, чувствуя, как сердце учащает свой ритм.

Перед ним были два простых каменных надгробия. Одно принадлежало отцу, другое — матери. Их надписи, некогда чёткие, теперь начали терять свою ясность под натиском времени. Трава вокруг была густой и запущенной, как безмолвное напоминание о тех годах, когда он пренебрегал памятью о них. Она стояла, словно немой упрёк, впивающийся в душу.

— Простите меня, — сказал он, его глаза были устремлены на надгробия. — Простите, что я так долго не приходил сюда. Простите за мою злость… за то, что я винил вас.

Он сделал паузу, чувствуя, как слова вырываются из глубины его души.

— Я был несправедлив. Я думал только о себе. Я не понимал, что вы не оставили меня по своей воле. Я злился, что вы ушли, что вас не было рядом, когда я вас так сильно хотел.

Его глаза наполнились слезами, он опустил голову.

— Но теперь я понимаю. Вы сделали все, что могли. А остальное – воля богов. Вы дали мне жизнь, и этого достаточно. Я обещаю, что больше никогда не забуду о своём долге.

Он аккуратно разложил дары перед могилами: рис, фрукты, благовония. Зажёг палочки и наблюдал, как тонкий дым поднимается вверх, растворяясь в воздухе.

— Я ухожу в море, — тихо сказал он. — И прошу вашего благословения.

Внезапно что-то мягко коснулось его плеча. Линь вздрогнул, но, подняв глаза, увидел бабочку. Её крылья были окрашены в яркие цвета — золотой и синий, словно солнечные лучи и морская гладь соединились воедино.

Он замер, а затем заметил вторую бабочку, которая села на корзину с дарами.

— Это вы, мама и отец? — прошептал Линь, его голос дрожал.

Он не получил ответа, но бабочки, взмахнув крыльями, плавно слетели с него и кружили вокруг в танце.

Линь улыбнулся, его глаза наполнились слезами.

— Спасибо… Спасибо за ваше благословение. Я обещаю, что отныне буду чаще вас навещать.

Он долго сидел, наблюдая за бабочками, пока они не исчезли в утреннем тумане. Он понял, что это был знак. Его родители простили его и теперь будут оберегать его в пути.

Линь не знал, что за ним издалека наблюдает старик. Спрятавшись в тени старого дерева, он с хитрой улыбкой смотрел, как его внук склоняется перед могилами.

— Наконец-то, — пробормотал он себе под нос, довольный тем, что его слова достигли сердца юноши.

Старик был рад. Он знал, что, наконец, Линь обрёл понимание. Что теперь, отправляясь в плавание, он будет помнить о своих корнях, о своих родителях.

— Теперь он знает, зачем возвращаться, — сказал он тихо, глядя на пустеющий холм. — Ведь те, кто уходит в море без цели, всегда становятся добычей голодных духов.

Старик опёрся на свою палку, наблюдая, как Линь уходит вниз по тропе. В его сердце было смешанное чувство радости и тревоги, но он знал одно: теперь его внук был готов к путешествию.

Где-то вдали вскрикнула чайка, а лёгкий ветер прошептал:

— Мы будем с тобой… возвращайся.