Рассказчица

В парикмахерской «Лаванда» пахло перекисью, аммиаком и дешевым кофе из автомата. Но этот запах никому не мешал — ни мастерам, ни клиенткам. Потому что все знали: если попал в Леночкину смену, день будет потрачен не зря.

Леночке было двадцать семь. Она носила простые черные футболки, собирала русые волосы в небрежный пучок и работала ножницами так филигранно, будто рисовала японские гравюры. На поясе у нее всегда висела небольшая сумочка, а в сумочке лежал старенький, но надежный диктофон.

В начале десятого, когда первая клиентка уже устроилась в кресле с мокрой головой, Леночка включила запись.

— Ну, Леночка, начинай, — пробурчала Нина Петровна, уткнувшись в телефон. — А то я усну под феном.

Леночка улыбнулась своему отражению и начала ровным, дикторским голосом:

— Она переехала к нему в середине апреля. С чемоданом одежды, стопкой выцветших блокнотов и картонной коробкой из-под обуви, перемотанной бельевой веревкой. В коробке были флаконы...

— Это что, опять про любовь? — перебила Нина Петровна, не отрываясь от телефона.

— Про любовь, — подтвердила Леночка, нанося шампунь.

— Ну давай, давай. Я слушаю.

— Он выделил для флаконов этажерку в углу спальни. Старые книги пришлось убрать на антресоль. Она доставала их неспеша — взвешивала на ладони, подносила к свету, иногда приоткрывала, и комната наполнялась травяными и цветочными запахами. Когда соседство матового стекла с тяжелым хрусталем показалось ей идеальным, этажерка стала похожа на алтарь.

— На алтарь, — хмыкнула Нина Петровна. — А он что? Мужики такое не любят, когда их барахло выкидывают.

— Он был не против, — предположила Леночка, и продолжала.

— Вечерами она забиралась в кресло у окна, раскладывала на подлокотнике карандаши и замирала над листом бумаги. Он пытался понять, что она рисует, — свои сны или, может быть, его. Когда он заглядывал в блокнот, она торопливо закрывала его и улыбалась глазами, смотрящими внутрь себя.

— Секреты, значит, — Нина Петровна одобрительно кивнула. — Это правильно. А то расскажешь всё сразу — и неинтересно.

— Однажды он спросил: «Что ты рисуешь?» — «Запахи», — ответила она смутилась.

— Чего? — Нина Петровна отложила телефон и посмотрела на Леночку в зеркало. — Запахи? Это как?

— Он тоже удивился и спросил: «Как это?».

— «Когда я слушаю аромат, — говорила она, — в голове появляются образы. Я пытаюсь их разглядеть и перенести на бумагу. Карандашом лучше всего. Краски слишком... очевидные. А карандаш — он как запах: вроде бы один цвет, а в нем тысячи оттенков — переходы, тени».

— Глупости какие, — сказала Нина Петровна, но без злости, скорее задумчиво. — Хотя моя внучка тоже постоянно что-то рисует. Говорит, музыку. Я думала, баловство, а она вон в музыкальную школу в прошлом году поступила.

Леночка промолчала, продолжая расчесывать мокрые волосы.

— Ну и что дальше? — поторопила Нина Петровна.

— Она протянула ему рисунок. В центре листа возвышалось дерево — но дерево это было одновременно и женщиной. Ствол переходил в тяжелые распущенные волосы, ветви изгибались, как руки, в отчаянном жесте, а корни — оголенные, цепкие — напоминали пальцы, впившиеся в землю. В густой штриховке угадывались звериные морды и голова совы с человеческими глазами.

— Жуть какая, — поежилась Нина Петровна. — И это запах? Какой же это запах?

— Лесной, — сказала Леночка. — Древесно-цитрусовый с горечью полыни. И еще немного амбры и ладана.

— Ладан — это в церкви, что ли?

— В том числе.

Нина Петровна хотела еще что-то спросить, но дверь открылась, впуская молодую женщину с коляской. Леночка кивнула на свободное кресло, и та, усаживаясь, зашуршала пакетами.

— Не останавливайся, — велела Нина Петровна. — А то я любопытная, помру сейчас от нетерпения.

— Он спросил: «А в этом лесу есть горка, заросшая белыми цветами?» — просто чтобы подыграть. «Белыми цветами таволги?» — переспросила она, и помолчав минуту, ответила — Да. Я чувствую запах меда с терпкой дубовой корой».

— И он поверил? — удивилась Нина Петровна.

— Он хотел поверить.

— Ну, и?

— Они до ночи просидели на полу, открывая и закрывая флаконы. Он старался угадать аромат по ее рисункам, которые она раскладывала перед ним и быстро меняла местами.

— Как наперсточник что ли? Я помню у нас во втором подъезде жил такой умелец. Крутил-крутил, да сам и проигрался.

— Да, — кивнула Леночка, — Как наперсточник, точно.

— Когда он ошибался, а ошибался он почти всегда, она смеялась и доставала другие стекляшки с розовыми, изумрудными и янтарными жидкостями.

— Как в детстве, — неожиданно мягко сказала Нина Петровна. — У меня сестра была, мы в карты играли на щелбаны. Вот всегда она жульничала. Но смешно было.

Леночка улыбнулась.

— Хотите такой же финал, как в прошлый раз? Со счастливым концом?

— Хочу, чтобы без соплей, — строго сказала Нина Петровна. — Но интересно.

— Хорошо, — сказала Леночка, — тогда слушайте дальше.

— Ей нравилась эта игра, пока руки не нащупали небольшой флакон из темного, почти черного стекла с тяжелой золотой крышкой. Жидкость внутри казалась бордовой — густой, как старая кровь. Она сжала флакон в ладонях.

— Этот аромат меня тревожит, — сказала она.

— Почему? — он почувствовал, как изменился ее голос.

— Я не могу его нарисовать. Вижу только вспышку. Он прячется, не хочет быть разгаданным.

— Что же это за аромат?

— Ладан, смолы, благовония. Сложный, многослойный. Раскрывается не сразу. С ним нужно подружиться, чтобы понять.

— У меня от запаха хлорки в бассейне голова болит, — сказала молодая мама из соседнего кресла. — Но стараюсь не пропускать. Сегодня вот тоже собираюсь. Леночка, я до одиннадцати пройду?

— Конечно, — ответила Леночка, — мы с Ниной Петровной уже заканчиваем. Так, на чем я там остановилась? Ага, вспомнила.

— Она отвернулась и долго молчала, поглаживая стекло, — продолжала Леночка. — Он спросил: «Можно посмотреть?» Она разжала пальцы. «Хочешь, разгадаем его вместе?» — предложил он. «Разве это возможно?» — «Конечно. Я же разгадал тебя, когда увидел впервые».

— Ну вот, — удовлетворенно заметила Нина Петровна. — Нормальный мужик, поддержал.

Леночка ловко отделила прядь и звякнула ножницами. Ее рука взлетела, и застыла, как дирижерская палочка.

— И? — протянула Нина Петровна, наблюдая в зеркало за Леночкой.

— И она обвила его руками и прижалась так сильно, что он почувствовал ее сердцебиение.

— Сейчас эротика что ли ваша начнется? — недовольно протянула Нина Петровна, — Ну, и что потом?

— А потом она открыла флакон. И от него начал подниматься туман. Он заволакивал этажерку, кресло, окно — всё становилось зыбким, ненастоящим. Сквозь дымку скользнула тень совы, и они, приняв приглашение, закружились в потоке золотого света.

— Совы — это к чему? — насторожилась Нина Петровна. — К плохому?

— Всякое бывает, — заверила Леночка.

— Туман рассеялся так же внезапно, как появился. Они стояли босиком на влажной земле. Вокруг поднимались высокие сосны с рыжими стволами и папоротники в человеческий рост. Где-то рядом плескалась вода.

— Это сон? — спросила молодая мама, притихшая в своем кресле.

— Она не знала, — ответила Леночка. — Он увидел ее в светлом прозрачном платье. На плече висела холщовая сумка с вышитыми цветами. «Там рисунки», — сказала она и улыбнулась.

— Красиво, — вздохнула мама. — А я в декрете уже год в одном халате хожу.

— Все мы в одном халате, — успокоила ее Нина Петровна. — Не мешай, дай дослушать.

— Они вышли к озеру. Оно лежало перед ними, как огромное выпуклое зеркало, обрамленное берегами. Вода была такой прозрачной, что, казалось, видишь дно. Но это ощущение было обманчивым. Гладь оставалась неподвижной, и лишь у самого берега легкая рябь накатывала на песок.

На берегу росло высокое дерево с мощным стволом, напоминающим древнего ящера. Ветви поднимались к небу гибкими линиями. Она подошла и прислонилась щекой к стволу — дерево оказалось гладким и теплым. Ветви дрогнули и потянулись к ее макушке.

— Мне всё здесь знакомо, — прошептала она и почувствовала, как защемило сердце.

— Что значит «защемило»? — не выдержала Нина Петровна. — Откуда? Только ж хорошо всё было. Боль там у них какая-то сердечная. Пороху не нюхали.

— «Ты слышишь?» — спросила она. Он прислушался. Тишина где-то далеко отозвалась криком птицы. «Голоса», — сказала она завороженно. «Нет, я ничего не слышу». Она посмотрела на озеро. У самого берега покачивался цветущий лотос.

— Лотос — это хорошо, — уверенно сказала молодая мама. — Лотос — символ чистоты. Я где-то читала, что в бутон Лотоса засыпают зеленый чай, завязывают и оставляют на ночь. Он хорошо тонизирует, утоляет жажду и дарит ощущение свежести.

Леночка усмехнулась и продолжила.

— Она скинула платье и, и как завороженная, шагнула в воду. Вода коснулась щиколоток, потом поднялась до колен, потом обернула бедра и грудь прозрачной ледяной тканью. Она оглянулась и посмотрела на него.

В кресле у окна кто-то всхлипнул. Леночка обернулась — там сидела женщина в сером пальто, которую она не сразу заметила. Женщина сжимала сумочку, лежащую на коленях, и смотрела прямо перед собой.

— Извините, — сказала она, поймав взгляд Леночки. — Я не хотела вас напугать. Я просто сижу, жду своей очереди. Вы продолжайте, пожалуйста.

Нина Петровна оглянулась на женщину, хотела что-то сказать, но передумала и только махнула рукой:

— А он что? Что он-то? — торопила ее Нина Петровна.

— Он пытался ее окликнуть, но она не слышала его голоса. Когда она нырнула, вода стала убывать, оголяя дно — глубокие трещины и серые потрескавшиеся камни. Он побежал за ней и провалился в вязкую глину.

— Господи, — выдохнула молодая мама и прижала ребенка крепче. Ребенок завозился, захныкал. — Тише, тише, это просто сказка.

— По-моему, неплохо? — спросила Леночка у Нины Петровны, посмотрев на нее через зеркало.

— Мне тут справа еще немножко убери, а то асимметрия какая-то, — проинструктировала Нина Петровна. — Давай, рассказывай до конца. А то я теперь до ночи думать буду.

— До конца долго, — предупредила Леночка. — Там еще на часа два.

— А можно покороче? — спросила молодая мама, укачивая ребенка.

— Не надо короче. Времени полно, — вмешалась Нина Петровна, — Ну, что застыла, продолжай.

— Хорошо, — ответила Леночка.

— Она вынырнула там, где была ночь. На небе висела полная луна, перекинув между берегами серебряный мост.

— В точку, — не удержалась женщина в сером пальто. — Все так и было.

Леночка посмотрела на нее с удивлением и продолжала:

— У самого берега теплился огонь. Крик совы — и из-из языков пламени показались нимфы. Они обступили ее — в их движениях было жадное, бесстыдное любопытство. Одна, самая юная, подошла первой, коснулась ее тяжелых от воды волос, вдохнула аромат, рассмеялась и позвала подруг.

— Чего им надо-то? — насторожилась Нина Петровна.

— Когда сова прокричала второй раз, нимфы расступились, и из тени леса вышла молодая женщина. Она не была похожа на них — белое одеяние ниспадало до земли, волосы собраны в тяжелый узел. Она подняла руку — и шепот прекратился. Лес замер, вода перестала плескаться. На женщину упал лунный свет, и она заговорила.

— Стихами заговорила? — оживилась Нина Петровна. — Люблю, когда стихами.

— Можно и стихами, — ответила Леночка, и на секунду закрыла глаза.

Если окажешься Древом в полночь Гекаты,

Запахи станут глазами твоими, границу

Между мирами закроют седьмою печатью.

— О, как. Прямо сходу стихами чешет, — восхитилась Нина Петровна. Прямо как Овриди — у меня старший внук недавно вслух читал. Внеклассное чтение у них там такое — ничего не разберешь.

— Не «Овриди», а Овидий, — поправила Нину Петровну женщина в сером пальто.

— Подумаешь, интеллигенция тут нашлась, — возмутилась Нина Петровна.

— А Геката — это богиня такая? — спросила молодая мама.

— Богиня магии и перекрестков, — сказала Леночка.

— «Я согласна!» — закричала она. Нимфы подхватили ее и повели.

— А на что согласна-то? И куда повели? — продолжала допытываться мама.

— Ей предложили дар – познать ароматы. Но если примет его — превратится в дерево. И она выбрала путь познания, — объяснила Леночка.

— Значит она со своим мужиком больше не увидится что ли? — не унималась Нина Петровна.

— Пока не знаю… Сделаем вот как — если он узнает ее в новом облике, то она снова станет собой. Да, все верно. Именно так. Он сказал, что разгадал ее с первой встречи, значит и сейчас получится. Так думала она, когда делала выбор.

— Вот все вы, девки, такие – и на елку и вообще, как говорится, — Нина Петровна хотела покачать головой для большей убедительности, но услышала звук ножниц, ровняющих «затылок», и замерла.

— Перерыв, — объявила Леночка. — Нина Петровна, все, вам под фен.

— Да ну тебя, — рассердилась та. — На самом интересном месте. Ты специально, что ли?

— Я вообще-то работаю.

Нина Петровна, ворча, пересела под фен. Молодая мама достала телефон и начала что-то быстро печатать.

— Сильно торопитесь? — спросила Леночка.

— Ничего, я маме пишу. Завтра схожу в бассейн, пусть не приезжает сегодня.

Женщина в сером пальто не шевелилась. Она сидела всё так же неподвижно, сжимая подлокотники, и смотрела в одну точку.

— Вам воду принести? — забеспокоилась Леночка.

— Нет, спасибо. Я... — женщина запнулась. — У вас богатое воображение. Живой рассказ. Я прямо вижу всё.

— Это она умеет, — крикнула Нина Петровна из-под фена. — Я из-за нее уже три раза стриглась там, где не надо. Хожу только к ней, хоть и далеко.

Леночка улыбнулась, выключила диктофон и села передохнуть. Ровно через десять минут она уже снова была на ногах – протирала ножницы, закрывала шампуни и доставала чистые полотенца.

— Ну, что, идем дальше? — спросила она.

— Ага, — кивнула молодая мама и села в кресло. — Я уже маму заинтриговала. Придет к вам на следующей неделе. Ей краситься пора.

Леночка щелкнула кнопкой диктофона и продолжила рассказ. Или притчу? Она пока не решила.

— Женщина ступала впереди, нимфы следовали за ней, неся глиняные сосуды, сухие травы и золотую чашу с листьями оливы. Они взялись за руки и замкнули круг, двигаясь плавно, едва касаясь земли. Одна нимфа опустилась перед ней на колени, наклонила сосуд — и на ноги пролилось молоко. Другая подошла с ветвью мирта, окунула ее в золотую чашу и окропила с головы до ног.

— Прямо как в нашем салоне, — хихикнула молодая мама.

— Сказала тоже, ты в магазин-то когда ходила? Молоко знаешь какое дорогое? — выкрикнула Нина Петровна.

— Женщина принесла к костру священные травы, и прежде, чем бросить их в огонь, снова заговорила стихами. Голос её звучал теперь тихо и певуче, и разносился эхом по древнему лесу.

Запахи — врат отворение между мирами.
То, что вдыхаешь — запомни, как ключ, как примету.
Слияние их приведет к аромату забвенья.

— Забвение — это как? — нахмурилась мама. — Это смерть, что ли?

— Не совсем, — ответила Леночка и задумалась.

— Первым в огонь полетел ладан. Терпкий и горький, он был древнее богов. Следом за ладаном пришла мирра — сладкая и тягучая. За миррой последовал священный стиракс, и горьковато — пряный шафран.

От его едкого дыма защипали глаза, и сквозь навернувшиеся слезы она увидела, как в клубах дыма проступают тени — это ушедшие души кружили рядом, наблюдая за таинством.

Последним, легкий, как сон, в пламя упал лепесток девственной Розы — самый печальный дар, знаменующий прощание с любимым, которого она, познав ароматы, должна была забыть навечно.

— Роза — печальный? — удивилась мама. — А я думала, роза — это любовь.

— Вдохнув аромат забвения, она почувствовала тепло, поднимающееся от земли. Почва под ногами начала расступаться, и из пальцев ног вглубь потянулись тонкие живые нити. Они проникали в прохладную влажность, цеплялись за камни, обвивали корешки других растений. Кожа твердела и покрывалась трещинами, руки и волосы превращались в тонкие тянущиеся к небу ветви.

В салоне стало тихо. Даже фен перестал гудеть — Нина Петровна выключила его, чтобы лучше слышать.

— Когда жар коснулся лица, губы ее онемели. Тень от крыльев совы скользнула по лицам нимф, и это было последнее, что увидели ее глаза, прежде чем тонкая кора затянула их.

— А он? — спросила женщина в сером пальто. — Что стало с ним?

— Он сидел под деревом, прислонившись спиной к стволу, и смотрел на высохшее озеро. Солнце и луна сменяли друг друга быстро — время там текло иначе. Он обхватил колени руками и просто ждал.

— Чего ждал-то? Девку спасать надо, а он сидит себе, как ни в чем не бывало — снова возмутилась Нина Петровна.

— Наверно он не знал, как ее спасти, — предположила женщина в сером пальто.

Леночка отложила расческу и посмотрела в окно. За стеклом стемнело, хотя был только день.

— А за его спиной, в глубине ствола, по тонким капиллярам поднималась влага, которую корни качали из земли. Сок поднимался вверх, к ветвям, к листьям, превращаясь в аромат — в то единственное, что она могла теперь слышать. Там, где его лопатки касались ствола, она чувствовала слабые токи.

— Боже, — прошептала молодая мама, — Так она что, стала тем самым деревом, у озера? Где она его оставила и прыгнула в воду?

— Да, — ответила Леночка.

— И что же он? — повторила вопрос женщина в сером пальто.

Леночка молчала.

В салон заглянула администратор, удивилась тишине и на цыпочках ушла обратно.

— Тогда он достал ее рисунки, — продолжала Леночка. — И увидел, что они дышат — каждым штрихом, каждой тенью. Деревья, травы, звери с человеческими глазами — всё это было ее миром. Он достал из сумки карандаш, и нарисовал огонь. На том рисунке, где было дерево с женским ликом.

— И что было дальше? — спросила женщина у окна, и ее лицо еще больше помрачнело.

— В ту же секунду рядом полыхнуло, обожгло руку горячим пламенем, и из-за леса донесся долгий протяжный вой.

Он развел костер и впервые согрелся. Потом посмотрел на сову на рисунке, и дорисовал туловище и крылья. Несколько штрихов — и она взметнула над ним, закружилась и села на нижнюю ветку дерева. Он подошел близко, но сова не улетала. Она смотрела на него живыми глазами, и ему впервые за долгое время захотелось с кем-нибудь поговорить.

— Он оживлял ее рисунок? — уточнила молодая мама.

— Похоже на то, — ответила за Леночку Нина Петровна.

— У него не получится, — сказала женщина в сером пальто, и горько улыбнулась.

— Он с совой разговаривать-то собрался? — снова раздался громкий голос Нины Петровны.

— С совой, — ответила Леночка.

— А зачем с совой-то? — не унималась Нина Петровна.

— Потому что, больше разговаривать было не с кем… — печально произнесла женщина в сером, — Леночка, прошу вас, продолжайте.

И Леночка продолжила.

— Он рассказал сове, как попал сюда, как исчезла та, которую он любил, как он тоскует, как устал находиться в мире, в котором ничего не понимает. Сова слушала его сбивчивую речь, а когда он закончил — вспорхнула и скрылась за черным пологом леса.

— И всё? — разочарованно протянула Нина Петровна.

— Нет, — сказала Леночка, — не всё.

— С тех пор он каждую ночь добавлял новые штрихи — и они превращались в мотыльков, летящих на пламя. Он заполнил озеро водой, и запустил туда светящихся рыб. Образы отвечали ему, но он по-прежнему не знал, как ее вернуть.

— А она? Она чувствовала? — поинтересовалась молодая мама.

— Она чувствовала каждое прикосновение карандаша. Но она не могла ему ответить. Она ждала, что он дотронется рукой до ее ветвей, до ствола, и узнает.

— И долго это длилось? — спросила женщина.

— Годы. Потом тысячелетия. Он видел, как умирает дерево — сначала замолкли птицы в кроне, потом пожелтели и осыпались листья, потом ствол начал покрываться бледным лишайником, словно саваном.

— А он всё сидел под ним и рисовал что ли? — Нина Петровна потеряла интерес к Леночкиному рассказу и снова включила фен.

— Все так, — ответила Леночка.

— Зачем? — спросила женщина в сером пальто.

— Не знаю, — честно ответила Леночка. — Наверное, потому что понял, что никогда не знал ее по-настоящему. Он хотел разгадать, хотел быть рядом.

— А дальше? Что было дальше? — На глазах женщины в сером пальто навернулись слезы.

— Когда дерево превратилось в скелет древнего ящера, он нарисовал грозовые тучи. Молнии сверкнули одна за другой, оставив на рисунке рваные линии. Они ударили в сухие ветви. Дерево надломилось и рухнуло на землю.

— Он ее убил? — ахнула мама.

— Он не знал, что это она, — пояснила Леночка.

— Когда огонь коснулся ствола, ему показалось, что дерево плачет. В этом безмолвном крике было столько боли, что у него сжалось сердце. Тогда он разозлился на себя, на ту, что оставила его, на весь мир, и зачеркнул тучи. Потом он зачеркнул звезды, отражающиеся в озере. Зачеркнул сову. Зачеркнул само озеро. Зачеркнул костер.

— И ушел? — спросила женщина в сером пальто.

— Да, ушел, разорвав рисунок в клочья, — поставила точку Леночка.

Нина Петровна молчала. Молодая мама смотрела на свои руки. Женщина в сером пальто сидела неподвижно — по ее щека текли слезы.

— Теперь всё? — наконец спросила Нина Петровна.

— Теперь всё, — сказала Леночка и нажала кнопку «стоп» на диктофоне.

— А почему он так сделал? — спросила молодая мама.

— Потому что понял, что ее больше никогда не будет… рядом. — ответила Леночка.

— Странная какая-то история, — буркнула Нина Петровна, но в ее голосе не было осуждения.

— Да уж, — ответила Леночка. — Пройдите к администратору на оплату.

К обеду Нина Петровна ушла, превратившись в даму с идеальным каре. Молодая мама укатила коляску, пообещав привести маму — «тоже послушать». А женщина в сером пальто всё сидела в кресле у окна, хотя ее давно позвали.

— Вы ко мне? — спросила Леночка, закончив с последней клиенткой.

— Я... — женщина помялась. — Я вообще-то записана на стрижку. Кончики подровнять. Но я, кажется, весь день тут просидела… просто так.

Леночка посмотрела на нее внимательнее. Лет сорок, усталые глаза, аккуратная, но какая-то стертая внешность — такие женщины становятся в толпе невидимыми.

— Садитесь, — Леночка улыбнулась и указала на кресло. — Подровняем ваши кончики.

Вечером, когда последняя клиентка ушла, а инструменты были продезинфицированы и аккуратно сложены в ящике, Леночка выключила свет. Она накинула пальто, взяла сумку и, сжимая в кармане диктофон, вышла на улицу.

Зайдя домой, Леночка первым делом прошла к столу и включила ноутбук. Она открыла почту, и убедилась — писем нет. Только спам и рассылки.

Потом она пролистала вниз папку «Отправленные». Там, недели две назад, затерялось письмо с вложением: «Рассказы Елены Прошиной».

— Ну конечно, ответа нет, — сказала она шепотом, и сжалась в кресле, обхватив колени.

Обида на книжное издательство длилась недолго. Вместо нее пришло знакомое, навязчивое желание — писать. Снова и снова.

Она открыла новый документ и включила диктофон.

«Она переехала к нему в середине апреля», — пальцы застучали по клавиатуре, и Леночка не заметила, как наступило утро.

Утро встретило ее противным дождем. Подходя к салону, Леночка уже издалека увидела женщину. У дверей «Лаванды». Ту самую, в сером пальто.

Леночка кивнула ей, сделав вид, что не удивилась.

— Здравствуйте... Вы ко мне? Забыли что-то?

— Здравствуйте, Леночка, — женщина улыбнулась виновато. — Нет, я не записана. Я... вчера прослушала ваш рассказ. И не могла не прийти.

Леночка открыла дверь.

— Хотите, запишу вас на маникюр?

— Нет, я не за этим. — Женщина помялась, сжимая в руках ремешок сумки. — Скажите, а где можно почитать то, что вы рассказывали?

Леночка почувствовала, как краснеет.

— Понимаете, это не опубликовано. Я просто сочиняю для себя. Для клиентов. Отправила в одно издательство, но... — она махнула рукой. — Тишина.

— А можно мне почитать? — тихо спросила женщина. — Я заплачу, если надо.

— Да что вы, — смутилась Леночка. — Я могу выслать на почту. Когда будет готово. Только... зачем вам это?

Женщина опустилась в то самое кресло у окна.

— Потому что это моя история, — сказала она.

— В смысле? — Леночка застыла в изумлении.

— Пока вы рассказывали про нимф, про дерево, я думала про себя. Видите ли, мы с мужем очень старались завести ребенка. Что только не пробовали, но нет. Ничего не получилось.

В салоне повисла тишина.

— С тех пор я как-то отдалилась от него, и замолчала, — продолжала женщина. —Стала как ваше дерево. Корни в землю, руки-ветви, а внутри пустота. Муж пытался меня расшевелить — психологи, выставки, путешествия. А я ничего не чувствовала. Совсем. А год назад он устал искать меня в этой моей пустоте. И ушел. Оставил меня одну. Внутри этого дерева.

Она подняла блестящие от слез глаза, и посмотрела на Леночку.

— Но это не главное, — поспешила она успокоить.

— Главное, что вчера, когда я сидела здесь и слушала, мне впервые за много лет захотелось купить духи. Те самые. Из черного стекла, с золотой крышкой. После салона я пошла в парфюмерный, и нашла похожий флакон — древесно-смоляной.

Она секунду помолчала и продолжила с воодушевлением.

— И знаете, я пришла домой, открыла его, вдохнула... и мне захотелось рисовать. Вы представляете, Леночка? Я и рисовать? Я взяла карандаш, лист бумаги и закрыла глаза. И знаете, что я увидела?

Леночка смотрела на женщину и чувствовала, как по коже бегут мурашки.

— Я увидела букет цветов – тех, что ваша женщина в белом кидала в огонь. Ведь что здесь интересно, Леночка? Все цветы, которые вы сходу упомянули — сильнейшие афродизиаки. Вы слышите, Леночка? Понимаете, о чем я пытаюсь вам сказать?

— Аромат, который ваша героиня хотела познать, это не аромат забвения, это — аромат любви.

Леночка молча смотрела на женщину. Она была потрясена.

— Как вас зовут? — спросила Леночка.

— Простите, я не представилась, Марина, — ответила женщина в сером пальто.

— Очень приятно, Марина.

«Я пришлю вам рассказ сегодня же», — сказала Леночка твердым голосом.

Через два дня Леночка обновила почту. В папке «Входящие» висело непрочитанное письмо: «Ваша рукопись. Издательство "Серебряный мост"».

Сердце бешено застучало, и Леночка кликнула по ссылке.

«Уважаемая Елена Прошина! Ваш рассказ прочитан. Редакция впечатлена визуальностью образов и глубиной эмоционального воздействия. Мы бы хотели предложить вам сотрудничество...»

Леночка зажмурилась, потом открыла глаза и перечитала снова. Взгляд упал на подпись.

«С уважением, зам. главного редактора, Марина Ветрова».

Она схватила телефон и набрала администратора:

— Лель, слушай, глянь фамилию той женщины в сером. Которая на прошлой неделе приходила, я ее не записывала.

— Сейчас, минуту... — в трубке зашуршали страницы. — А, вот. Ветрова Марина Сергеевна. У нее стрижка была. А что?

Леночка медленно опустилась на пол.

Ветрова. Марина. Женщина, которая была ее деревом. Которая вдохнула аромат любви и захотела рисовать. И от которой теперь зависела вся ее жизнь.

На следующее утро, ровно в половине девятого, Леночка уже раскладывала ножницы, перебирала шампуни и полотенца. В салон вошла Нина Петровна, и без приглашения устроилась в кресле.

— Ну, Леночка, давай, — сказала она, доставая телефон. — Соскучилась я по твоим историям. Что там у тебя сегодня?

Леночка улыбнулась своему отражению, поправила диктофон и начала ровным, дикторским голосом:

— Каждый вечер она смотрела в окна напротив. Там жил мужчина, который никогда не задергивал шторы. Он читал книги, пил чай, иногда подолгу стоял и смотрел на город. Она придумала ему имя, профессию, характер и однажды чуть не вскрикнула, когда столкнулась с ним в лифте...