Рассказики

Гуцулочки и ромалы

Отворяя утром дверь, я громко поздоровался: «Привет, ромалы!» — и мне, конечно, никто так и не ответил — все ушли с головой в своё программирование. Да и среди программистов, как я знал, цыгане встречаются крайне редко, если они вообще там, среди них, есть. Но я не теряю из-за этого бодрости духа и, проходя мимо стола Катеньки Коган, негромко, но с выражением пропел: «А где твой дом, гуцулочка? Карпаты!..»

Она в ответ только хмуро зыркнула на меня из-под своих чёрных, как смоль, бровей и отвернулась, будто бы взять чашку с кофе.

Тогда мне оставалось ещё одно. Подойдя к столу нашего шефа и закатив глаза, я голосом Вия прогудел: «Чу, здесь русский дух, здесь Русью пахнет!».

Наш Мотя Бронштейн поднимает на меня два умных своих глаза и с лёгкой грустью говорит: «Идите уже, Гольдштейн, работайте." - а потом для пущей убедительности прибавляет Мы с вами не у вас в Питере, на Мойке».

И тут мы с ним оба, не сговариваясь, как по команде, поворачиваем головы в сторону наглухо закрытого, по случаю работы кондиционера, окна. Чтобы ещё раз насладиться сквозь хорошо вымытое стекло чудесным видом древнего, как Моисеев закон, Средиземного моря.

Сказ про то, как... Да просто Сказ

По муромской дороге везли печь с Ильёй Муромцем. А сидел он на этой печи не слезая тридцать лет и ещё три года. Везли его в город Муром, чтобы там он прилюдно с печи той слез и стал бы удаль свою молодецкую показывать. А то уже и дороги все в городе Муроме поизносились, и торговля с ремёслами встала, и народец муромский стал от скуки да от безделья попивать.

Но вот случилась по дороге той беда! Перевернулась та телега на какой-то кочке окаянной. И Илья наш Муромец вместе с печью своей лежит с тех пор где-то там, под Муромом.

Лежит и всё ждёт, когда же его поднимут? Но таковых смельчаков пока, увы, не находится.

Карантин

(Из объяснительной записки ответчика по случаю поступившей жалобы на словесное оскорбление).

Кара — это же мой знакомый! Имя его такое. Он армянин. Мы с ним раньше, бывало, часами могли разговаривать и песни пели армянские. Армянского-то я не знаю, но могу очень даже душевно подтянуть, если особенно на длинной ноте. А месяц тому назад я познакомился с Валентином, ну, и стал с ним больше времени проводить... А Кара-то, конечно, давай меня ревновать к нему, к Валентину то есть. Он, Кара, заикается и от волнения никогда его имени выговорить точно не может. У него только последний слог хорошо получается: «-нтин». А как скажет он «-нтин», так расстроится и в себя уходит, и может так часами один оставаться. Ну вот я и прозвал его в шутку — «Карантин». А что, нельзя, что ли? По дружбе ведь...

Воробей

Когда я жевал свой пирожок, сидя в сквере на скамейке, ко мне подлетел воробей. Я не люблю драться и поэтому только самую малость пригрозил ему, сказав, как можно строже: «Вора бей!» Но воробей, похоже, не понял и продолжал скакать под скамейкой, прямо возле моих ног.

Тогда я подумал, а за что мне его, собственно, бить? Ведь он у меня ещё ничего не украл.

И тут по дорожке прямо мимо моей скамейки, вижу, идёт симпатичная девушка. Разглядывать её я, конечно, не стал — неудобно, но и есть при ней свой пирожок тоже как-то неприлично. Тогда я положил его рядом, а сам сделал вид, что любуюсь каштаном, росшим поодаль.

И вдруг из-за кустов, откуда-то сзади, выскакивает большущая лохматая дворняга и хватает мой пирожок!

От неожиданности я сразу забыл и про каштан, и про девушку, вскочил и, что было мочи закричал: «Держи собаку!». Но куда там! Всё напрасно. Никто даже с места не тронулся. Только девушка поспешила пройти своей дорогой дальше.

Странно... Но после этого случая так никто и не стал называть собаку «держисобакой», хоть я и кричал изо всех сил. Но ведь кто-то же впервые крикнул на воробья «Вора бей!» и у него получилось!

На пике

Больше всего на свете Макар любил творить. Он до того любил это дело, что не пропускал ни одного удобного случая. Обычно начиналось у него всё это на кухне, где он ставил перед собой стакан. А покончив со стаканом и потом со всей бутылкой, он сразу же начинал творить.

Он творил с такой силой и так самозабвенно, что ближайшие к нему слушатели, соседи, поотшибали себе все руки о батарею. А после третьего звонка в полицию, как правило, наступал антракт до следующего представления.

Но однажды, когда перерыв этот затянулся, и когда обеспокоенные соседи стали расспрашивать жену Макара, где он и что он, она им на то отвечала, что Макар на «пике». А на каком пике, не уточняла. Но все и так прекрасно понимали, что Макар сейчас на пике своего творчества.

Кукыш, или Кыш, кукушка!

(Вернейший способ, основанный на старинных рецептах, продлить себе долголетие.)

Если хочешь продлить себе долголетие, следуй, как можно точнее, этому рецепту. Дождись ясного летнего дня и ступай в лес. Там внимательно оглядись и найди укромную полянку. Встань на этой полянке точно посередине и стой так до тех пор, пока не услышишь кукушку.

Как только услышишь её голос, спроси: «Кукушка, кукушка, сколько мне ещё жить?»

После этого сразу же начинай считать. Помни, что одно «ку-ку» идёт за год.

Если вещая птица отсчитает тебе столько, сколько тебе и не надо, низко поклонись ей до земли и скажи ласково: «Спасибо тебе, матушка кукушка, за доброту твою». Покрой голову шапкой, если она у тебя есть, и спокойно ступай восвояси. Живи теперь до глубокой старости и радуйся.

Если же кукушка осерчает на тебя и рано остановится, поступи следующим образом. Сожми руку в кулак, просунь большой палец между средним и указательным, протяни в сторону вещуньи и скажи ей, без злобы, но убедительно: «Кукыш тебе!»

Затем, не оборачиваясь, ступай домой и живи до глубокой старости столько, сколько хочешь.

Боб по прозвищу Бобслей

Боб, как все это знают, всю жизнь свою работал барменом. Не в ресторане, а так, в одном из маленьких придорожных кафе. И когда в его городке случился слёт любителей пива, то в каждом кабачке и в каждом кафе начались каждодневные соревнования — кто его больше выпьет.

И очень скоро обнаружилось, что везло больше тем, кому Боб наливал в кружку побольше пены. Поэтому немудрено, что самые сметливые из участников стали ему подмигивать и всяческими знаками просить, чтобы пены было побольше. Бобу пены было не жалко. Он за время соревнований так наловчился и привык к такому розливу, что даже после их окончания лил в кружку одну только пену.

Так что теперь, если кто-то заходит к Бобу выпить пива, он уже с порога перво-наперво кричит ему: «Боб, пену-то слей!»