РасСказки для взрослых

СИЛА ДУХА

Антошка, хотя, простите, уместнее будет звать Антон, этот малец был не по годам серьёзен и рассудителен. Он не любил суету, не любил дела «абы как». А ведь ему было только десять лет. Возможно, сказывалось то, что он часто был за старшего мужчину в семье. Отец работал вахтовым методом и по пол года проводил на северах. А мама много времени отдавала заботе о детях, поддерживая при этом в доме уют и порядок. Кроме Антона в семье росли ещё младшие близнецы — сестренка егоза, и такой же шебутной братишка. Мама с этими непоседами только и могла, что крутиться, как белка в колесе. Выходных у мам не бывает. А из помощников обычно только старший Антон.

У малышей как раз настал самый сложный период — познание Мира. Антошка, тогда, беспечно крутясь вокруг уставшей мамы, заметил в её прическе пару седых волос. Его это напугало, как током прошибло. И тут же бросились в глаза мамины морщинки сеточкой вокруг глаз, и у рта, и понуро опущенные плечи, и бесконечная усталость в глазах. С того дня, всё своё свободное время он стал проводить помогая маме. Где, по дому дела поделает, где, с младшими. Гулял с ними, читал им, или просто, играл, давая маме время на отдых. И с радостью отметил, что мама снова начала чаще улыбаться, расправились её плечи, засветились глаза. Ему стало очень приятно от таких перемен. Ведь он важный член семьи, заботится о маме и младших. В доме есть мужчина, пусть, пока не такой взрослый, как папа.

Сегодня для Антона был самый главный летний день — мамин День рождения. Поэтому, ещё с вечера Антон насобирал и припрятал букет полевых цветов. Их он ночью поставил маме на стол в банке с водой. Вазу брать побоялся. Могла заметить пропажу и спросить. Но страшнее было неосторожно разбить такую хрупкую вещь. Какой тогда праздник.

Маму цветы и в банке с водой обрадовали неимоверно. А ещё и открытка поздравительная удивила красивыми строками переписанных стихов. Вот и был утром Антон разбужен поцелуями и объятьями счастливой мамы.

Позавтракав, он торопился прибрать в доме и намыть полы. А после, в магазин. Ехать решил на велике, чтобы быстрее вернуться и дальше помогать с ребятнёй. С ними, какая готовка и дела?

К вечеру именинница ждала в гости подруг и друзей. Папы, вот жалко, не будет. С ним мамины глаза больше сияли бы счастьем и нежностью. Но звонком отец поздравит маму обязательно, в этом Антон не сомневался.

Сделав дела, получил от мамы список покупок, деньги и поехал. Магазин был не далеко, всего через парк, но ехать всегда интереснее! Какой мальчишка не любит кататься? Это же, словно лететь вольной птицей!

Сейчас, правда, Антон не летел, путь его пролегал по людной улице. Ехал он по не очень широкому тротуару, а папа учил его уважать всех участников движения. Вот и смотрел Антон внимательно. Хотя, народу ещё было не очень много. День только вступал в свои права.

До заветного магазина осталось свернуть за угол. Велосипед Антону нравился. В нем даже можно было переключать скорости, а на руле горела фара. Но сейчас она отключена — белый день на дворе, видно всё и всех. Вот уже угол, налево и…

Внезапно, тишину улицы маленького городка буквально разорвало от мерзкого визга мощных шин по асфальту и взрыка мотора. А серая стена углового дома приняла на себя удар, растирая металлической кляксой шумную машину по своей поверхности, чтобы было не повадно ездить по людским тротуарам.

Мальчишку на велосипеде, при этом, не заметили ни мощный авто, ни стена. Слишком малы были эти оба фактора, по сравнению со скоростью и мощью, первого, и каменной упёртостью, последней.

Скрежет, грохот и чей-то противный визг на одной ноте, это последнее, что услышал Антон, мамин помощник и опора. Очень уж быстро закрутился калейдоскоп событий: поворот к магазину, и его, вместе с двухколёсным другом впечатало огромным тараном. Страшная боль и спасительная темнота...

*** За 30 минут до этих событий, областной город.

«Ха, не признал! Конечно, я же не на своей тарантайке подкатил. Ща гуднём, город должен знать своих героев, нефиг спать!»

И обитателей сонной улочки заставил буквально подскочить от неожиданности резкий и чужеродный звук клаксона серебристой машины с хищными изящными обводами. А вот тот, на чьё внимание и рассчитывал борзый нарушитель спокойствия, выронил сигарету и, судя по мимике и жестам, выматерил своего кореша. Но тут же, присмотревшись, признал и уже с другим выражением лица подскочил к машине.

— Витюнь, ну ты дал! Я ж чуть не обхезался. Это ведь батина? – уточнил он сев в машину, и благоговейно провёл лишь кончиками подушечек пальцев по кожаному покрытию торпеды.

— Ага! – по хозяйски стукнув по рулю, заулыбался водитель, – Ну, если уж и производить впечатление, то лучше неё и вариков нет. Моя точно не катит.

— И батя тебе так просто её сегодня дал?

— Ну, – было видно, как неприятен этот вопрос Витюне, но врать корешу он всё же не стал. Слишком хорошо тот знал об их отношениях с отцом, – не то что бы дал... В Москве он, до выходных.

— А если Ленка вломит?

Ленка была женой отца. Очередной. С пасынком, в виду не очень большой разницы в возрасте, отношения у них не ладились. Что отца, в сущности, устраивало, даже, более чем.

— Не должна, она занята сегодня, по салонам фритюрится, – привычно передразнил он старую рекламу, подыграв себе и голосом. – Да не ссы ты, обойдётся. Я тихонько, потом помою и поставлю. Не впервой.

И это было верно. Брать тачку отца, он любил. Пускать пыль в глаза, точнее, конечно же, производить нужное впечатление, слишком нравилось молодому оболтусу. Всё, как всегда, за исключением того, что сегодня Витюня был такой смелый от вчерашнего кумара. Точнее, ночи. Четырёх часов утреннего сна, ему не хватило, и все излишества минувшей гулянки с возлияниями были отражены у него на лице и в глазах. Те были шалые, внимание расфокусировано, а движения парня — дёрганные. Но безнаказанность давно отравила этот «организм». А заодно и его дружков, что прятались в тени сынка важного в городе человека. Тот бы не позволил трепать своё честное имя, да и портить реноме сына тоже. Как бы он сам к нему не относился, но другие не моги.

Вот и покатили на предстоящую встречу выпускников весело и задорно. Школа гуляк находилась в области. В город перебрались недавно, и это добавляло куражу. Ехалось легко, с музыкой. Её приходилось перекрикивать, но не делать же тише, в самом-то деле? Витюня скорость любил, жаль, что машина не особо гоночная.

В городок детства влетел лишь немного снизив скорость, внимание было занято хохотом над очередной тупой шуткой. На запрещающий красный на светофоре, и внимания не обратил.

«Нафига тут в Мухосранске светофоры?»

Да и девушку, переходящую дорогу увидел слишком поздно. Высокая скорость, только обострила ситуацию. Витюня запаниковал, мозг не смог адекватно оценить обстановку, и водитель, просто крутанул руль, успев лишь снять ногу с педали газа и уводя машину с дороги, направив её на тротуар, где шли люди и куда перед самым столкновением вывернул мальчишка на велосипеде. Увидев летящий на встречу бетон стены дома, Витёк растерял последние остатки соображения, и даже не успел нажать на тормоз. Тормозили сегодня только неадекватный водила, асфальт, бордюр, подкинувший авто, неровное покрытие тротуара, и крепкий высокий фундамент здания. Реакция пары пешеходов оказалась отличной, они от встречи с капотом увернуться смогли. А у мальчишки на это времени просто не было. Он и принял на себя почти весь удар, оказавшись между автомобилем и стеной. Помог смягчить урон только угол дома , за что ему огромное спасибо. Остальное было против Антона. Не то время, не то место, и тот самый балбес на красный. А ведь мальчик сюда не спешил.

На стену резко брызнуло цветом того самого запрещающего сигнала светофора, поставив на этом происшествии точку. Всё, что могло, уже случилось.

И только визг продолжал звучать в наступившей тишине. Визжала девушка, так и стоящая посреди дороги на пешеходном переходе, и отлично видевшая аварию, и понимающая, что для Антона ничего не обошлось. А кроме неё, судя по реакции людей, этого никто не понимал. Тогда, девушка, смолкла, но лишь для того, чтобы вдохнув, закричать на всю улицу:

— Мальчик! Там же мальчик на велосипеде! Он мальчика раздавил!

Крик ужаса, привёл в движение и тех, кто только старался прийти в себя, разминувшись с авто, и тех, кто вышел посмотреть на причину шума. Все тут же бросились к машине, спасать ребёнка. А кто-то уже вызывал скорую помощь и полицию.

Люди сначала бестолково толпились, не в силах отодвинуть многотонную махину, которая так мешала понять, что же там с велосипедистом. Но быстро включились в ситуацию, скоординировав общие усилия. Со стороны казалось, что они буквально отрывали автомобиль от стены, чтобы освободить искалеченного ребёнка. Первым вытащили и отбросили велосипед. Точнее, искорёженный металлолом. Это и за велосипед можно было принять только по деталям колёс, выверченным, но всё же узнаваемым.

Вдалеке уже выли сирены экстренных служб. Но и окрики тех, кто доставал пострадавшего, и сирены спешащих скорой и полиции, внезапно заглушил нестерпимый и неуместный грохот весёлой музыки, что хлынула из машины. Это Витюня пришёл в себя и пытался вылезти из-за руля, распахнув настежь двери. Мешали ему в этом подушки безопасности. На водителе и пассажире, благодаря им, не было ни царапинки. Даже уткнулись они в них удачно. А вот у маленького велосипедиста таких спасительных подушек не было. Народ сначала опешил от какофонии диких звуков, но тут же продолжил прерванную работу. Мальца надо было освободить как можно скорее. Как раз и скорая подъехала, не замеченная за грохотом музыки.

Бригада врачей, разобрав чемоданы, кинулась было к водителю, но перекрикивая музыку, люди призывно махали от стены дома, привлекая внимание и торопя врача. Как раз получилось достать пострадавшего. Те, кто первыми увидели Антошку, отводили глаза, женщины отойдя заревели, даже смотреть на ребёнка было больно.

Оказывать помощь нужно было срочно, народ расступился, пропуская фельдшера к искалеченному тельцу, в котором не понятно каким образом еще теплилась жизнь.

«Боже, это как же он жив?»

Пронеслось в голове фельдшера, но руки быстро и умело уже что-то пытались сотворить, чтобы стабилизировать состояние мальчишки. А тот вдруг открыл глаза, в которых была боль и понимание случившегося, а ещё… обречённость. Как же страшно смотреть в глаза ребёнку, который понимает и чувствует, что умирает.

— Пожалуйста, – расслышала она слабый голосок мальчика, – сделайте что-нибудь! Мне сегодня нельзя умирать! Не сегодня! У мамы День рождения!

И он снова потерял сознание. Сколько мольбы и муки было в глазах ребёнка! И просил он не за себя! Не — вылечите! А дайте протянуть до завтра! Фельдшер, эта женщина, с железными нервами, та, что работала на скорой уже долгих двадцать лет, сидела и глотала слёзы, не в силах просто вытереть их, руки её были заняты важным. Движение и действия доведены до автоматизма, а душа и сердце рыдали! Стоящие вокруг тоже плакали, мужики отворачивались, прикусывая губы, сжимая от бессилия хоть что-то изменить, кулаки. Слова Антона услышали все, какофонию звуков из машины всё же удалось заглушить. И даже приехавшие полицейские молча стояли отдавая дань мужеству мальчика.

Надежды хотя бы довести ребёнка до больницы у фельдшера скорой помощи было мало, ну не живут с такими травмами. Но она сейчас делала всё, что от нее зависело. Потом скорая летела с мигалками и сиреной до самой больницы.

И только после их отъезда, словно боясь потревожить или сбить коллективную молитву присутствующих, полицейские приступили к исполнению своих обязанностей, переключившись на свидетелей и виновника аварии.

Витюня же всё это время тихо сидел облокотившись на колесо битого авто, и отрешённо курил, пуская колечки в голубое, по летнему безмятежное, небо. Его ещё колотило от выброса адреналина. Но вся тяжесть ситуации доходила до него туго, через вату шалого дуралейства. Главное, с ним было всё в порядке. А другие... Мозг выдавал отрывистые картинки аварии:

«Какую-то чуть не сбил. Помню. Увернулась. Идиотка, не смотрит по сторонам! Ничего бы и не было. А кто-то там, у дома не увернулся значит. Ещё один тупой. Ладно, сейчас подлечат, дальше папик подключит своих адвокатов, заткнёт рты наглым и рьяным поборникам справедливости деньгами или угрозами. И всё разрулит. Конечно, машинку жаль. За это он мне мозг проест. Ну, не убьёт же. Посижу под домашним арестом недельку — другую, и развеются тучи над головой. Всё будет ништяк!»

Ему даже было не интересно, кого он сбил, и что там с пострадавшим. Сожалел о сорванном веселом дне, и разбитой машине. Да он и про дружка своего не вспомнил. А тот, проделав себе путь на свободу из-за сработавших подушек безопасности, поняв лучше своего кореша весь ужас ситуации, уже ехал домой, поймав на параллельной улице тачку и трясясь от впечатлений дня.

***

Приемный покой успел принять мальчишку живым! И это было уже огромная удача. Врачу, немолодой уже Ольге Ивановне, дежурившей сегодня, фельдшер, Пелагея Васильевна передала данные об оказанной помощи, а пока везли каталку в операционную, успела рассказать все обстоятельства аварии, и закончила со слезами рассказом о просьбе мальчика. Ольга Ивановна хоть и крепилась, но слёз тоже не сдержала. Так и колдовали они над ним в четыре руки, готовя к операции, пока мальчик вдруг снова не пришёл в себя. Отыскал глазами врача, а потом узнав фельдшера спросил:

— Семнадцатое?

— Да, – кивнула фельдшер.

— Мне нельзя сегодня. Мама… День её!

— Мы стараемся.

Вдруг включила твердость и заботу в голосе Пелагея Васильевна, и откуда и силы на это взялись?

— Ты держись!, – поддержала Ольга Ивановна. вот, ты в больнице уже. Укольчики вот подействуют, легче будет. Но ты помоги нам!

— Больно. Очень.

— Потерпи, скоро пройдёт.

Буквально просящим тоном всё же закончила Пелагея Васильевна. Но мальчик уже снова отключился.

Женщины переглянулись. Слез в глазах уже не было. Была решимость и понимание, что делать. И оговаривать это было не нужно, обе поняли друг — друга без слов.

— Я сегодня дежурство закончу в двадцать часов, тогда сразу приеду!

— Я на дежурстве до девятнадцати. Едь домой, отдохни, смогу быть здесь до шести утра. Тогда сменишь. Завтра выходной?

— Да. Хорошо, давай так. Если что, телефон знаешь. Звони, приеду, сменю. Там и договоримся после. Завтра Степаныч?

— Ага, объясню. Поймёт. У самого внуки есть. Всё, пойду. Операционная готова. Иван, анестезист, спешит вон уже. Позвоню после.

Дальше была операция. Тяжёлая для всех. Латали везде. Иногда в две или три пары рук. Удивляясь и восхищаясь живучести паренька. И молились, чтобы выдержал ещё, ну ещё, ещё чуток, и ещё и ещё … Минуты сменялись часами. Но и эти часы закончились. Операция завершилась. Пациент жил. Держался за жизнь какой-то соломинкой, ниточкой. Срываясь, но держался.

Ольга Ивановна распорядилась в реанимации поставить между кроватью пациента и окном ширму, и закрыть ролл шторы на окне. И попросила дежурить одну из медсестёр рядом с ним на оставшийся час её дежурства. Ввела девушку в курс дела, сказав, как отвечать пареньку, если он придёт в себя. А после окончания смены осталась возле него сама, отпустив помощницу. Под утро мальчик внезапно опять пришёл в себя, нашел глазами врача, узнал её, и, видно собрав все скудные силы с мольбой спросил одними губами:

— Ещё?

— Да. Ты потерпи! Еще семнадцатое. Потерпи немного! Я помогу тебе.

Силы оставили Антона, и он снова закрыл глаза. А врач, устало опустилась на стул, с которого, оказывается, вскочила. Снова оглядела мониторы, системы капельниц, решая, что же можно сделать ещё.

Дальше утро прошло спокойно. Ребёнок больше в себя не приходил, но жил! А это и было главное.

— Держись! Терпи! Борись!

Приговаривала время от времени шёпотом Ольга Ивановна, глядя на монитор и вслушиваясь в тихое, но стабильное дыхание ребёнка.

В шесть утра её сменила пришедшая Пелагея Васильевна. Пересказала ей ночной диалог и оставила у постели. Сама отправилась домой, понимая, что от усталости нет сил даже для переживания. Но перед мысленным взором застыли глаза маленького мужчины: «Мне нельзя умирать сегодня, мамин день…»

Так и потекли дни двух врачей, с живыми сердцами, что теперь помимо дежурств на работе и домашних дел, делили между собой смены у постели мальчика. Они караулили его жизнь!

Время от времени он приходил в себя, и видел у постели то одну, то другую, а то и обеих. И иногда, даже не дожидаясь его вопроса, они отвечали неизменно:

— Еще семнадцатое число, ты потерпи, Антоша! Нужно ещё потерпеть! Немного ещё!

И он терпел. Он жил. А они глотали слёзы облегчения, от того, что ещё один день отвоевали для него.

Молодой организм, время и лекарства умноженное заботой и мольбами этих двух золотых сердец, креп и восстанавливался.

Вот пришёл тот день, когда обе женщины смогли выдохнуть, глядя на состояние своего пациента. Конечно же, его ждало ещё долгое восстановление, но угроза жизни осталась позади.

Он стал приходить в себя чаще, сил было уже больше, стал вопрошать не только глазами, но и голосом. Даже спрашивал сколько ещё часов ждать. А сегодня, спустя семь дней, вдруг попросил не пускать маму, чтобы не видела его страдающим. Но волнуясь спросил, успокоили ли её, переживал, что останется одна с близняшками. Тогда Ольга Ивановна и отважилась мягко попенять ему:

— Что это ты маму одну с ними оставить решил? Кто ей помогать будет? Вот поправишься и вернешься к ней и малышам.

— Больно очень, – сказал привычно Антон.

А врач уточнила:

— Прямо очень — очень? Как раньше? И не легче?

Антон хотел было сказать: «да», но тут прислушался к себе, и вдруг понял, что не так уж и болит. Лицо его чуть просветлело.

— Нет, легче стало!

— Ну вот, и поправляйся. Скоро уже снова укол сделаем, тогда и ещё легче будет. А завтра тебя в палату переведём, и маму к тебе пропустим. Будешь ждать? Или сказать, чтобы не приходила?

— Конечно, буду! Так я не умру?

— Умрёшь! – удивила ответом доктор, тут же продолжив, – все умрут, но ты лет через сто!

Рассмеялась от облегчения врач, и очень сердечный человек, Ольга Ивановна. И пошла звонить маме маленького мужчины Антона Викторовича. А ещё, своей напарнице, второму ангелу хранителю, Пелагее Васильевне, о том, что их эта долгая и трудная смена закончилась победой жизни.