Рассказы с гор Улиншань

Мы жили в деревне Улин на юго-западе провинции Хунань не одно столетие. Горные склоны, туманы и узкие тропы были нашей крепостью и нашим миром. По семейному преданию, наши корни велись от военачальника эпохи Воюющих царств, который отступил в эти дикие земли после падения своей армии, нашел здесь приют и положил начало нашему роду. Горы сохранили нас, но и наложили свой отпечаток.

Особенность местности, ее удалённость и сложные перевалы, веками диктовали наш путь: многие мужчины в роду, наследуя древнюю профессию предка, шли на военную службу. Они защищали уездные центры, сопровождали караваны через перевалы, служили в местных гарнизонах. Наша фамилия – Ван, что значит «князь» – звучала в этих краях как синоним порядка и защиты. Наш дом в деревне напоминал скромную штаб-квартиру: на стенах висели старые карты и изображения духов-хранителей, а семейные истории были больше похожи на военные хроники.

Всё изменилось с Культурной революцией. Громкие имена и военные заслуги предков в одночасье стали опасным грузом. Мой дед, умный и осторожный человек, первым свернул с проторённой тропы. Он понял, что в новой реальности тишина и незаметность ценнее доблести. Он тайком, под страхом разгрома, стал собирать и прятать старые вещи, которые люди в страхе выбрасывали или готовы были уничтожить: свитки, фарфор, резные детали от разрушаемых родовых алтарей. Он не был коллекционером – он был проводником, спасавшим обломки памяти.

Когда буря утихла, наступила эпоха 80-х. Страна оглядывалась назад, пытаясь собрать разорванную связь времён. То, что делал дед из страха и долга, неожиданно обрело огромную ценность. Мой отец подхватил это дело и превратил его в семейный антикварный бизнес. Из спасителей старины мы стали её знатоками. Наш дом наполнился уже не оружием, а вещами с историей: бронзовыми зеркалами, нефритовыми печатями, потускневшими шёлковыми вышивками. Мы знали легенду о каждом предмете, будто это были карты былых сражений.

Но горы помнили своё. И наш старый дом в Улине, теперь больше походивший на музей, стоял на том же месте. Мы сменили мечи на лупы, но тень прежнего долга, древние клятвы и тихая сила этих мест по-прежнему жили в наших стенах. Я вырос среди этих древностей, слушая два типа историй: отцовские – о подлинности и рыночной стоимости, и деда, – о том, что некоторые вещи нельзя покупать, потому что они уже кому-то принадлежат, и о том, что горы не любят, когда их секреты выносят на солнечный свет.

Мой дед, почтенный Ван Кайсюань, говорил мне: «А-Цзинь (1), когда слышишь клич в горах, никогда не смотри на их вершины».

Первый раз я услышал эту фразу лет в семь. Тогда я не придал большого значения его словам, ведь с малых лет слушал местные сказки и поверья. А какой ребенок не захочет проверить их? О духах Южных гор говорили немало. В нашей деревне жили не только ханьцы, но и выходцы народов мяо и туцзя. Они жили чуть в отдалении, на склоне, обращенном к старому кедровнику, но оттого к ним и было интереснее сбегать после занятий, вместо того чтобы идти домой. Мы с сестрой часто бегали к старушке, бабушке Ляо, слушать рассказы из ее молодости. Поедая цзунцзы, которые пахли не просто клейким рисом, а дымом ольхи и диким перцем и отличались от аккуратных треугольников, что готовила наша бабушка, мы просили ее из раза в раз повторить историю о Потопе. Затем, наслушавшись до мурашек, бежали обратно по скользкой каменной тропке, чтобы помогать старшим. Тогда мы жили одной большой семьей на три дома под одной длинной крышей, и мир казался прочным, как каменный фундамент нашего дома. Мы не знали бед.

Пока не произошло кое-что.

Это случилось поздней весной, когда недельные ливни и промозглые ветра с востока заставляли детвору безвылазно сидеть по углам и скучать. Солнце пробивалось сквозь разрывы в тучах достаточно часто, но это были лишь обманчивые передышки — света едва хватало, чтобы осветить, но не согреть и не просушить белье, которое мать в безнадеге развешивала под длинными карнизами. Воздух был насквозь пропитан сыростью, от которой деревянные стены набухали.

Уже с месяц вся семья стояла на ушах: ожидался приезд какого-то важного чиновника из областного центра, который когда-то консультировался с моим дедом. Несложно было понять, что это было связано с антиквариатом — возможно, оценкой или даже продажей какой-то особой вещи. Мой отец давно перенял дело деда и вместе с младшим братом управлял бизнесом, превратив первый этаж нашего самого большого дома в лавку. Деревня потихоньку обрастала новыми домами из кирпича, и к нам даже проложили приличную гравийную дорогу и провели электричество, которого не было, когда отец был молод. Горные деревни часто недооценивали из-за неудобного расположения, но как только в верхах «запахло» древностями и туристическими деньгами, так сразу всё и сделали.

Мне наскучило торчать в комнате, пропахшей благовониями и пылью веков, или бесцельно протирать вазы эпохи Сун, поэтому в один из таких обманчиво-солнечных дней я отпросился со старшей сестрой погулять. Собрав ватагу из двоюродных братьев, сестер и пары местных ребят с соседней улицы, мы потянулись в лес. Влажный, почти пьянящий воздух после только что прошедшего дождя наполнял легкие густым запахом: хвойная смола с пихт, сладковатый, приторный аромат цветущего османтуса и кисловато-прелый дух гниющей листвы под ногами. Местные старожилы могли с закрытыми глазами отличить дерево по запаху коры или шелесту листьев, этому понемногу учили и нас.

Мы шли вверх по знакомой тропе, углубляясь в чащу, которую знали, как свои пять пальцев. Под ногами хрустел мокрый хворост, а с ветвей на нас обрушивались тяжелые, холодные капли. Стоило пройти еще четверть часа в гору, отдышаться, и можно было выйти на ровную, скрытую от ветров полянку, усеянную ковром из желтых «золотых-монеток» — так мы называли весенние первоцветы. Сестра с подружками сразу же начали играть в догонялки, их смех звенел, как разбитый фарфор, в лесной тишине. Мы же с ребятами принялись искать лесную клубнику. В прошлом году после затяжных ливней сестра притащила целую плетеную корзину, и мы с ней втихаря объелись, пока у меня не скрутило живот так, что я думал, что во мне поселился голодный дух. Обшарив знакомые ложбинки у корней старых осин, нам удалось обнаружить только чахлые ростки с едва наметившимися, похожими на пупырышки, зелеными ягодками. Самый младший из нас, Саньшу, мой двоюродный брат, был еще глупеньким и полез их срывать. Засунув в рот целую горсть, он прожевал, скривил свое пухлое личико и выплюнул, чем вызвал у нас смех.

— Диди (2), она же еще зеленая, — сказал я, погладив малыша по стриженой голове. Его волосы были мокрыми от тумана. — Давай лучше поищем шелковицу? Старая у дороги уже, наверное, поспела. А потом пойдем пугать девчонок?

— Как пугать девчонок? — Саньшу поднял на меня круглые, как пуговицы, глаза и захлопал длинными, мокрыми от влаги ресницами.

— Мы наедимся шелковицы до отвала, и у нас будут синие, как у висельников, языки! — воскликнул брат Гао, самый старший и дерзкий среди мальчишек. Он был младше моей сестры на два года (а ей в этом году как раз должно было стукнуть четырнадцать!) и безоговорочно считался нашим вожаком в любой авантюре.

— Откуда тебе знать, как выглядят языки у висельников? — съехидничал я. Брат Гао был известным фантазером и часто бахвалился, что видел призраков и духов, но мы ему редко верили. Многое из того, что в детстве я принимал за потустороннее, позже находило простое объяснение: скрип половицы — усыхающее дерево, шепот в печной трубе — ветер, а ледяные мурашки от липкого тумана — просто сырость. И все же... когда этот туман окутывал тебя с головой, глуша все звуки, казалось, будто дух гор касается висков ледяными, нечеловечески длинными пальцами.

— У нас в подвале видел! — выпалил брат Гао, насупясь. Я фыркнул и махнул рукой, собираясь идти дальше.

— Да правду говорю! Клянусь! — заметив мое недоверие, он затараторил, понизив голос. — У нас до сих пор в углу висит та самая веревка, с которой ее срезали!

В его голосе прозвучала такая мрачная убежденность, что по моей спине пробежал тот самый, необъяснимый холодок.

— Тогда... Кто это была? — тихо спросил я, машинально притянув к себе малыша Саньшу и прикрыв его уши ладонями. Мальчик заерзал, пытаясь вывернуться, его маленькие теплые руки отчаянно цеплялись за мои пальцы. Ему рано было знать о таких вещах, иначе тетя оторвет мне голову. Брат Гао перешел на шепот, от которого кровь стыла еще сильнее:

— Батя сказал, что она не местная, пришлая, поэтому вы ее и не видели. Приехала за несколько дней до того, сняла заднюю комнату в нашем доме. Молчаливая такая, все что-то писала в блокнот... А потом ее нашли в подвале. С веревкой на шее. И лицо... лицо было совсем синее.

Я невольно ахнул, и в горле пересохло. Мертвец в подвале. В доме, где каждый день живут, едят, спят люди! Жильцы ходили по тому полу, под которым... Это была уже не сказка бабушки Ляо. Это была жуткая, липкая реальность, притаившаяся в двух шагах от нашего обычного мира.

— Ха, теперь-то ты мне веришь, а? — Глаза брата Гао блестели торжеством, а губы растянулись в самодовольной ухмылке, от которой по коже побежали противные мурашки. Его лицо меня бесило. Что я мог в свои десять лет ему противопоставить? В наших родовых стенах если кто и умирал, то тихо, будто засыпая — от старости, окруженный родней, и тех я не застал. Там пахло благовониями и сушеными травами, а не холодным ужасом подвала. Но его глупое бахвальство, словно колючка под седалищем, подстегнуло ответить ему не менее жуткой и интересной историей. Отпустив малыша Саньшу бегать по траве, я прищурил глаза и попробовал повторить жест дедушки — громко, с презрением, сплюнуть через левое плечо, чтобы отогнать дурное. Он всегда так делал, когда слышал по радио какую-нибудь чушь про светлое будущее или ругался с соседом.

— Это разве страшно? — проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал пренебрежительно и глубоко, почти как у отца. — Мертвец — он не говорит и вреда причинить не может. А вот я видел кое-что живое. И действительно ужасное.

Брат Гао по-птичьи, резким движением, склонил голову набок, внимательно впиваясь в меня взглядом. Он скрестил руки на груди, запрокинув подбородок, — универсальный жест старшего, показывающий, что мои слова дешевле дождя в сезон ливней. Я начал судорожно рыться в памяти, словно в сундуке со старым тряпьем, пытаясь найти что-то страшнее истории про висельника. Вдруг в голове мелькнул обрывок дедушкиного рассказа…

— Окуня в реке, что ль? — фыркнул брат Гао, перебивая мои мысли. — Ну, года в четыре и мне всякая рыба страшной казалась. Чешуя, жабры… — Он сделал вид, что содрогается от отвращения, явно меня передразнивая.

Жар от досады прилил к щекам.

— Не окуня! — выпалил я, и голос сорвался на визгливую ноту. — Страшную птицу! С человеческими руками вместо лап! — воскликнул я уже громче, нахмурившись и сжимая кулаки.

— Чего?! — Глаза брата Гао округлились уже не с насмешкой, а с искренним изумлением. — Братец Цзинь, ты что, перегрелся совсем? Какую еще птицу? Сову? У совы же лапы как когтистые ручищи!

— Сам ты сова! — огрызнулся я, чувствуя, как история начинает ускользать от меня, превращаясь в нелепость. — Я видел огромную птицу, больше коршуна! И голова у нее была не совиная, а… а как у ястреба! Но глаза… — Я замолчал на секунду, стараясь вспомнить точные слова деда, и в памяти всплыл его низкий, назидательный голос: «Смотрит она на тебя, а в глазах — человеческий разум. Холодный и любопытный». — Глаза как у человека! Как у нас с тобой! Большие, круглые и понимающие! — не знаю, почему я так уперся, но слова лились сами, подогретые обидой и азартом. Я уже не просто придумывал на ходу — я почти верил в это, вспоминая, как мурашки бежали по спине при том рассказе.

Из всех дедушкиных полушепотом рассказанных историй, которые он приберегал для тихих вечеров, когда ветер выл в горах, он часто возвращался к одной: про чудную птицу, не то ястреба, не то горного стервятника, у которого из-под крыльев вместо лап торчали худые, костлявые человеческие кисти с цепкими пальцами. По его словам, ее редкий, каркающий клич «Чжу… чжу… чжу…», похожий на стук сухого дерева, слышали в округе перед тем, как случалось настоящее несчастье. Не бытовая склока, а что-то, переворачивающее жизнь всего уезда. Мой дед клялся седыми висками, что сам слышал ее в горах за три дня до того, как в уездном городе случилась та самая бойня — убили тогдашнего главу, старого Ли. Что странно, все в один голос твердили, человек тот не слыл ни взяточником, ни самодуром. «Честный чиновник — реже белой вороны», — хмуро пояснял дед. А с тех пор, словно плесень на месте сгнившего бревна, на месте убитого сидел новый, крысиного вида чиновник, Чжан. Тот самый, что сейчас, по слухам, и ехал к нам в деревню по нашей новой дороге.

И в ту же секунду сверху со стороны гор, донесся отдаленный, но отчетливый звук. Тот самый, описанный дедом: приглушенный, но пронизывающий до костей каркающий звук.

«Чжуу… Чжу…»

Брат Гао замер, его бледное лицо стало совсем белым, а самодовольная ухмылка сползла, как грязь под дождем. Мы переглянулись. В его глазах я увидел уже настоящий испуг. Влажный воздух внезапно показался ледяным. Даже Саньшу вдали замолк, инстинктивно почувствовав, как мрак незримо навис над нашей солнечной полянкой.

— Брат Гао, — голос мой прозвучал тише, чем я хотел, словно густой воздух впитывал звук, — а перед тем как та девушка повесилась… Вы не слышали ничего странного? — спросил я, вставая на цыпочки и вглядываясь в чащу. Как-то резко, до тошноты в подложечке, перехотелось травить байки. Надо было звать девчонок и уходить.

— Вот еще, скажешь тут, — брат Гао фальшиво рассмеялся. Он нервно улыбнулся, обнажив мелкие, чуть кривые зубы. — Чушь тут городишь. Небось, А-Ин подговорил, да? Хочет, чтобы мы смотались пораньше?

Я перевел на него взгляд. Сестрица А-Ин никогда не принимала участия в наших мальчишеских авантюрах, считая их дурацкими, а порой и отговаривала с таким спокойным, взрослым взглядом, что я обычно сдавался. Я доверял ей — она была умнее всех нас вместе взятых. Не удостоив брата Гао ответом, я побежал к девчонкам.

— Гроза будет! — крикнул я, придумывая оправдание на ходу. — Уже пахнет грозой! Пора домой!

Словно в подтверждение моих слов, солнце, до этого робко пробивавшееся сквозь облака, было поглощено жирной, свинцовой тучей. Воздух сгустился, стал вязким и тяжелым. В носу щипало от резкого запаха озона и далекого, но неотвратимого дождя.

Не желая мокнуть под ливнем, девчонки, вскрикивая, рванули к тропе. Мы с братом Гао двинулись следом, но в последний момент что-то ёкнуло у меня внутри. Я обернулся. Малыш Саньшу исчез. Ему было всего пять, глупыш мог уйти дальше по поляне, туда, где за желтыми цветами росли кусты османтуса.

— Саньшу! — крикнул я, но голос пропал в наступающей тишине. Лес замер, притаился. Птиц не было слышно вовсе. Крикнув уже убегающим ребятам, чтобы шли без меня, я рванул вперед. Сердце колотилось где-то в горле.

За желтыми цветами, теперь поникшими и бледными, будто вылитыми из воска, отыскать его коротко стриженную макушку было нетрудно. Он сидел на корточках, что-то мурлыкая себе под нос и ковыряя палкой землю.

В этот самый момент, со стороны гор, оттуда, где скалы упирались в брюхо низких туч, донёсся тот самый звук. Не гром, нет. Холодеющий, пронизывающий насквозь, словно ледяная игла в ухе, крик: «Чжу… Чжу…»

Все внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок. Перепугавшись, я, не раздумывая, присел, впихнул мелкого, ахающего от неожиданности, себе на спину и побежал к лесу, спотыкаясь о кочки. Добравшись до спасительной кромки, я остановился, захлебываясь горячим, колючим воздухом. Даже если это какое-то существо, густая стена из стволов, опутанных лианами, должна была остановить его. Оглянувшись, я посмотрел на полянку. Желтые цветы без солнца выглядели мертвенно-бледными, призрачными. Казалось, одно дуновение — и они рассыплются в прах. Вдали, словно тяжкий вздох небес, прокатился гул грома. На мгновение я задумался: а не его ли мы слышали? Но нет, этот звук был живым, другим. Спутать было невозможно.

За лесом, за поляной, в сизой дымке вставал хребет Улиншань. Я ясно видел его зеленые, мохнатые от леса спины… и взмывшую в свинцовое небо черную точку. «Стервятник, — попытался успокоить я себя, чувствуя, как по спине ползет липкий пот. — Увидел дохлого зайца в низине». Но стервятники не кричат так.

Развернувшись, я зашагал по тропинке вниз, крепко прижимая к себе Саньшу. Малыш, ничего не понимая, сжимал в потной ладошке смятую охапку цветов, а второй ручонкой вцепился в мою футболку так, будто боялся свалиться.

«Чжу… чжу… чжу…»

Крик раздался так близко и так внезапно, что у меня похолодели внутри. Он вибрировал в костях, отдавался в зубах. Мне почудилось, будто земля содрогнулась под ногами. Я замер. Любопытство потянуло меня обернуться. Хоть одним глазком увидеть, убедиться, что это не бред.

— Саньшу, закрой глаза, — выдавил я, пытаясь сделать голос твердым.

— Зачем? — невинно спросил мальчик.

— Я тебе отдам свой коробок со сверчком, — взмолился я, чувствуя, как от этого адского любопытства у меня сводит челюсти и покалывает в кончиках пальцев. Пожертвовать Гу Сяном, моим любимым, стрекочущим в старой жестяной коробке сверчком, было справедливым.

— Хорошо! — обрадовался Саньшу и зажмурился, прильнув ко мне еще сильнее. К вечеру спина, конечно, будет гореть огнем, но опускать его сейчас — все равно что бросить на растерзание.

Повернувшись вполоборота, я успел заметить, как над поляной, разрезая воздух, мелькнули серые с грязно-белыми маховыми перьями крылья. Размах был чудовищным, не поддающимся осмыслению — казалось, эта тень могла накрыть собой всю поляну. Я отшатнулся, вжавшись в шершавый ствол сосны, и не поверил своим глазам.

Сложив крылья, существо опустилось на поляну. Оно топталось, переминалось, и это движение совершали не лапы. Оно перебирало… человеческими руками?! Тонкими, костлявыми, бледными конечностями, которые сгибались в суставах, имели запястья и заканчивались длинными, неестественно гибкими пальцами. На одной из них поблескивал тусклый металлический браслет. Я сомкнул губы до боли, чтобы не вскрикнуть. Дедушкины слова оказались не сказкой.

Существо склонило набок голову — не птичью, а вытянутую, будто бы лисью, увенчанную загнутым клювом. Оно уставилось немигающим, пристальным взглядом на хребет Улиншань, а затем резко повернуло ее — прямо в нашу сторону.

Всё внутри меня оборвалось. Я мысленно взмолился всем духам предков, чтобы Саньшу не пикнул, не открыл глаз. Он наверняка описается от страха… Мы были одни. Ребята давно смылись. Или, может, я просто оглох от бешеного стука собственного сердца, выбивавшего дробь в висках.

Я увидел глаза существа. Они были человеческими. Большие, миндалевидные, с ярко выраженными веками и ресницами. Белки — грязно-белые, в тонких алых прожилках. А в центре — чёрные, бездонные зрачки. Они смотрелись на этой хищной морде нелепо и ужасно. Я не знал, видела ли она меня, но в том взгляде, скользнувшем по лесу, читалось не охотничье рвение, а холодное, расчётливое знание. Знание того, что мы здесь.

Птица, словно удовлетворившись осмотром, отвернулась. Снова издав свой разрывающий тишину крик, она мощно, с глухим шумом расправленных перьев, оттолкнулась от земли. Взметнулась в небо и растворилась в низко нависших тучах, будто её и не было.

Дорога в деревню показалась бесконечной. Когда я, спотыкаясь, переступил порог нашего дома, я ощутил, как вся футболка, от ворота до пояса, вымокла и прилипла к телу. Саньшу безмятежно посапывал у меня на спине. Его забрала встревоженная тётя, когда мы появились во дворе.

Я отчаянно хотел рассказать всё дедушке, броситься к нему, уткнуться в его сухую жилистую руку и выложить всё. Но его нигде не было — ни дома, ни в полутемной лавке, пахнущей благовониями и пылью. «Повёл того чиновника смотреть долину», — отрезал отец, не отрываясь от разбора каких-то старых счетов. Я прождал деда до ночи, сидя на холодных камнях крыльца. Тревога грызла меня изнутри, превращаясь в тихий, но неумолимый ужас. А что, если встреча с птицей-чжу — знак не просто чьей-то смерти? Что, если это предвестник чего-то большего? Может, она запомнила меня? Вернётся ночью, проскользнет в окно на своих беззвучных крыльях и утащит на Улиншань?

Дедушка не вернулся и к ужину. Появился он только на рассвете, серый от усталости, с лицом, застывшим в непроницаемом выражении. Я не осмелился к нему подойти.

Спустя несколько дней, подслушивая у щели в раздвижной двери, я услышал, как отец с дедом вполголоса обсуждали визит чиновника Чжана. Тон был не деловой, а натянутый, как струна. Под видом вопросов об антиквариате, чиновник выспрашивал, не было ли в деревне чужаков. Дедушка, после долгой паузы, сказал, что была одна девушка, но с ней произошел несчастный случай. После этого Чжан попросил провести его на нижний склон, и они пропали там до глубокой ночи. Зачем он спрашивал о чужачке? Мысли путались. Но дальше послышался звон фарфоровых чашек — мама несла чай, — и я, затаив дыхание, украдкой, крадучись как вор, отполз прочь.

Я не рассказал деду ни на следующий день, ни через год. Я закопал этот страх глубоко внутри себя. С тех прошло много лет, но если бы все странности нашей деревни на этом и закончились…

Примечания:

1.Приставка (а-) в китайском языке — это распространенный префикс, добавляемый перед именем или прозвищем для выражения дружелюбия, фамильярности или теплого отношения. Он часто используется в разговорной речи, особенно в южных диалектах, превращая формальное имя в уменьшительно-ласкательное.

2. Диди - обращение к младшему брату/товарищу в Китае.