Расстрел

Умирать было страшно.

Лежа лицом к порванному решёткой окну, Лилька подтянула к себе ноги. Плотно обтянутые брюками коленки сразу принялись съезжать одна с другой, не укладываясь ровно — похудели на баланде и напрочь пропавшем голоде. Холодные пальцы мелкими подушечками на автомате коснулись каменной стены.

Лилька могла бы по памяти представить за веками мельчайший узор её неровной кладки. Но если бы кто вдруг спросил её, сколько на этой долбаной стене было трещин, Лилька не смогла бы припомнить — а была ли в её жизни вообще хоть какая-то долбаная стена?

Жёсткий настил въелся в её ребро прямо через рубашку, словно собирался срастись с ним и стать единым целым. Было вроде бы больно, но думать о чём-то в подобных категориях уже не было никакой нужды.

Мир неуловимо изменился и, вытряхнув из себя всё старое, так и не заимел ничего нового.

Лилька перевернулась на спину. Наверное, потолок тюремной камеры должен быть низким, но здесь он был высоким — сгущался над головой безразличной серостью. Может, с него может пойти дождь? Или он треснет и улетит в небеса? Или всё так же останется на месте и продолжит хоронить Лильку под собой?

Снаружи раздались громкие шаги тяжёлых сапог. Они так отличались от своего привычного движения, что думать, будто бы они идут не к Лильке, было бы даже оскорбительным. До её ушей донеслось бряцанье застёжек на кожаном ремне. Интересно, их всегда подбирают так, чтобы ужасно тихо бряцали?

Поворот ключа и открытая щеколда двери. Две фигуры, будто дьяволы, просочившиеся в камеру.

Лилька повернула голову — перед ней будто бы вывесили огромную картину, которая замерла в плоскости, отрицая любой возможный объём.

Форма на них, если приглядеться, на самом деле красивая. Сидящая так, будто они в ней родились и вообще прожили свою лучшую жизнь. Чёткие линии, подчёркивающие фактуру тел и безупречную осанку. Гладкие швы и режущая до слёз какой-то благоговейной правильностью красота.

Лилька села. Нет никакого смысла сопротивляться и задавать вопросы. Есть только смысл опустить ноги, чтобы кончики ступней коснулись пола.

Она невесело хмыкнула. Все мысли о том, почему она здесь, разом скопились в её голове, даже не выстраиваясь в очередь.

Мыслепреступление. То преступление, что произошло в твоих мыслях.

Так виновата Лилька или нет? Виноват ли вообще кто-то, кто позволил себе неправильные мысли, но ничего не сделал?

По всему выходит, что да, потому что мысль — это упреждение намерения, а намерение — предтеча действия… Но почему тогда никого не награждают за мыслегеройство?..

Лилька так и не смогла найти ответа — размышления ровно ничего не давали, только износили и без того подточенную душу.

Надзиратели не стали брать её под локти — наверное, почуяли, что в этом нет никакой нужды. А может, в её мыслях больше не было никаких преступлений. Но всё равно они плечом к плечу столкнулись за Лилькиной спиной, отрезая тянущуюся за ней ниточку жизни.

В коридоре раздавался равномерный шлепок чужих шагов в ногу. Двое надзирателей будто бы на какую-то минуту стали Лилькиными хранителями, прикрывающими тылы. При других обстоятельствах на их крепкие торсы кто-то вполне мог бы опереться. Кто-то, скорее всего и опирается. И верит им и в них.

На выходе, в неприметном дворе, который тем не менее завораживал своим жутковатым смыслом — огромная стена серого цвета. На ней бы нарисовать граффити, и та стала бы предметом андеграундного искусства, который привлечёт к себе внимание ровными линиями и яркими красками. Но и линии, и цвета (один цвет) с этой стены всегда смывают ещё до рассвета, потому что нет необходимости устрашать то, что и без того камнем ляжет на память следующих поколений.

Лильке надо встать спиной к этой стене. Лицом к многочисленным фонарям и однотипным людям, лиц которых всё равно не рассмотреть из-за лампочного света. И из-за нежелания их рассматривать. Толстый пёс, приведённый сюда скорее в дань традиции, чем для чего-то ещё, лениво машет кольцо-колечком и думает, наверное, чисто о колечке колбасы. Но это, конечно же, никому доподлинно неизвестно, потому что мыслеобразы можно прочитать только у людей.

Лильке очень хочется спать — впервые за этот месяц, и совершенно ни на что нет сил. И только небо сияет над ней мягким и туманным, но всё равно безразличным светом. Примерно, как и потолок в камере. Только упирается это небо не в пустоту, а в острые из-за фуражек головы людей.

Она заводит руки за спину — чтобы получше разогнуть спину и выпятить грудь. Сквозняк шевелит её волосы и рубашку подмышками. И воздух кажется очень холодным. И его много.

У Лильки, на самом деле, вполне себе есть физические силы. И можно было бы дёрнуться, отскочить от стены и вцепиться дурацкой собаке в дурацкий хвост. Можно было бы крепко повиснуть на штанине у дневального, оставив ему памятный и кровавый шрам от зубов. Можно просто юркнуть за расстрельную стену и получить прощальную пулю в зад.

Всё это можно было бы сделать, если бы Лилька не была уже мертва.

Потому что внутренними ведь бывают не только мыслепреступления.

Вдруг один из тех, кто стоял ближе остальных, толкнул своего соседа в плечо и что-то ему негромко буркнул. И у второго мелькнула белозубая улыбка, отразившая то ли свет луны, то ли фонарей. Он что-то произнёс, но Лилька не поняла — из-за его жуткого акцента и из-за безразличия к его речи. Тогда он, будто бы болезный, имитирующий нормальную речь, постарался тщательнее и медленнее выговорить слова:

— Ты поёшь?

Лилька против воли приподняла на него голову, но взгляд её всё равно остался исподлобья. Впрочем, она сразу отвернулась — настолько по-дурацки прозвучала сейчас эта фраза.

Лилька действительно поёт. Пела. Где-то в другой жизни, которой у неё давно не существует.

— Спой нам, — это уже говорил другой — тот, который только что пихал первого в локоть. Голос его звучал почти по-дружески — при иных обстоятельствах его можно было бы принять за просьбу доброго дядюшки, искренне радеющего за чужой талант. И от этого у Лильки возник откровенный позыв на рвоту.

Конечно, она не будет петь. И как её могут заставить? Пристрелить?..

Она ощутила внутри тупую злость, едва не вылившуюся слезами ужаса из глаз. Как вдруг…

Ей не послышалось? Это же… Это же мелодия из её репертуара!

Приглушенная посторонними шумами, из невидимого динамикам раздалась музыка. Тихая, чтобы не привлекать совсем уж излишнего внимания, но будто бы отзывающаяся усиленным эхом в голове. Трясущая и зашивающая высохшую душу.

Это была её песня. Не собственного сочинения и даже не эксклюзивно исполненную — до Лильки её пели уже сотню раз. Но только у Лильки она получалась так… по-своему.

Лилька вдруг вспомнила себя. Стоящей на сцене и видящей единый организм толпы, который ей внимал. И Лилька была проводником этого организма — куда-то в другой мир, где она сама переставала быть Лилькой, а становилась героиней песни. Лилька уводила в этот мир и других.

Слова она забыла — думала, что забыла, но они сами собой прорисовались в памяти, словно на неменяемой скрижали. Они всегда были с ней. И всегда будут.

Голос сам собой подхватил нужную мелодию, и, хоть пересохшее горло сопротивлялось, лёгкие будто бы развернулись и выдавили из себя нужное количество воздуха.

Лилька снова была Лилькой. Она могла петь, и у неё получалось хорошо — это всегда видно по реакции слушателей. И эти слушатели в острых шапках были довольны.

Это была песня с оттенком разбойничьего шарма, наполненного куражём. Под эту песню Лилька всегда чувствовала себя немного ведьмой, и это, кажется, даже отражалось во взгляде. И в движениях — разве эту песню можно петь, стоя на месте.

Тело, подхваченное музыкой из громкоговорителя, двинулось, словно на сцене. Был бы здесь нормальный прожектор и с нормальным оператором, он бы непременно подсветил Лильке лицо — так, чтобы глаза устрашающе потемнели.

Лилька набрала свою силу. Она была жива.

Музыка закончилась, и среди людей раздались жидкие, нестройные аплодисменты. А Лилька отточенным движением сделала привычный реверанс — так она всегда прощалась с благодарной публикой.

Даже тот, который должен был исполнять приговор, пару раз хлопнул расслабленными кистями.

Лилька глянула на него– лица не разглядеть, но ей и не нужно его лицо. Ей нужна его кобура.

Быстрое движение, и охранник наверняка чувствует лёгкость около правого бедра. Потому что его пистолет — в руках у Лильки.

У неё нет много времени — даже чтобы что-то сказать. Да и что говорить? Нужно просто успеть обработать спуск.

Он не ожидал. Наверное, просто подумал, что у него на груди что-то взорвалось. И от этого почему-то валятся ноги.

А Лилька снова была Лилькой.

Пусть и очень недолго.