Рассвет.1 Том

Университетская аудитория №304 пахла старой бумагой, дешевым кофе и амбициями, которые давили на меня свинцовой плитой. Я старалась сесть как можно ближе к выходу, прижав к себе потрепанный рюкзак — мой единственный щит от окружающего мира.

Мои пальцы нервно перебирали края тетради. Мама всегда говорила: «Эмма, не высовывайся. Если на тебя не смотрят, значит, ты в безопасности». И я свято следовала этому правилу. Я носила серые кофты, смотрела в пол и вела себя так, будто меня вовсе не существует. Это было моим способом выжить в мире, где каждый косой взгляд казался ударом под дых.

— Опять заняла мое место, «серая мышь»?

Голос, прозвучавший над самым ухом, был холодным, как лед, и таким же острым. Я вздрогнула и подняла голову.

Надо мной возвышался Марк.

Его знали все. Наследник строительной империи, парень с обложки студенческого журнала, чья улыбка стоила дороже, чем вся моя жизнь. Но сейчас он не улыбался. Его взгляд — резкий, прямой, высокомерный — пронизывал меня насквозь. Рядом с ним стояли его друзья, и я чувствовала, как их насмешливые взгляды прожигают дыру в моем свитере.

— Здесь нет именных табличек, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела. Горло сдавило спазмом страха.

Марк насмешливо выгнул бровь и с силой бросил свой дорогой кожаный портфель на соседний стул.

— Здесь есть негласные правила, Эмма. Но тебе, кажется, не дано их понять. Твоя бедность и твоя забитость буквально фонят в этой аудитории. Ты занимаешь не только место, ты занимаешь пространство, которое тебе не принадлежит.

В аудитории хихикнули. Мое лицо залила краска стыда. Я чувствовала себя так, будто стою перед всем курсом абсолютно обнаженной. В голове тут же всплыл голос матери: «Смотри, что ты натворила! Снова привлекла внимание. Ты позоришь нас одним своим присутствием!»

— Извини, — прошептала я, судорожно собирая вещи.

Я попыталась встать, но Марк, небрежно опершись рукой о край стола, перекрыл мне путь. Он был слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма — дорогой, древесный, с нотками уверенности, которая мне была недоступна.

— Не уходи, — бросил он, и в его голосе проскользнула странная, почти садистская нотка. — Посиди. Посмотри, как люди с нормальным будущим ведут себя на лекциях. Может, хоть что-то из того, что здесь говорят, дойдет до твоего примитивного сознания.

— Почему ты такой? — выпалила я, сама испугавшись собственной дерзости. Я подняла на него глаза. В них стояли слезы, но я не позволила им пролиться. — Что я тебе сделала? Почему ты каждый раз пытаешься раздавить меня?

Марк на мгновение замер. Его зрачки расширились, а в глубине глаз промелькнуло что-то, похожее на раздражение, смешанное с чем-то другим, чему я не нашла названия. Он наклонился еще ближе, так, что его губы оказались почти у моего уха.

— Потому что ты напоминаешь мне о том, что жизнь может быть такой же унылой, как этот свитер на тебе, — прошептал он ледяным тоном. — А я ненавижу уныние.

Он резко выпрямился и сел на свое место, даже не взглянув на меня снова. Лектор вошел в аудиторию, и гул стих.

Я сидела, сжимая кулаки под партой до побелевших костяшек. В этот момент я ненавидела его всем сердцем. И в глубине души, в той ее части, куда я боялась заглядывать, я ненавидела себя за то, что его близость заставила мое сердце биться с такой бешеной скоростью, будто оно хотело вырваться из груди.

«Еще немного, — подумала я, глядя в окно на серые тучи. — Скоро я перееду в общагу. И тогда я больше никогда не увижу его».

Как же сильно я тогда ошибалась.

Я просидела всю лекцию, напряженная как струна, стараясь не смотреть в сторону Марка. Профессор Петров, кажется, читал о макроэкономических моделях, но все мои нервные окончания были настроены на единственный источник раздражения в помещении.

“Неудача не в том, чтобы упасть, а в том, чтобы остаться лежать”, — этот старый афоризм, который когда-то прочитала в ветхой книге, был единственным, что держало меня на плаву. Но сегодня я чувствовала себя не просто упавшей, а придавленной.

Когда прозвенел звонок, аудитория взорвалась хаосом. Марк и его свита, как всегда, уходили первыми. Они двигались слаженно, как хищники, оставляя за собой след презрительных шепотков.

Я ждала. Мне нужно было дождаться, пока все уйдут, чтобы спокойно выйти из аудитории и не пересечься с ними в коридоре.

Наконец, наступила тишина. Я быстро собрала вещи и уже направлялась к двери, когда услышала тихий, но отчетливый голос из-за угла — это была девушка, стоящая у доски и вытирающая формулы.

— Эй, ты, — окликнула она.

Я замерла. Это была не Эмма, которую я знала. Это была незнакомка.

Я обернулась. Девушка была полной противоположностью мне: яркие рыжие волосы, смеющийся взгляд и дерзкий, немного поношенный, но стильный наряд. Она выглядела так, будто ее вообще не волновало, что о ней думают.

— Ты та самая “призрак”, что сидит рядом с Марком? — спросила она, не меняя интонации.

Я сжалась. — Я… я просто стараюсь не мешать.

Она рассмеялась — громко и совершенно беззастенчиво.

— Не мешать? Милая, если ты хочешь не мешать, тебе надо покинуть это здание. Но раз уж ты здесь, добро пожаловать в реальность! Меня зовут Лина. И ты мне кажешься идеальной для компании.

Я непонимающе смотрела на нее. Я никогда не искала компанию. Компания всегда оборачивалась для меня необходимостью притворяться.

— Я… не думаю, что я тебе подхожу, — пробормотала я.

Лина подошла ближе, и я почувствовала легкий аромат клубничной жвачки. В отличие от Марка, ее присутствие не пугало, а скорее интриговало.

— “Самое опасное место для женщины — это ее собственный комфорт”, — заявила Лина, подмигнув. — Ты сидишь в самой большой клетке из всех, что я видела. И ключ, дорогая, не у твоей мамы, а у тебя в кармане. Только ты его не видишь.

Она похлопала меня по плечу, отчего я пошатнулась.

— Слушай, я переезжаю сегодня вечером в общежитие “Восток”. Комната 412. Ты должна там быть. Мне нужен кто-то, кто умеет молчать и не задавать лишних вопросов. А тебе, как я вижу, нужно, чтобы кто-то научил тебя, как заставить мир замолчать, когда ты захочешь сказать что-то важное.

Лина, не дожидаясь ответа, вышла из аудитории, оставив меня в полном недоумении.

Я посмотрела на пустой стул, где только что сидел Марк, затем на дверь, через которую исчезла Лина. Мой мир, построенный на страхе и самоизоляции, внезапно дал трещину.

Переезд в общежитие… Это было мое спасение. Место, где никто не знал ни меня, ни мою мать. Место, где, возможно, я смогу просто дышать.

Я глубоко вздохнула, ощущая, как внутри меня просыпается что-то, похожее на азарт, смешанный с ужасом.

“Иногда, чтобы увидеть рассвет, нужно пережить самую долгую ночь”, — подумала я, наконец срываясь с места. Я направлялась к выходу, впервые за долгое время не глядя под ноги. Я шла навстречу новому, пусть и пугающему, неизвестному.

Комната 412 общежития «Восток» оказалась именно такой, какой я ее представляла: тесной, обшарпанной, но удивительно свободной. Это было царство временности, где никто не ожидал от тебя совершенства.

Лина уже колдовала над своей половиной комнаты. Ее вещи не были аккуратно сложены; они были разбросаны с артистичным беспорядком: стопки виниловых пластинок, пара нелепых платьев, развешанных на спинке стула, и даже какая-то странная, светящаяся в полумраке лампа с фиолетовым абажуром.

— Поторопись, — скомандовала она, не отрываясь от расстановки своих амулетов. — Мне нужно, чтобы ты заняла свою половину, пока я не передумала и не решила, что тебе здесь не место.

Я молча начала распаковывать свой скудный багаж. Две смены одежды, старые учебники, завернутые в газету, и маленькая рамка с фотографией мамы, которую я тут же спрятала в самый дальний угол ящика. Наверное, это была самая большая ложь, которую я привезла с собой — надежда, что здесь я смогу хотя бы на время забыть о ней.

Через час моя половина комнаты выглядела как аскетичная келья, отчаянно контрастирующая с линевским хаосом.

— Ужас, — приговорила Лина, наконец откинувшись на кровать. — Ты выглядишь, как будто готовишься к концу света, а не к началу студенческой жизни.

— Я готовилась к худшему, — честно ответила я. — И, похоже, я его уже встретила в аудитории 304.

При упоминании Марка, Лина тут же села.

— А, Марк! Наш местный принц-самодур. Ты знаешь, почему он такой?

Я пожала плечами. — Потому что он богат и привык получать все, что хочет.

— Частично верно. Но я слышала другую версию. Его родители… Ну, ты же знаешь, что они развелись? Все знают. Но говорят, что его мать ушла к другому, оставив его отца в полном одиночестве. И теперь Марк видит в каждой девушке, которая кажется ему “недостойной”, потенциальную предательницу. Он проецирует свой детский страх на всех вокруг. “Мы судим о других по тому, что можем себе позволить”, — это я только что придумала, но это правда про него.

Меня поразила эта информация. Я всегда видела в нем лишь заносчивого богача, но теперь в его агрессии маячила тень детской травмы. Это не оправдывало его, но это давало мне пищу для размышлений.

— Я не собираюсь с ним сближаться, Лина. Я хочу просто учиться, — твердо сказала я.

Лина усмехнулась, щуря свои зеленые глаза.

— Конечно, не собираешься. Именно поэтому мы пойдем сегодня вечером на вечеринку в честь начала семестра.

Мое сердце пропустило удар.

— Нет. Ни за что. Я не хожу на вечеринки. Я не умею… общаться.

— Учиться не умеешь? — Лина поднялась и подошла ко мне. Ее тон стал мягче, но напор остался прежним. — Эмма, ты приехала в университет, чтобы получить диплом, или чтобы прожить следующие четыре года в страхе перед маминым звонком и косым взглядом соседа?

Она взяла мою руку и сжала ее.

— Послушай меня. “Свобода — это выбор, а не подарок”. Сегодня вечером ты выбираешь свободу. Ты выпьешь один коктейль, ты потанцуешь (даже если это будет выглядеть как эпилептический припадок, мне все равно!), и ты увидишь мир, который не знает твоей матери. А если Марк там будет, ты просто научишься смотреть сквозь него. Идем.

Под взглядом Лины я чувствовала, что сопротивляться бесполезно. Мой план тихого выживания рухнул, не успев начаться. Вместо этого я, кажется, подписала контракт на участие в реалити-шоу, где главным героем буду я, а режиссером — эта рыжеволосая бестия.

— Хорошо, — выдохнула я. — Но только один час. И я не буду пить ничего, что светится в темноте.

Лина взвизгнула от восторга.

— Договорились! А теперь, давай посмотрим, что у тебя есть из одежды, что можно спасти от вечного траура. У нас мало времени, милая!

Лина буквально ворвалась в мой шкаф, отшвыривая в сторону серые кофты и бесформенные джинсы с таким видом, будто проводила археологические раскопки в мусорном баке.

— О боже, Эмма, — простонала она, выуживая из глубины мой единственный «выходной» топ, который я купила на распродаже три года назад. — Ты что, готовишься к похоронам своей социальной жизни? Или это способ замаскироваться под стену, чтобы никто не заметил, как ты дышишь?

— Мне так комфортно, — попыталась возразить я, чувствуя, как краснеют уши.

— Комфорт — это мягкая постель, а не твоя броня от мира, — Лина смерила меня взглядом, в котором читалось искреннее сочувствие, смешанное с азартом хирурга. Она полезла в свою огромную сумку и выудила оттуда черное платье на тонких бретелях. — Надевай.

— Я не могу это надеть. Слишком коротко. Слишком… открыто.

— «Скромность — это просто отсутствие уверенности, замаскированное под добродетель», — отрезала она, бросая платье мне на кровать. — Эмма, посмотри правде в глаза: мир не станет добрее к тебе от того, что ты спрячешься в мешковатом свитшоте. Наоборот, он будет считать, что ты — легкая мишень.

Я нехотя взяла ткань в руки. Она была приятной на ощупь, прохладной и совсем не похожей на ту грубую материю, к которой я привыкла. В глубине души, в той самой темной комнате, которую я заперла на ключ, когда уезжала из дома, что-то шевельнулось. Желание. Странное, почти болезненное желание перестать быть «серой мышью».

Когда я вышла из ванной в этом платье, я едва узнала себя в старом, заляпаном зубной пастой зеркале на дверце шкафа. Лина замерла с расческой в руках.

— Ну вот, — тихо сказала она, и в её голосе впервые не было насмешки. — Теперь ты выглядишь как человек, а не как функция «быть незаметной».

— Мне кажется, что сейчас я выйду за дверь — и меня ударит молния за то, что я посмела выглядеть иначе, — прошептала я, нервно поправляя бретельку.

Лина подошла к зеркалу, встав за моей спиной.

— «Самые красивые птицы чаще всего сидят в клетках, которые сами же и построили», — процитировала она, глядя на мое отражение. — Сегодня вечером ты не будешь сидеть в клетке. Сегодня вечером ты будешь просто студенткой, которая идет на вечеринку. А если ты встретишь Марка… поверь мне, он даже не узнает тебя сразу. А когда узнает — у него перехватит дыхание. Не потому, что ты какая-то особенная, а потому что ты — новая.

Мы вышли из общежития, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Вечеринка проходила в старом лофте на окраине студгородка. Уже с лестницы я услышала гул музыки, тяжелые басы которой отдавались у меня в груди, как предчувствие чего-то необратимого.

Я чувствовала себя приговоренной, которую ведут на эшафот, но, странное дело, мои ноги не дрожали.

— Готова? — Лина толкнула тяжелую металлическую дверь.

Я сделала глубокий вдох, стараясь запомнить этот воздух — запах вечерней прохлады, смешанный с ароматом приближающихся перемен.

— Нет, — честно ответила я.

— Идеально, — улыбнулась Лина и шагнула прямо в эпицентр шума.

Я сделала шаг следом за ней. В этот момент я не знала, что переступаю черту, за которой мой прежний мир навсегда превратится в пыль. Я не знала, что в этом густом дыму и свете стробоскопов меня ждет тот самый человек, который так яростно меня ненавидел, и что эта ненависть — лишь начало нашей общей, разрушительной истории.