Рассвет.

Несмотря на конец мая, сегодня выдалось дождливое утро. Я сижу за кухонным столом и тоскливо ковыряю вилкой в остывшей яичнице. Желток давно затвердел, превратившись в резиновую плёнку, отчего есть тем более не хочется. Мысли крутятся вокруг одного — как бы прогулять сегодняшние уроки.

Мать суетливо мечется между плитой и шкафом, роняя ложки и ворча что-то под нос про опоздание. Отец сидит напротив, уткнувшись в газету. Его кофе давно остыл, но он этого даже не замечает, лишь изредка щёлкает языком, читая про очередной скандал в мэрии.

В кармане жужжит телефон.

Сообщение от Вани:

"Йоу, чувак, моя сестра, ну ты знаешь, Сашу, ну в общем такое дело, она хотела что-то тебе сказать, так что будь другом, приди сегодня в школу. Судя по её настрою, разговор важный, ахахах, мне тебя жаль, но она в тебя кажись влюбилась."

Я замираю, чувствуя, как наливаются жаром уши. Саша?

Старшая сестра Вани. Мы почти не общаемся — она отличница, "золотой ребёнок", а мы с Ваней вечные хулиганы, то разбитое окно, то драка за гаражами. Но... она красивая. Не просто симпатичная, а такая, от которой перехватывает дыхание.

Быстро оглядываюсь — не заметили ли родители моего смущения. Мать роется в шкафу, отец по-прежнему погружен в газету.

Внезапно яичница кажется не такой противной. Хватаю со стола мятную жвачку, встаю из-за стола.

— Всё, я пошёл! — бросаю на ходу, уже хватая в прихожей потрёпанный зонт.

— Шапку надень! — доносится мамин голос уже из-за закрытой двери.

Двор залит лужами, но я не замедляю шаг. Саша хочет поговорить. Интересно, о чём?

Дождь стучит по зонту монотонно, как метроном. В голове крутятся обрывки воспоминаний — вот она в школьном коридоре, смеётся, запрокинув голову. Вот мы случайно сталкиваемся в библиотеке, и она улыбается мне, а я не могу выдавить ни слова.

Я ускоряю шаг. Впереди — серая школьная коробка, мокрая от дождя. Сегодня она почему-то не кажется такой унылой.

Люди вокруг смотрят на меня с недоумением. Все они такие серьёзные, вдумчивые — кто-то спокойно шагает под зонтом, кто-то печально опустил голову. И только я один иду вприпрыжку, да ещё и в школу.

Не могу с собой ничего поделать. Пусть Ваня и любитель преувеличивать — с него станет передать обычную симпатию как "любовь до гроба". Но он не врун. Значит, какие-то чувства у Саши ко мне и правда есть.

Я продолжаю бежать, насвистывая какую-то весёлую мелодию. Сердце бешено колотится, несмотря на все попытки его успокоить. Дух перехватывает, стоит только представить, как увижу её. Что я ей скажу? Как мне себя вести? Может, правильнее было бы, чтобы я сделал первый шаг?

Рой этих мыслей накрывает меня с головой, и я постепенно сбавляю шаг. Как любой мальчишка моего возраста, за пару метров до школы начинаю паниковать. А вдруг Ваня не так понял? А может, он вообще перепутал контакты?

Но отступать уже поздно.

В окне нашего класса мелькает знакомая фигура — Ваня весело машет мне рукой...

— А вот и наш герой-любовник! — Ваня так громко хохочет, что у меня не остаётся сомнений — он ничего не перепутал.

Я вхожу в класс и стукаю его по лбу только что достанным учебником по математике, шикнув сквозь зубы:

— Заткнись, болван, не сглазь.

Одноклассники переглядываются, перешептываются, обсуждая возмущенный крик Вани.

— Ну что, уже придумал, что ей ответишь? — не унимается он, потирая лоб. — Знай, хоть ты мне и друг, но если обидишь сестрёнку — живьём закопаю! А свадьбу уже планировал? Как детей назовёте?

Порой мне кажется, что Ваня — это девушка в мужском обличии. Так он любит посплетничать, потрещать без умолку. Я устало плюхаюсь на стул, пропуская его болтовню мимо ушей.

Проходит несколько минут.

И вдруг я замечаю — в дверях класса, не решаясь войти, переминается с ноги на ногу Саша. Она молча смотрит на меня.

Я встаю.

Шаг.

Другой.

Третий.

Уши заложило. Я уже не то что не слушаю — я даже не слышу, что орёт Ваня.

Мир вокруг начинает расплываться.

Удар в висках.

Ещё удар.

Сердце колотится так, будто сейчас вырвется наружу.

До Саши остаётся пара шагов, когда мир окончательно тускнеет. Ноги подкашиваются, и я с грохотом падаю на пол.

Последнее, что я вижу — испуганное лицо Саши.

Последнее, что слышу — голос Вани, внезапно ставший серьёзным:

— Старик, ты чего? Переволновался, что ли? С тобой всё в порядке?..

Как себя чувствует человек, переступивший грань смерти? Хотел бы я сказать, что не знаю... Но увы, знаю слишком хорошо.

Паршиво. Должен признаться, чертовски паршиво.

В тот момент, когда я падал на пол, я действительно ничего не чувствовал - ни боли, ни страха, ничего. Пустота. Тишина.

Но потом... Потом чувства нахлынули, как цунами. Боль - острая, разрывающая, невыносимая - стала моим постоянным спутником на долгие недели. Ни успокоительные, ни обезболивающие не помогали. Казалось, мое тело превратилось в одну сплошную рану.

Операция. Через несколько дней еще одна. И еще. Иногда мне казалось, что нельзя проводить столько вмешательств на больном сердце. Но врачи почему-то соглашались. Возможно, потому что отец - крупный чиновник. Будь я обычным парнем, наверное, выписали бы в первый же день с блистером активированного угля и напутствием: "Поправляйся, до свадьбы заживет". Как говорила наша школьная медсестра, когда я сломал руку, скатившись с лестницы.

Два месяца. Целых два месяца в этой проклятой больнице. Дни сливались в одно серое пятно, где единственными ориентирами были обходы врачей и редкие визиты родителей. Они приходили все реже - работа, дела... Я их не виню. Спасибо и на том, что заглядывали раз в несколько дней.

Но вот поступок Вани... Его я не забуду никогда.

Весь класс приходил меня навестить после случившегося. Ваня же был здесь каждый день весь первый месяц. Приносил домашние задания, рассказывал школьные новости, пытался развеселить... А потом - исчез.

Саша пришла всего один раз, когда я спал после очередной операции. Оставила записку. Всего три слова: "Прости. И прощай".

Дружба же умерла тихо. Без скандалов, без последних слов — просто перестала существовать, как перестает биться сердце во сне.

Ваня исчез. Сначала физически — перестал приходить в больничную палату. Потом ментально — его сообщения стали короче, реже, пока не превратились в молчание. А потом пришло то самое:

"Скучаю, брат. Но у меня своя жизнь."

Как будто этот месяц, когда он каждый день таскал мне домашку и трещал про школьные сплетни, были просто... временным развлечением. Как будто я был проектом, а не другом.

Самое мерзкое? Мне было все равно.

Не больно. Не обидно. Просто все равно.

Я лежал и смотрел в потолок и думал: а действительно, какая разница? Мы ведь никогда не были настоящими друзьями. Просто два парня, которых случайно бросили в одну клетку под названием "школа". Клетку, из которой Ваня сбежал первым.

Интересно, он чувствовал облегчение, когда отправлял это сообщение? Как будто сдавал ненужный багаж в камеру хранения?

"Своя жизнь."

У меня теперь тоже будет своя. Без него.

Я его не виню. Действительно - у него своя жизнь, другие друзья, интересы... Но этот поступок, эта предательская легкость, с которой они оба перечеркнули все, что было между нами...

Этого я не забуду. Никогда.

Прерывая нахлынувшую апатию, в палату входит мой кардиолог. Молодой до невозможности парнишка, лет двадцати семи, с мальчишеской внешностью и ребячьим чувством юмора — глядя на него, можно подумать, что он мой ровесник.

Я молча перевожу взгляд с него на открытую дверь, где появляются мои родители. Видимо, дело серьёзное, раз они собрались втроём.

Собираюсь с силами и пытаюсь улыбнуться — хоть как-то успокоить их. Но судя по тому, как мама ахает, а папа стискивает зубы, выходит у меня это неестественно и криво.

Решив, что хуже уже не будет, перестаю напрягать лицо и просто смотрю на них, выжидающе.

Тишина становится густой, тяжёлой.

Кардиолог переминается с ноги на ногу, не решаясь начать.

Наконец, он глубоко вздыхает.

— Ну что, — говорит он, и в его голосе вдруг появляется неожиданная для такого молодого врача усталость, — поговорить нужно...

— Пансионат «Рассвет» для детей с отклонениями? Серьёзно? — я сжимаю простыни в кулаках. — И это лучший вариант вернуть меня к нормальной жизни? Я же не инвалид, чтобы учиться с такими...

Кардиолог сначала хмурится, потом неожиданно усмехается:

— Ну да, конечно. Ты просто здоровый человек, у которого сердце может остановиться, если он чихнёт не так. Совсем не повод для особых условий.

— Но это же...

— Лучший вариант? Да, — он резко становится серьёзным. — Три операции, Макс. Ты принимаешь препараты, которые в обычной школе тебе просто не успеют дать, если что. В «Рассвете» есть медблок на каждом этаже.

Мама в углу тихо всхлипывает. Отец стоит как каменный, но я вижу, как дрожит его сжатая челюсть.

— А если я откажусь?

— Тогда, — кардиолог достаёт из кармана пузырёк с таблетками и бросает его мне на колени, — начинай молиться, чтобы следующий приступ случился рядом с реанимацией. Эти — каждые восемь часов, даже если кажется, что всё в порядке. Пропустишь — твоё сердце может решить, что оно больше не хочет играть в эту игру.

Я перекатываю пузырёк в ладони. Таблетки внутри глухо позванивают.

— Там нормальные люди, — вдруг говорит врач, и его тон снова становится лёгким. — Не представляешь, сколько девчонок будут тайно вздыхать по «загадочному новенькому с больным сердцем».

— Вы издеваетесь?

— Немного, — он ухмыляется. — Но это правда насчёт девушек. И учителя там... — он обменивается взглядом с отцом, — некоторые мне лично знакомы. Не дадут тебе скучать.

Я откидываюсь на подушки и смотрю в потолок. «Рассвет». Словно кто-то зло пошутил, назвав так место, куда отправляют тех, чья жизнь раскололась на «до» и «после».

— Когда? — спрашиваю я наконец.

— Послезавтра, — отвечает кардиолог. — Привыкай к мысли. И не теряй таблетки — вторую партию выпишут только через месяц.

Он поворачивается к выходу, но на пороге оборачивается:

— А, да... — его лицо снова становится шутливым, — попробуй там не падать в обморок при виде симпатичных девушек. А то подумают, что ты романтик, а не сердечник.

Дверь закрывается. В палате повисает тишина, нарушаемая только тиканьем кардиомонитора.

Вдруг из-за двери донеслись обрывки разговора, будто кто-то то включал, то выключал звук.

— ...готовы к самому веселому родительскому собранию? — раздался знакомый насмешливый голос.

Я вцепился в край больничной простыни. Веселому? Серьезно?

Долгая пауза. Потом сдавленный шёпот:

— ...сколько у него...

— О, если бы мне платили печенькой за каждый такой вопрос... — засмеялся врач. Печенькой? Мое будущее стоит печеньки?

Внезапно тон стал серьёзным:

— Если всё идеально — лет 60. Если нет — завтра.

В животе похолодело. Завтра. Всего одно слово, а звучит как приговор.

— ...он не дурак, поймёт что это... — прозвучал низкий голос отца.

— Что? Тюрьма? Лагерь для особо одарённых? — снова шутливый тон. Особо одарённых. Да, вот я какой — особо одарённый умирать.

Тишина. Потом шёпот матери:

— А если откажется?

Голос врача стал ледяным:

— Тогда следующая наша встреча будет в морге. И поверьте, там я не так остроумен.

Я резко откинулся на подушку. Морг. Просто и понятно.

Внезапно тон снова изменился:

— Эй, да он же крепкий орешек! Просто нужны... особые условия хранения.

Условия хранения. Как консервная банка.

Шаги. Дверь приоткрылась. Последняя фраза долетела уже из коридора:

— Пришлите фото с выпускного. Только чтобы не синел на нём, ладно?

И вновь тишина.

Только монотонный писк аппарата, отсчитывающего удары моего сердца. Как будто напоминает: “ты ещё здесь, ты пока жив, но кто знает, на сколько хватит этого «пока»?”

Шестьдесят лет... “Если повезёт.”

А если нет — завтра.

Я смотрю в потолок, и мысль, которая крутится в голове, становится всё тяжелее, всё невыносимее: А стоит ли оно того? Жить, зная, что в любой момент всё может оборваться. Что моё сердце — это бомба с непредсказуемым таймером. Что теперь я — ”особенный”. Не в том смысле, в котором хотелось бы.

“Особые условия хранения.”

Как банка консервов. Как экспонат в музее. Как что-то хрупкое, что нельзя ронять, нельзя трясти, нельзя жить по-настоящему.

Я сжимаю кулаки. За что? Я не сделал ничего плохого. Не курил, не пил, не гробил себя. Просто… не повезло. Генетическая лотерея, и мой выигрыш — это таблетки, больницы и страх, что однажды я просто не проснусь.

А что взамен?

«Рассвет».

Место, где собраны такие же, как я. Где все знают, что они — не такие. Где каждый день — это напоминание: ты не такой, как все, и никогда не будешь.

Я закрываю глаза.

Может, проще просто... перестать? Перестать бороться, перестать надеяться. Ведь если жизнь — это вечный страх, вечные ограничения, вечное ожидание конца...

То зачем она вообще нужна?

Но где-то глубоко внутри, под всеми этими чёрными мыслями, теплится крошечная искра.

А вдруг?

Вдруг там, в этом «Рассвете», найдётся что-то... *кто-то*... Ради кого захочется терпеть таблетки, боль, страх.

Но сейчас, в этой больничной тишине, эта искра едва теплится.

И я не знаю, хватит ли её, чтобы светить сквозь тьму.

Больничная палата. Белые стены. Мониторы, мерно пищащие в такт моему сердцу. Тишина, прерываемая только шагами дежурной медсестры за дверью.

А что, если «Рассвет» окажется хуже?

Что, если там не будет никого, кто поймёт? Никого, кому будет не всё равно. Только такие же, как я — сломанные, отчаявшиеся, запертые в своих болезнях.

Я смотрю на капельницу, на тонкую иглу, впившуюся в вену.

Здесь, по крайней мере, я один.

Здесь никто не смотрит на меня с жалостью. Никто не шепчется за спиной: «Смотри, это тот парень, который чуть не умер просто потому, что девушка заговорила с ним».

Но «Рассвет»...

Там я стану одним из многих. Ещё одним пациентом. Ещё одной историей болезни. Ещё одним телом, которое нужно сохранять в рабочем состоянии, как старый автомобиль на запчасти. Я сжимаю простыни. А если там будет ещё страшнее? Если эти стены окажутся не белыми, а серыми, потрёпанными, пропитанными отчаянием? Если вместо тишины — шёпот тех, кто уже сдался? Если вместо надежды — понимание, что это навсегда?

Я закрываю глаза.

Может, лучше остаться здесь? В этой стерильной, холодной, но понятной пустоте. Где я хоть знаю, чего ожидать. Где никто не будет ждать от меня ничего — ни улыбок, ни надежд, ни будущего.

Но где-то в глубине души шевелится червь сомнения. А если попробовать? Если там, за этими дверями, за этими стенами, есть хоть что-то…

Но страх сильнее. Страх оказаться ещё более одиноким. Но тогда — что? Тогда останется только эта палата. Эти стены. Это одиночество. И тихий, неминуемый отсчёт времени до конца…

Я лежал на больничной койке, слушая, как за окном дождь стучит по подоконнику. Мать сидела в углу, нервно перебирая листок с назначениями. Отец стоял у окна, спиной ко мне, будто разглядывал что-то очень важное в сером больничном дворе.

Интересно, они сейчас чувствуют вину? Или просто выполняют обязанности?

Мы никогда не были близки. Они – успешные, занятые, правильные. Я – случайная помеха в их графике. В детстве меня воспитывали няни, потом – репетиторы. Мы виделись за ужинами, которые мать называла "семейными", хотя чаще всего они проходили в тишине. Отец спрашивал про оценки, мать кивала, я отодвигал тарелку с недоеденной рыбой.

Может, они даже рады, что меня отправляют в этот «Рассвет»? На один повод для беспокойства меньше.

Кардиолог говорил что-то про "особые условия", про "круглосуточный контроль". Мать кивала, отец хмурился. Я смотрел на их лица и понимал: они не злые. Просто... чужие. Люди, которые привыкли решать проблемы деньгами и связями, но так и не научились обнимать сына перед сном.

Странно. Должен бы злиться. А мне... все равно. Может, там, в «Рассвете», будет хоть кто-то, кому не все равно.

Мать вдруг заплакала. Отец резко повернулся, будто хотел что-то сказать, но лишь потрогал мое плечо – неуверенно, как будто боялся сломать.

Ладно. Хотя бы попробовали.

Я закрыл глаза. Завтра меня отвезут в новую жизнь. И, кажется, никто из нас не был против…

Автобус вздрогнул на очередной кочке, и я судорожно вцепился в сиденье, чтобы не съехать на пол. Буклет с жизнерадостными улыбками и глянцевыми обещаниями шлепнулся рядом. Я даже не стал его поднимать.

"Где каждый ученик — это не диагноз, а личность!" — гласил дурацкий слоган. Особенно смешно это выглядело сейчас, когда древний автобус, похожий на консервную банку на колёсах, вез меня в этот "рай для особенных детей".

Я прижался лбом к холодному стеклу. За окном мелькали одни и те же пейзажи — бесконечные сосны, изредка разбавленные серыми скалами. Где-то вдалеке мерцало озеро, такое же безжизненное, как и всё вокруг.

Особенно радовали обещания из буклета:

"Уютные комнаты" — значит, буду жить в клетушке с ещё парой таких же "особенных личностей";

"Круглосуточный медпункт" — то есть за нами будут следить, как за подопытными кроликами;

"Ортопедическая обувь" — видимо, чтобы мы не только чувствовали себя ущербными, но и выглядели соответственно.

Автобус резко дернулся, взбираясь в гору. Я машинально потрогал карман, проверяя, на месте ли таблетки. Эта дурацкая привычка уже въелась в подкорку — как и постоянный страх, что сердце вдруг решит устроить забастовку.

И вот, за поворотом, оно появилось.

"Рассвет".

Трёхэтажное здание из тёмного кирпича с узкими, как бойницы, окнами. Чугунные ворота с коваными буквами, которые когда-то, наверное, блестели, а теперь покрылись рыжими подтёками. Башня с часами — стрелки застыли на без четверти пять, будто время здесь остановилось.

Автобус резко затормозил, и меня швырнуло вперёд. Водитель, не оборачиваясь, бросил:

— Приехали, пассажир. Добро пожаловать в дом родной.

Я медленно поднялся, чувствуя, как дрожат колени. В кармане загремели таблетки — мой личный саундтрек к новой жизни.

"Рассвет". Какое ироничное название для места, куда ссылают тех, кому не нашлось места в обычном мире.

Я толкнул калитку, и она со скрипом поддалась, словно нехотя впуская меня в этот новый мир. Чемодан неловко бил по ноге, а гитара за спиной казалась непозволительно легкой для всего того груза, что давил мне на плечи.

Площадь перед школой была пустынна. Ни души. Никого, кто бы махнул рукой, кивнул или хотя бы скривился при виде нового "постояльца". Только я, чемодан, гитара и тишина, нарушаемая разве что шелестом листвы где-то над головой.

"Встретят", ага. Как же.

Я огляделся. Главное здание школы — массивное, с высокими окнами — выглядело заброшенным. Ни огоньков, ни движения за стеклами. Только отражение облаков, плывущих по небу, придавало ему какой-то жутковатый оттенок.

Слева тянулась аллея, ведущая куда-то вглубь территории. Справа — что-то вроде спортивной площадки, но безмятежно пустующей. Прямо передо мной — широкие ступени, ведущие к парадному входу. Двери закрыты.

Я вздохнул и поставил чемодан на землю, давая руке передохнуть.

Ну и где все?

Родители говорили, что здесь всегда кто-то есть. Что учителя живут на территории, что часть учеников не уезжает даже на каникулы. Но сейчас это место напоминало скорее декорации к фильму про апокалипсис, чем школу.

Я потянулся к карману, машинально проверяя телефон, но тут же вспомнил — он теперь лежал в специальном ящике у водителя автобуса. Вернут только в конце четверти.

Отлично. Совсем один, без связи, в незнакомом месте. Ну что, добро пожаловать в "Рассвет", Макс.

Я поднял чемодан и решил двинуться по аллее. Может, там хоть кто-то есть. А если нет...

Ну, значит, придется осваиваться самостоятельно.

Шаги гулко отдавались по пустой площади. Где-то вдалеке каркнула ворона, будто издеваясь надо мной.

Аллея петляла между аккуратно подстриженных кустов, пока не вывела меня за угол здания. И там - о чудо - обнаружилось хоть какое-то подобие жизни. Всего один человек, но после мертвой тишины переднего двора это казалось настоящим скоплением народа.

Сначала мелькнула мысль, что это девушка - из-за собранных в небрежный пучок длинных волос. Но когда фигура обернулась на скрип гравия под моими ногами, сомнения рассеялись. Передо мной стоял парень лет восемнадцати в слегка помятом костюме, выпуская колечки дыма в прохладный воздух.

— Насколько я знаю, в школе курить запрещено, — бросаю нелепую фразу вместо приветствия.

Он поворачивается, и я вижу это лицо — молодое, с ямочками, с улыбкой, будто сорванной с моего кардиолога.

— Верно подмечено, пацан, — швыряет сигарету в урну. — Ты, видимо, новенький?

Я молча киваю, впиваясь взглядом в его костюм, в здоровые руки, в ровную спину.

— А что с тобой не так? — вырывается у меня.

Он смеется, но звук этот фальшивый, как треснувший колокольчик.

— О, малыш, — хлопает меня по плечу, — если бы ты знал... Я тут местная достопримечательность. Психиатрический эксклюзив.

— Серьёзно?

— Ага. — Тянется к карману, потом передумывает. — Видишь ли, у меня редкий талант — выглядеть нормальным.

— И?

— И это моя болезнь. — Улыбка не сходит с его лица, но глаза... Боже, эти глаза. Как два куска льда. — Представляешь, каково это — быть здоровым парнем в мире, где все только и делают, что жалуются?

Я молчу. Он наклоняется ближе, и вдруг его голос становится тихим, почти шёпотом:

— Но знаешь, что самое смешное? Я бы с радостью поменялся с любым из вас. Хоть с твоим больным сердцем. Хоть с отсутствующими ногами. Потому что моя болезнь... — Пауза. — Она невидима. А значит — её как бы нет.

Отходит, снова надевая маску весельчака:

— Ну что, проведу тебя, новобранец? А то тут без гида легко в дурку свернуть.

Идя за ним и обмениваясь дежурными для первого знакомства фразами я вдруг понимаю…

— Подожди, — я резко останавливаюсь, чувствуя, как холодеют пальцы. — Откуда ты знал про мое сердце?

Он оборачивается, и снова эта безупречная улыбка, будто нарисованная поверх настоящего лица.

— Видишь ли, — говорит он, поправляя манжеты, — директору положено знать о таких вещах.

Поворачивается, чтобы идти дальше, но я застываю на месте.

— Директор?

Он оглядывается через плечо, и в его глазах мелькает что-то вроде развлечения.

— Да, малыш. Я старше, чем выгляжу. Тридцать лет. Было. Или будет. — Машет рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Какая разница?

— Тридцать лет, — повторяю я, вглядываясь в его профиль. — И директор.

Он прихрамывает на левую ногу, почти незаметно, но теперь я вижу этот легкий перекос в походке.

— А нога? — не удерживаюсь от вопроса.

Он вдруг останавливается и поворачивается ко мне всем корпусом. Улыбка становится жестче.

— О, это? — похлопывает себя по бедру. — Просто старый перелом. Неправильно срослось. Ничего особенного.

— Но в "Рассвет" просто так не попадают.

— Ты наблюдательный, — его голос внезапно теряет всю свою игривость. — Да, есть кое-что еще. То, чего не видно.

Он резко разворачивается и продолжает идти, теперь уже без присущей ему театральности.

— В двадцать три года я потерял всё. — Голос становится тише, но твёрже. — Не спрашивай что именно. Здесь у каждого своя история, которую лучше не ворошить.

Его левая нога слегка подрагивает, будто вспоминая ту давнюю боль.

— Видишь ли, — продолжает он, уже снова собирая себя по кусочкам, — "Рассвет" — это место, где учат жить заново. Даже когда кажется, что уже не для чего.

Его рука непроизвольно дергается к карману, где, я уверен, лежат сигареты.

Мы подходим к зданию общежития, и он снова надевает маску — расплывается в улыбке, будто ничего не произошло.

— Ну что, готов к экскурсии? Первая остановка — твоя новая клетка. Прости, я хотел сказать — комната.

И я понимаю, что этот человек — самая загадочная часть "Рассвета". И, возможно, самая опасная.

Моя комната казалась меньше, чем на самом деле — серые стены, узкая кровать, стол, прижатый к стене, как будто стесняясь занимать место. Некоторое время директор болтает со мной, но потом взглянув на настенные часы, висящие прямо над кроватью спохватывается и просит прощения - ему пора. Я разбираю свои вещи и плюхаюсь на кровать. Могло быть и хуже. Комната на первом этаже, по 32 человека на этаж, комнаты одноместные, при входе в общежитие есть разделение - налево и направо. с каждой стороны по 4 комнаты, есть проход дальше, где такие же деления. Моя комната - номер 131 - первый этаж, третье отделение, первая комната справа. В каждом отделении по 2 душа - по одному на каждые четыре комнаты. Директор, который кстати так и не представился, сказал что у меня будет всего один сосед, но он приедет ближе к началу учебы. Я не знал чем себя занять, есть совершенно не хотелось, поэтому ужин в столовой, которую директор мне объяснил как найти я решил пропустить. Заняться было нечем. Поэтому я решил взять в руки гитару.

Я сидел на краю кровати, гитара на коленях, пальцы сами находили знакомые аккорды, будто вспоминая то, что я уже почти забыл.

Сначала звук был кривым, фальшивым — струны дребезжали, словно смеялись надо мной. Но я крутил колки, прислушивался, заставлял их звучать так, как должно. И постепенно гитара оживала.

Я начал играть.

Сначала неуверенно, сбиваясь, пропуская ноты. Но потом... Потом музыка взяла верх. Пальцы сами вспомнили движения, голос нашел нужные тона, и я запел.

Я сидел на краю кровати, гитара на коленях, пальцы сами находили знакомые аккорды.

Belle...

Почему именно эту песню? Не знаю. Может, потому что в ней была тоска, которая жила во мне.

Я пел громче, смелее. Комната исчезла. Остались только вибрации струн и голос, звучащий в тишине.

На последнем куплете я закрыл глаза. А когда открыл — в окне мелькнуло движение.

Не тень. Не игра света.

Кто-то реальный.

Я резко обернулся. За стеклом, в лунном свете, стояла фигура.

Она смотрела на меня. Не испуганно — с холодным любопытством.

Наша встреча длилась секунду. Потом она резко отпрянула и скрылась в темноте.

Я медленно опустил гитару, не сводя глаз с окна. Занавеска слегка колыхалась, но уже ничего не нарушало рисунок ее складок. Только лунный свет, просачивающийся сквозь ткань, рисовал на полу причудливые узоры.

Может, это был кто-то из персонала? Или... тот самый сосед, о котором говорил директор? Но почему тогда не постучал в дверь, не представился?

Я подошел к окну и прижал ладонь к холодному стеклу. Снаружи - только пустой двор, освещенный редкими фонарями, и темная масса леса за оградой.

Но ощущение, что там кто-то был, не покидало меня. Кто-то, кто слушал, как я пою. Кто-то, кто теперь знал, что в комнате 131 живет парень с гитарой и не самым плохим голосом.

Я отдернул руку и отошел назад. Внезапно комната снова показалась мне тесной, а потолок - слишком низким. Но вместе с этим появилось странное чувство... предвкушения?

Возможно, "Рассвет" окажется не таким уж скучным местом.