Рассвет

Ночной холод еще цепляется за низины, но в воздухе уже становится теплее с каждым днём. Петрович шёл по едва заметной тропе, уводящей вглубь смешанного леса. До рассвета было совсем немного. Вокруг стояла обманчивая тишина. Но если прислушаться, то сквозь сонное безмолвие пробивалась капель. Лес ещё спал, но дышал уже часто и взволнованно, как спящий, кто вот-вот должен проснуться.

Самые тонкие ветви берёз на фоне светлеющего неба казались не ветвями, а нервными окончаниями земли. Почки на них набухли до предела. Казалось, ещё одно дуновение ветра - и лопнет тонкая коричневая кожица, выпустив на свет маленький, липкий и пахнущий смолой зелёный язычок. Деревья замерли в предчувствии.

Появилась зорька на востоке. Небо над горизонтом тяжелело, из чернильного становилось густо-синим, а затем по нему, словно капля масла по воде, разлилась нежная, живая розовинка. В этот момент лес обрёл объём. Чёрные силуэты берёз и голые ещё, но уже наполненные соком стволы осин выступили из темноты.

Он вышел к реке. Зрелище здесь было поразительным. Ещё вчера, возможно, лёд на ней казался монолитным, но сегодня он оказался взломан. У берега темнела широкая полынья, а дальше льдины налезали друг на друга, образуя причудливые, неспокойные торосы. Вода была тяжёлой и чёрной, она двигалась. Она освободилась.

Тут он услышал их раньше, чем увидел. Над верхушками деревьев разнёсся гогот и нестройный, но полный ликования гомон. Высоко-высоко в бледнеющем небе, нарушая стройный клин, летели гуси. Они летели не спеша, будто тоже хотели насладиться этим утром. За ними, ниже, почти над самой водой, пронеслись стремительные утиные стаи. Они прилетели с юга, проделали тысячи километров, чтобы сесть именно на эту реку, в этот лес. Их крылья свистели в утреннем воздухе, и этот свист казался ему самой трогательной весенней мелодией.

Край солнца показался из-за горизонта. Сначала это была просто раскалённая полоска, которую тут же начала искажать влажная дымка над рекой. Но вот она оторвалась от земли, и первый луч - длинный, золотой и ещё не греющий - пронзил прибрежные ивы.

В этом свете открылось то, чего он не замечал в темноте. Прямо у кромки воды, на проталине, где чёрная земля только-только обнажилась из-под снежного наноса, виднелись хрупкие белеющие на фоне бурой травы, головки. Подснежники. Они казались сделанными из тонкого фарфора. Стебли ещё были покрыты прозрачными волосками, которые удерживали тепло, а белые лепестки жадно ловили первые лучи. Солнце поднималось всё выше. Тени медленно укорачивались, и мир из чёрно-белого превращался в многоцветный. Кора деревьев наливалась тёплым охристым цветом, вода в реке блестела так, что больно глазам, а лёд на середине русла отливал уже не тёмным свинцом, а бирюзой.

Он стоял на пригорке и смотрел на этот край. Лес казался пустым только на первый взгляд. Он был полон скрытой жизни. В каждой почке - лист, в каждой льдине - струящаяся вода, на каждой проталине - цветок. А в небе, сменяя друг друга, всё летели и летели птичьи стаи, наполняя утро весенним гомоном.

В это мгновение понимаешь, что весна - это не календарная дата. Это сама жизнь. Усилие сока подняться по стволу, усилие ростка пробить мёрзлую землю, усилие крыла, преодолевшего тысячи вёрст. Наблюдать восход солнца в лесу в этот переломный час - значит видеть, как сама жизнь, собравшись с силами, делает решающий шаг из небытия холода в цветение.

Петрович вздохнул и побрёл по тропе дальше. Надо было не опоздать на работу…