Рав Арье

— На что похожа жизнь? — спросил я, пролетая с Арье Левиным над Иерусалимом. — Может ли ночной Иерусалим, могут ли ночной Нахлаот или Меа Шеарим стать зримыми метафорами жизни?

Если с вами в кои-то веки над Иерусалимом летит великий рав Арье Левин, иерусалимский цадик, то как вам такое не спросить?

— Ох, — услышал я, и это был звук тихий и гулкий, словно охнуло облако.

А потом рав Арье так резко развернулся, что полы лапсердака колыхнулись, и я на миг увидел торчащий из внутреннего кармана белый свёрток в полиэтиленовом пакете.

— Жизнь и в самом деле похожа на то, что ты видишь как жизнь, — ответил рав, приблизившись. Он посмотрел на меня и ласково улыбнулся. А потом принял вертикальное положение, прикрыл глаза и чуть приподнялся вверх. Пауза, и цадик принялся раскачиваться в стороны и слегка подпрыгивать. Мне даже почудилось, что в наушниках у него играл «Каннам стайл», но видимо, только почудилось. — Вот ты, Вова, что видишь?

— А я думал, вы рассердились, ребе, — сказал я. — Что вижу? Я вижу, как вы танцуете. Я даже не знал, что в воздухе можно плясать, а вот сейчас вижу...

— Как же я мог рассердиться! — сказал рав Арье и быстро сделал сальто.

Промелькнул край свёрнутого пакета.

Цадик снизился, вынул из ушей гарнитуру и снова поднёс ко мне лицо. У него были очень добрые глаза, но это я знал и раньше.

— Ты задал отличный вопрос. Но я уже тебе ответил.

— Вопросом на вопрос вы мне ответили, — улыбнулся я.

— Конечно. Только так. Теперь твоя очередь. Отвечай, — мотнул головой иерусалимский цадик.

— Иногда, ребе, картину я вижу такую: мы топчемся на месте, потому что сражены болью. Мы так сражены болью, что не можем найти силы на движение вперёд.

— Кто это мы?

Я хмыкнул в ответ.

— Мы, — сказал я твёрдо. — Какая разница? Мы, сражённые болью.

— И на что тогда похожа жизнь?

— Она тогда ни на что не похожа. Она безлика.

— Пуста и безвидна?

— Точно.

— Но видеть пустоту — это не так плохо.

— Вы иронизируете?

— Ну конечно.

— Видите ли, ребе, я не хотел бы, чтобы на пустоту была похожа жизнь тех, кто так её видит.

Арье Левин похлопал меня по плечу.

— Понимаю, дружок. Ну а что ещё? Не только же пустота?

— Конечно нет. Что касается меня, то я вижу интригующие картинки.

— О, и что же там?

— Там нечто похожее на Нахлаот, над которым мы пролетаем.

— Лабиринт такой, да?

— Да, без особой надежды выхода.

— Ну и хорошо. Зачем куда-то выходить? Тем более, если интригует.

— Я не стремлюсь к выходу, и я не бегу от пустоты. Поймите, ребе. Я хочу только движения.

— Тогда я тебя не понимаю. Ты в движении, это всё что нужно. Мне бы твои проблемы —- я чувствую, что двигаюсь уже не так шустро, как в твоём возрасте. Что же в таком случае не так?

— Я двигаюсь, но нельзя сказать, что я перемещаюсь. Нахлаот не выпускает меня. Нахлаот опутал меня. Собрал и спутал все мои пути. И он не выпустит меня до смерти. Получается, что я двигаюсь, но не перемещаюсь. И значит, я опять-таки топчусь на месте.

— Да с чего ты взял, дружок? Вовсе ты не топчешься. Ты двигаешься.

— Да, но в координатах Нахлаота…

— Да, я вижу, ты знаток зримых метафор, — сказал рав Арье и проделал небольшой круг, поглядывая то на меня, то на тёмный, интригующий Нахлаот под полами его лапсердака, словно бы всерьёз хотел разобраться в его координатах. — Давай-ка приземлимся и поговорим спокойно. Слегка потопчемся. Все зримые метафоры заразительно зримы, если их можно потрогать.

— Где же?

— Да где угодно. Ночь ведь. Темно. Людей нет, и нас не побеспокоят. Ты не боишься темноты, Вова?

— Ребе, я прожил в Иерусалиме лучшие годы жизни.

— В темноте?

— Да. Почти. Я работал ночами и учился днями. А по выходным я ходил по ночному Нахлаоту.

— Топтался или гулял?

— Ходил.

— Эйзе мотек. Надо же. Не случайно мне тебя рекомендовали.

Мы высадились на рынке Махане Йехуда. Перешагнули через груду вонючих отбросов — это были непроданные за день фрукты вперемешку с пластиковыми пакетами и подгнивающей картонной тарой. Торговые лотки едва бледнели в ночи. Они шли нескончаемыми рядами от улицы Яффо до улицы Агриппас. В одном из складских двориков переходила из рук в руки самокрутка с марихуаной, нагло сигналя о себе гуляющими вспышками и не менее вызывающим запахом.

— Тут так же, как было в девяностые.

— Так же, как и в двадцатые, тридцатые, сороковые.

— Вечный город.

— Иерушалаим шель захав, — рассмеялся рав, покачав головой — то ли смиряясь с вечностью, то ли со своим возрастом. — Скажи мне, мотек, на что похожи эти лотки? Вот этот тянущийся к улице Агриппас бесконечный ряд лотков?

— На взлётную полосу аэропорта, ребе.

— Ты прав. Тебе тоскливо в этом месте?

— Это самое тоскливое место на свете. И этот запах марихуаны делает его безнадёжным. Он подчёркивает, что у этого места нет будущего. Может быть, оно вечно, но это не та вечность, у которой имеется будущее.

— Согласен, дружок. Так на что же похожа жизнь тех, кто перемещается? Жизнь целеустремлённых людей?

— На взлётную полосу, ребе?

— Почти, малыш. Она похожа на длинный ряд похожих на взлётную полосу тусклых в ночи лотков на лишённом будущего рынке Махане Йехуда.

И тут я расплакался.

— Не плачь, не плачь, — сказал рав Арье. — У тебя есть поводы радоваться. Ты же не один из них. Разве ты стремился быть похожим на людей, жизнь которых похожа на длинный ряд грязных торговых лотков, похожих на взлётную полосу в дыме марихуаны?

— Нет. Но ребе, поймите.... Иногда и мне ведь тоже хочется взлететь. Не топтаться на месте. Разогнаться и взлететь. А ещё лучше — с места.

— Посмотри, я тебе сейчас устрою зримую метафору.

И рав Арье Левин вспорхнул, загудел, распростёр руки и полетел над лотками по направлению к улице Агриппас. А потом вернулся обратно — всё так же гудя и сопя. Когда он подлетал, я в третий раз обратил внимание на свёрток под полой лапсердака.

— Что же, похож я был на самолёт?

— На самолёт-то почему?

— На самолёт я был очень похож, — поднял палец иерусалимский цадик. — Вот примерно с той же точностью подобия похожи на самолёты те люди, жизнь которых похожа на длинный ряд тусклых в ночи рыночных лотков, похожих на взлётную полосу.

— С той разницей, что эти люди, в отличие от вас, не летают? Вам-то хорошо — вы-то и в самом деле можете взлететь, в отличие от целеустремлённых людей. Причём на ровном месте.

— Ах, какой умница, какой ты умница! Сказал почти всё правильно. Но только в отличие не только от меня, но и от тебя, хабиби.

— Но я не летаю, ребе...

— Постой. Как не летаешь?

— Ну с какой стати я должен летать-то?

— Постой, а что мы сейчас с тобой делали?

— Боже! — вскричал я. — А ведь и правда… Но почему… почему я не подумал и не вспомнил, что я уже могу летать? Уже могу… Боже, боже… Невероятно. Умоляю, ребе, вы уверены, что я летал?

— У меня есть видео на телефоне. Показать? Или может ещё раз сам попробуешь и убедишься?

— Да, и верно. Да, я летаю. Боже...

— Полегче, — улыбнулся рав. — Давай-ка без перехода на личности. Ещё чего доброго услышит и прогневается. Ладно, давай здесь присядем, где почище, и перекусим. Ты бутерброды будешь?

И он достал из внутреннего кармана лапсердака пакет.