Рай «Обсерватума»

— Температура минус двадцать шесть, высота покрова восемьдесят девять сантиметров. Снег свежий, хрустящий. Ветра нет. Отчёт окончен, — сказал я в старый пожелтевший телефон с круглым циферблатом и повесил трубку, которая держалась на проводе исключительно силой воли и замёрзшей паутины.

В доме снова наступила тишина. Даже печка больше не трещала — угли затаились. Снег продолжал падать, лениво и безмятежно, искренне стараясь укрыть и оставить спать до весны этот одинокий домик, лес вокруг и даже саму гору, на склоне которой я и жил. Будто вся суета мира, происходящая за пределами тайги — его не касалась. И меня, соответственно, тоже.

Я налил себе чашку горячей воды — потому что ремонтник, зараза, уехал полчаса назад, а кофемашина сломалась вот только сейчас. Перед тем как я собрался отчитаться. Прислать его с запчастями обратно обещали только через неделю. Склад, как всегда, на другом конце карты, а с собой у него ничего нет. По словам оператора, вьюга «временно перепутала дороги и усложнила логистику». Как будто вьюга здесь — непривычное дело.

Я вздохнул и сел в кресло у печки. Замер, загипнотизированный танцем белых мух на фоне серо-синего неба. Всё шло по распорядку: снег падал, я смотрел, отчёт отправлен. Даже скучать было некому — скука тоже застряла где-то на заснеженных дорогах. Просто абсолютная тишина. В мыслях, в пространстве. Такую, наверное, приносит только снег.

Стемнело рано. Когда там у нас самая длинная ночь в году? Не сегодня ли? Надо глянуть дату в отчётной ведомости, а то совсем потерялся во времени…

Я уже начал вставать с кресла, когда расслышал скрежет. Тихий-тихий. Робкий такой. Со стороны окна. Но по затылку пробежали мурашки. За всё время пребывания здесь я не видел никого, кроме ремонтника. Даже птиц.

Я медленно, с краю, подошёл к окну и увидел линию. Ещё одну. Третья медленно ползла, соскребая иней, покрывающий нижнюю треть, стекла. Царапки. Волосы на затылке окончательно встали дыбом. Иней же изнутри. А кто-то водил заледеневшей морковкой по стеклу снаружи, я видел её очертания. И делал это осторожно, старательно, почти не отрываясь. Одна за другой появились буквы. Неровные, местами соскальзывающие.

в

п

у

с

т

и

Я моргнул, встряхнул головой, но буквы не исчезли. Коснулся букв пальцем — да, иней изнутри. Я не путаю. Недоумённо перевёл взгляд за окно и застыл. В снежном мареве за окном стояло нечто: ростом ниже меня, белое, округлое, с глазами-бусинами. Как снеговик из старых мультфильмов. Снег падал на него, не тая. Откуда-то из верхней сферы, из-под глаз-бусинок размеренно вырывался пар. Оно дышало. Оно дрожало. И... Морковка в лапке приподнялась, указывая на дверь.

Заледеневшая морковка привлекла мой взгляд и вызвала ассоциацию с кинжалом. Я же не дурак: округлив глаза, отрицательно замотал головой.

Оно будто сжалось, прижав лапки с морковкой к груди. Начало дрожать сильнее. Пар от дыхания стал прозрачнее, слабее, а в глазах отразилась... Мольба?

Я почесал затылок, разгоняя холодок, успевший там обосноваться. Нет, ну я явно это вижу. И буквы на инее — настоящие. Аналогов этого существа, кроме снеговиков, я не знаю. Но они не шевелятся и не дышат. Йети? Что хуже — оно каким-то образом может царапать на инее, который внутри дома. А если разозлится, что не пущу? Вломится само? Или оно как вампир — без приглашения ни-ни? И вообще — снеговики ведь тают от тепла — зачем оно просится внутрь?

Озадаченно качая головой, я отошёл к печке и подбросил дров, расшевелил угли, чтобы в комнате стало жарче. На всякий случай.

Вернулся к окну и застал совсем печальное зрелище: существо осело в снег, закрыло лапками «лицо» и содрогалось, будто от плача. В груди кольнуло, и ноги сами понесли меня к двери. Что же я за человек, если оставлю это нечто погибать в метель? Если что — отобьюсь как-нибудь. Надеюсь. Прихватил по пути кочергу, левой рукой отпер замок, толкнул дверь.

Мороз тут же шмыгнул в рукав свитера и добрался до тела, меня передёрнуло. Я аккуратно ступил на занесённый снегом порог и выглянул:

— Эй, кто ты там? Иди сюда, так и быть.

Проснулся ветер и радостно сунул охапку снежинок мне в волосы и за шиворот. Зараза. Снеговик встрепенулся, задержался на мгновение, будто опасаясь, что над ним шутят и дверь захлопнется у него перед носом. Я, уже дрожа от холода и теряя терпение, жестом подтвердил свои слова:

— Иди, иди. Я не кусаюсь, если ты не будешь.

Снеговик, наконец, поднялся и засеменил к двери на крохотных, по сравнению с телом, круглых лапках.

Я отошёл к стене, перехватил кочергу поудобнее. Молча наблюдал, как существо, будто принюхиваясь, как дикий зверёк, медленно, очень, аккуратно переставляя ножки, переваливается через порог. Остановилось у вешалки и нерешительно поджало лапки. Оно всё состояло из шаров: круглое тело, ноги, руки. Оживший снеговик, покрытый миллионом зубочисток — вот первое, что мне пришло на ум. Морковка торчала на месте носа, будто и не вынимали. Интересно. Оно ещё и разбирается?

Я потянулся закрыть дверь, а существо замерло, вжавшись в вешалку и висящую на ней одежду. То ли боится меня, то ли не хочет уколоть. Кто знает? Я закрыл дверь и спросил:

— А вы кто? Снеговик? Разве снеговикам на улице не комфортнее? Или йети, который заблудился?

Существо будто сжалось ещё больше, утопая спиной в моей парке, неразборчиво пискнуло. Затем, всё ещё дрожащими лапами, снова выдернуло морковку из верхней сферы и принялось пытаться нацарапать что-то на досках пола. Я с шумом втянул воздух:

— Стоп! — Существо съёжилось: — Не можешь говорить, но можешь писать, так?

Оно кивнуло. Очень осторожно, словно опасалось, что кивок может всё испортить.

— Ну… ладно. Только не на полу. Это не мой дом. Это научная база, и принадлежит она моему работодателю. Сейчас.

Я быстро, в пару шагов сходил до печки и вернулся с доской. Раньше это был поднос из Икеа, теперь она служила крышкой для ящика с дровами. Протянул её существу вместе с маленьким кусочком угля. Существо взяло предметы с почтительной аккуратностью. Шипы на лапах щёлкнули о древесину. На секунду повисла пауза. Оно положило доску на пол, склонилось, начали появляться буквы: «Мне нельзя обниматься».

Я удивлённо замер. Ожидал чего угодно, но не этой фразы. Усмехнулся, рассматривая шипики. Потом медленно присел на корточки, стараясь быть на уровне глаз:

— Не переживай, — сказал я как можно мягче. — Я и сам не особо в этом мастер.

Существо посмотрело мне в глаза, моргнуло. И продолжило царапать угольком на доске: «Спасибо. Можно погреться? Я не опасна».

Я улыбнулся — «снеговик» оказался девочкой. Ещё и вежливой. Я поднялся и радушно указал рукой на кресло между окном и печью:

— Что же. Оставайся. Только не растай в нём, пожалуйста! Это моё любимое кресло.

Пока Снеговик, робко осматриваясь, семенила к креслу, я сходил в соседнюю комнату, которую использовал и как кабинет, и как спальню, и вернулся с чистой тетрадью и карандашом. Протянул ей:

— Давай знакомиться. Кто ты? И как тебя зовут? Как здесь оказалась?

Снеговик внимательно всмотрелась в протянутую тетрадь с ручкой, затем в мои глаза. С её шипов уже прилично накапало вокруг кресла, на макушке что-то дымилось. Я обеспокоенно спросил:

— Ты в порядке?

Она кивнула. Из шаров-лапок с тихим «чпок» вылезло подобие человеческих кистей с пятью пальцами на каждой. Конечно, тоже все покрытые шипами. Она очень аккуратно, стараясь не задеть меня, взяла тетрадь, затем за самый дальний кончик — карандаш. И вывела на первой странице: «Нейя».

Я присел рядом, на край дивана так, чтобы без труда читать то, что она написала.

— Приятно познакомиться, Нейя. Меня зовут Алин. Я здесь живу и работаю. За снегом наблюдаю. А ты? Из леса?

Она снова кивнула, не сводя с меня глаз бусинок, в которых плескалась печаль. Я снова спросил:

— Ты потерялась? Утром могу помочь тебе отыскать дорогу домой.

Она моргнула, взгляд стал веселее, затем медленно кивнула. Я продолжил:

— Хорошо. При свете дня сориентируемся по карте. Сейчас тебе что-то нужно? Плед? Еда? Питьё? Ты извини, но я впервые вижу подобное… Создание. И не знаю, что можно предложить.

Она оживлённо склонилась над тетрадью, поспешно что-то написала и развернула мне: «Плед. Какао».

Я озадаченно посмотрел на всё ещё дымящуюся макушку, но кивнул:

— Хорошо. Сейчас будет.

Глазки бусинки радостно заискрились, и мне даже показалось, что я слышу писк.

Пока она сидела в кресле, шипы щёлкали и потрескивали, будто пытались втянуться внутрь, но не справлялись. Я нашёл старый, пушистый плед и аккуратно подал ей, стараясь не приближаться.

— Держи. Он немного колючий, но ты, я смотрю, тоже не подарок.

Нейя взяла плед аккуратно — почти церемониально — и медленно укуталась. Шипы утонули в ткани и слегка затихли.

Я прошёл на кухню. Всё необходимое оказалось под рукой: молоко, какао-порошок из банки с потерянной этикеткой, чуть-чуть сахара, щепотка соли и корицы сверху. Завис между двумя чашками — с лисичкой и старой, с надписью «Бесснежников не обслуживаем». Подумал немного... И налил какао в чашку с лисичкой.

Она взяла чашку так, будто это был артефакт — обеими ладонями, чтобы не расплескать. Посмотрела на мордочку лисы и выдохнула что-то похожее на «хи-и-и». Или это просто пар вырвался.

Я устроился в кресле напротив. За окном завывала вьюга, и я подумал, что следы снеговичка окончательно занесёт к утру, и помочь ей отыскать дом будет непросто. В печи потрескивали поленья. Нейя беззвучно дула на какао. Снова привычная тишина. Но теперь не пустая, а какая-то уютная. Я вдруг понял, насколько мне было одиноко здесь всё это время. Надо будет попросить, чтобы с ремонтником прислали собаку, что ли…

— Завтра мне надо будет выйти на точку — часто засыпает датчик на западном склоне, — пробормотал я, не глядя на неё. — По пути постараемся найти в какой стороне твой дом.

Она отпила немного и кивнула. А потом, отставив чашку на столик перед печкой, снова потянулась к тетради: «Если позволишь, я помогу тебе. Я знаю снег».

Я рассмеялся и кивнул:

— Хорошо. Тогда сначала обход, а потом — твой путь домой. Надо будет встать с рассветом, не засиживайся.

В доме было тепло, даже чересчур. Я сходил в подсобку и настроил воодушевлённо работающий после ремонта котёл на несколько градусов ниже и потянулся — организм требовал сна. День был долгий, снежный, слишком странный — и оттого утомительный.

Оставив Нейю в комнате, я ушёл в спальню. Закрыл за собой дверь, привычно поправил кривую полку, подмигнул оленям на одеяле и блаженно растянулся в кровати.

Я уже почти задремал, когда услышал тихое шуршание за дверью. Потом звон, будто уронили ложку. Потом глухое бряцание чашки о раковину, будто её туда неоднократно уронили. Затем очень тихий скрежет по двери. Едва слышный, но настойчивый. Нейя прислушивалась — разбудила или нет. Я так надеялся, по крайней мере. Но немного пожалел, что спальня изнутри не запиралась. Всё-таки знаю это существо всего пару часов. На вид — безобидная, но… Я вздохнул. Лучше обозначить, что я начеку, и предоставить некоторую свободу.

— Всё нормально. Я не против, если ты не спишь и осматриваешься. — Сказал я в потолок. — Только, пожалуйста, не разбирай котёл. Он старый. И мстительный. Одной печкой мы не согреемся, а я пока в снеговика превращаться не намерен.

Несколько секунд — тишина. А потом — цок-цок-цок — удаляющиеся шаги и лёгкое шуршание пледа. Потом настала тишина. Настоящая. Спокойная. Даже уютная.

Я закрыл глаза. Удивительно, но мне больше не было ни одиноко, ни тревожно. Впервые за очень долгое время в доме было ещё одно дыхание. Необъяснимое, странное, но живое. И почему-то рядом с ней было спокойнее, чем одному.

* * *

Утро подкралось не солнцем, оно пряталось за серыми облаками, а громким стоном старого котла, уставшего быть частью этого дома. Я вынырнул из сна, будто всплыл в тёплой воде — только вот подушка под щекой была прохладной, а одеяло предательски сползло на пол.

— Потрясающе, — буркнул я и потянулся, чувствуя, как позвоночник хрустнул с характерным энтузиазмом, будто тоже пытался отогреться.

Полка надо мной покачнулась — здесь бывает, потряхивает. На ней стоял пластиковый олень в шапке Санты. Я машинально протянул руку, чтобы поставить его ровно, как делал каждое утро, сколько себя помню. За ночь он всегда отворачивался чуть в сторону. Но сегодня моя рука замерла на полпути. Он стоял ровно. Я удивлённо моргнул, и, натянув джинсы, отправился в ванную. В моём кресле замер комок пледа — Нейя ещё спала.

В уборной я поймал своё отражение в зеркале. Мутное, с искажённой геометрией — будто я глядел в кипящую воду, в которую насыпали соль. Потёр заросшие щёки, всмотрелся в уставшие глаза. Неглубокие, не особенно выразительные, просто… синие. Влажными руками провёл по волосам, чуть сгладив тёмные волны, и зачесал назад пальцами. Хмыкнул, поймав мысль, что они, кажется, забыли, как расти, в отличие от щетины. Когда я стригся в последний раз? И сколько я уже здесь? Совсем потерял счёт дням в этом белом плену. Надо всё-таки заглянуть в отчётную ведомость… Приблизил нос к отражению: откуда этот излом чуть ниже переносицы? Когда-то, видимо, неудачно «споткнулся».

Я смотрел на себя ещё несколько секунд. Потом поднял руку, будто хотел поправить что-то и уронил обратно на раковину.

— Нормально, — пробормотал я. — Для наблюдателя — вполне.

Провалы в памяти беспокоили сильнее. Совсем расслабился старик. Может, ещё и витаминчиков заказать?

Зашёл на кухню. Открыл шкафчик — и, как всегда, забыл, что левая верхняя петля выпадает: зажмурился в последнюю секунду, ожидая, как вот сейчас дверца врежется в лоб. Это тоже уже стало ритуалом. Но ничего не произошло. По инерции я поморщился и выдал привычную фразу:

— Минус один балл в системе координат лба.

И только после этого понял — дверца на месте. Растерянно моргая, потёр непострадавший лоб. По спине пробежал холодок. После появления Нейи всё пошло не так, как обычно. Почему? Может, и она — плод моего воображения? Я сошёл с ума от одиночества?

Дрожащими руками я запустил кофемашину. Она пофыркала и начала разливать ароматную густую жидкость прямо на стол, а затем и на пол. Забыл подставить чашку! Я зашипел, схватил тряпку и, уже вытирая лужу, вспомнил: вчера же не было фильтров для кофе. Откуда? Или мне это приснилось? Может быть, мне просто всё приснилось?

Снова полез в шкафчик за кружкой. Там стояла только одна, с надписью «Бесснежников не обслуживаем». Вторая, с лисичкой, вчера осталась у неё. Значит, не сон? И не плод воображения? Что же тогда со мной происходит, чёрт возьми?

Нейя. Странное, шипастое существо с глазами-пуговками и запретом на объятия. С её появления и начались странности. Надо быть внимательнее. Надо собраться.

Я глубоко вдохнул. Выдохнул. И, успокоив дрожь в руках, наконец, налил себе кофе. Поднёс чашку к губам, вдохнул терпкий, горьковатый аромат. В конце концов: дверцу мог починить ремонтник, а ночью трясло недостаточно сильно, чтобы пластиковый олень сдвинулся. Но кофе… Может, это последний фильтр? Заглянул в шкафчик и обнаружил пачку, в которой осталось ещё пара фильтров. А наверное, я просто понял, что на неделю не хватит. А потом забыл, что они есть. Надо просто попроситься в отпуск. Монотонный пейзаж за окном действительно утомляет. Сколько я уже здесь? Надо проверить отчётную ведомость и всё встанет на свои места. Рассудив так, я успокоился, и утро приняло привычную форму, сбоящий мозг начал просыпаться.

— Ну что, Алин, — сказал я себе, отхлёбывая и окончательно возвращая равновесие: — Начинается очередной день великой службы снегу.

Скрипнуло моё любимое кресло, то, что ближе к печке. Я повернул голову и увидел, как образовавшееся в нём гнездо из пледа начало шевелиться. Полились тихие звуки, похожие на мурлыканье, из гнезда выпало создание, уверенно напоминающее сонного ламантина: светлые округлые формы, глазки-бусинки, шипики как усики. Шипиков явно стало меньше. Я поёжился, предчувствуя покалывание в спине: похоже, большая часть её шипов теперь затаилась в мякоти моего кресла. Не забыть бы потом проверить…

Нейя проснулась. И, как ни странно, меня это даже обрадовало. Она медленно просеменила к столу, сложила на него лапки и замерла, заглядывая мне в глаза. Сегодня она определённо больше походила на человека, чем вчера. Появился намёк на талию. По бокам головы — небольшие наросты, будто ушки. Шипов стало раза в два меньше, они стали короче, едва выступали над… Эмм… Кожей. Показалось, что она улыбается, хотя явного рта я у неё так и не разглядел — он прятался где-то в нижней части верхней сферы. Я улыбнулся в ответ:

— Доброе утро, Нейя! Как спалось?

Радостный высокий писк, зажмуренные глазки и лапки к груди были мне ответом. И снова замерла, глядя на меня… с ожиданием, что ли.

Я догадался:

— Ты голодная? Чем будешь завтракать? — Запнулся и качнул головой: — Нет не так: что такие, как ты едят? Бутерброд? Яичница? Каша? Блинчики? Снег? Сосульки?

Она только прикрыла глаза, отрицательно покачала головой и кивнула на меня. Снова замерла разглядывая.

Мелькнула догадка:

— Меня?!

Нейя ошеломлённо подпрыгнула, замахала лапками и засеменила за тетрадкой. Вернувшись, показала мне: «Мне не нужно. Ты ешь. Потом пойдём».

Я усмехнулся:

— Хорошо, понял. Кофе тоже не нужно?

Она снова отрицательно покачала головой, и я наспех приготовил завтрак. Жевать бутерброд под пристальным взглядом снеговика было очень непривычно. К тому же этот взгляд был таким тёплым… Наверное, на меня так смотрела мама в детстве.

Нейя вдруг протянула лапку, будто собираясь погладить меня по голове, я непроизвольно напрягся, а шипы на её теле вдруг стали на несколько сантиметров длиннее. Лапка зависла в воздухе и, описав дугу, спряталась за её спиной. Она, наконец, отвернулась, медленно ушла к креслу, угрюмо в него погрузилась и начала что-то рисовать в тетради.

Я доел, сполоснул кружку в раковине и задержался у окна. Снег продолжал падать — тот самый снег, что никогда не прекращается. Он не шёл стеной, не вихрился — просто был, завис. Как фон. Как декорация. Как…

Я услышал щелчок и повернулся.

Нейя всё ещё сидела в кресле, плед сполз на пол, а она склонилась над тетрадью. Лапы — уже почти руки — двигались плавно, точно. Я подошёл ближе и, не заглядывая через её плечо, опустился рядом на корточки.

— Что ты там рисуешь, художница?

Она только прижала лапку к краю страницы — как будто хотела быть уверенной, что я увижу. На листе — карта. Простая, будто рисовал ребёнок, но узнаваемая.

Вот наш домик, квадратик с печной трубой, вот линия — тропинка к западному склону. Дальше лес, слева — символ антенны. Всё было на своих местах. Всё как в отчётах, как в инструкциях, как в голове. Но чуть в стороне — за ельником, там, куда не ведёт ни одна тропа, — стояла точка. И рядом слово: «Надо!»

Я растерянно моргнул. Эта точка показалась мне знакомой. Будто я уже рисовал эту карту именно так. Или кто-то показывал мне её в детстве. Или во сне.

Я открыл было рот, но так и не задал вопрос. Потому что почувствовал её взгляд. Нейя пристально смотрела на меня. Не как существо из снега. Не как странная соседка.

А так, будто знала меня. И ждала очень, очень долго. И наконец-то дождалась.

— Это где? — спросил я хрипло, будто голос застрял где-то между прошлым и будущим: — В той стороне нет ничего. Только старый обрыв, под ним болото. Там холоднее. И… — Я замолчал. Потому что вспомнил, что никогда туда не ходил и не видел своими глазами. Откуда эти знания? В виске кольнуло, я зажмурился, тряхнул головой и медленно выпрямился. Бросило в жар и немного повело голову. В груди что-то скреблось. Странное, неровное ощущение. Словно изнутри кто-то шарит по ящикам, в которые давно никто не заглядывал. Что-то не так. Я должен проверить.

— Ладно, — сказал я. — Сначала к датчику. Потом — сразу туда. Посмотрим, что там на самом деле.

Нейя не ответила, но глазки-бусинки засветились теплом. И мне показалось, что воздух в комнате стал легче, пришёл в движение. Кто-то на миллиметр приоткрыл дверь в запертую комнату внутри моей головы.

Все эти мелочи, нестыковки, загадочная точка на карте, в том краю леса, о котором я даже не задумывался никогда — сбивали с толку и собирался я на автомате. Привычными движениями, перебирая в голове все нестыковки и ища им логичное объяснение: собрал в рюкзак термос, записную книжку, инструменты, проверил фонарик и, щёлкнув карабином, пристегнул его к поясу. Сунул ноги в ботинки, накинул парку, обернулся, и, не задумываясь, словно делал так миллион раз раньше — протянул руку:

— Идём?

Нейя протянула лапку в ответ и замерла, испуганно моргая. Я словно очнулся. Смущённо кашлянул. Сдёрнул с вешалки длинный шерстяной синий шарф и накинул на её лапку, сделав вид, что планировал это заранее:

— Вот, он тёплый. — Отвернулся к двери, в сотый раз за утро подумал: «Да что, чёрт возьми, не так?» Повернул ручку и, в этот раз утвердительно, бросил через плечо: — Идём.

Дверь дома захлопнулась за нами тихо и бережно, не потревожив танец крупных хлопьев, которые очень медленно, но всё-таки опадали в серо-синем утреннем мареве.

Я сделал пару шагов, утопая в свежем рыхлом снегу, почти скрывшем тропинку, остановился, прикрыл глаза и вдохнул полной грудью обжигающе холодный воздух. Мысли в голове немного сбавили обороты. Да, странное утро. Да, непонятное существо. Но я со всем разберусь. Постепенно. Я услышал неторопливые шаги за спиной и открыл глаза.

— Нейя, сюда, — показал в сторону едва заметной боковой тропки, уводящей туда, где под деревом стояла первая станция сбора данных. Я обернулся и начал: — Проверю показания…

Нейя шла не за мной — она уже стояла у другого края веранды, чуть наклонив голову, будто о чём-то задумалась. А потом — резко, почти по-детски, как будто играя — соскочила с деревянного настила и побрела за дом, туда, где стоял старый сарай, в который я даже не заглядывал.

— Нейя, постой! — окликнул я, поспешив за ней, утопая в снегу и едва не падая: — Нам в другую сторону.

Она шла быстро, целеустремлённо не оглядываясь. Как будто знала, что в том сарае лежит что-то, что нам нужно было обязательно взять в дорогу. Только край синего шарфа покачивался, приглашая следовать за ней. Пришлось догонять.

Сарай был старый, потемневший от времени, покосившийся. Его крыша просела с одного края под весом снега. Петли на дверях покрылись ржавчиной, крупный навесной замок был не заперт, а просто висел на одном кольце.

Нейя подошла первой, дотронулась до двери, замерла. Спина казалась напряжённой, и я будто почувствовал её неуверенность, тревогу… и в то же время — упрямую решимость.

Я, наконец, догнал, накрыл её ладонь своей — и почувствовал, как она дрожит.

— Что ты… — начал я, но слова замерли на языке. Нейя уже упрямо толкнула дверь сарая, и она распахнулась с мягким шорохом сухих листьев, нанесённых ветром под порог. Что-то тихо щёлкало, будто отсчитывая секунды. Изнутри пахнуло теплом, выпечкой с корицей… Домом? Не сараем. Не пылью.

Я удивлённо шагнул внутрь. Не глядя протянул руку влево, к одной из полок у входа и остановил металлические шарики, подвешенные на стойке. Остался только шорох падающего снега за спиной. И тихий скрип моих шагов по покрытому пылью полу.

На множестве полок вдоль стен стояли книги, статуэтки, выцветшие фото, часы, в том числе песочные, различные механизмы и шкатулки. В проёмах между полками висели погасшие плоские мониторы. Мониторов и прочего «железа« здесь было с избытком. Я провёл по ближайшему пальцем, оставляя яркую чёрную полосу, и прошёл дальше. Всё казалось смутно знакомым. Будто я заходил сюда раньше.

В центре стоял стол, заваленный картами и чертежами, какими-то схемами, в том числе по астронавигации и движению планет в незнакомой мне звёздной системе.

Остановившись перед столом, я протянул руку и снял платок с округлого предмета, рассчитывая увидеть глобус, но это оказалась очень реалистичная модель человеческого мозга внутри сферы. Рядом с ним, как младший брат, притаился снежный шар.

Простой, с тёмным деревянным основанием, без узоров. Внутри — крошечный заснеженный дом и фигура на крыльце. Фигура… с лицом, которое я не мог рассмотреть. Но по одежде и общим чертам понял, что это — я.

Нейя подошла ближе. Я не оглядывался, но чувствовал её рядом.

Протянул руку, взял шар. Он оказался неожиданно тёплым. Встряхнул его — и внутри пошёл снег, скрывая домик и фигурку. Только снег… Но вот — в домике зажёгся свет. Появилась вторая фигура. Чуть миниатюрнее. В синем шарфике. Но не снеговик. Женщина. Она подбежала к первой. Обняла её. Они стояли рядом. Долго. Снег ложился на их плечи.

А потом женщина подняла лицо, будто заметив, что за ними наблюдают. Лицо фигурки было неразличимо, но память дорисовала его в мельчайших деталях. Я знал её. Не просто знал, а…

Виски пронзила острая боль, в глазах на миг потемнело, и я тяжело опёрся второй рукой о стол. Нейя тут же обеспокоенно зачирикала рядом что-то неразборчивое.

Я моргнул, встряхнул головой, пробормотал:

— Я в порядке.

Снова сконцентрировал взгляд на снежном шаре. Но фигурка женщины уже опустила лицо и растаяла. Свет в домике погас. Только крошечная фигура мужчины у входа.

Я снова встряхнул шар. Но больше ничего не происходило. Только хлопья снега внутри, домик и фигурка, подозрительно напоминающая меня. Я встряхнул ещё. И ещё. И снова. Пока ладошка Нейи мягко не остановила меня, взяв за запястье.

Только сейчас я осознал, что весь взмок и дышу так, будто пытался сдвинуть реальный дом.

Руки дрожали. Я медленно поставил снежный шар на стол и обернулся к Нейе. Снеговичок с шипами в синем шарфе. Глазки бусинки встретили мой взгляд, блеснув сожалением. Будто слеза притаилась где-то на дне, но не могла найти выход в этом теле.

Я не сказал ни слова. Не смог.

Мир закружился и на миг пошёл рябью, как отражение в воде. Я рухнул на стул, стоящий перед столом, и уронил голову в ладони. Сейчас оставалось только дышать. Иначе я развалю всё окончательно. Мир постепенно стабилизировался.

Сценка внутри снежного шара дала толчок. Я вдруг чётко осознал: я в ловушке, которую сам же и построил когда-то. Снежный шар — это макет того, что я видел вокруг… Неизвестно сколько дней. Как я мог так забыться? Изначально это был черновик мира, который я строил поблизости. Позже: тайный островок для нас с Луари. Ей тогда нравилось лепить снеговиков… Мы приходили сюда, когда хотели тишины.

Я поднял голову и посмотрел на притихшую Нейю. Да. Очень похожа. Не внешне, а поведением, повадками. Но почему она в таком виде? Почему не может говорить? Почему я вообще здесь, уверенный, что работаю на не существующее НИИ? Шмыгнул. Запустил руки в волосы.

— Так…

Нейя тихо с беспокойством наблюдала, периодически оглядываясь на дверь.

— Сейчас. Пойдём. — Успокоил я её: — Видишь ли, снеговичок, я кое-что понял. — Пробормотал я, перебирая коробки: — Оказывается, мы с тобой в мире, который я когда-то создал, обкатывая один трюк. И мне здесь понравилось. Я оставил его, как небольшой тайный кармашек. О котором знали только двое. Я. И та, на кого ты очень похожа. Я пока не совсем разобрался, но… — Я сбросил бесполезный хлам обратно в коробку и начал шарить по полкам: — Тут где-то должен быть кое-какой предмет… Аргх! Вот. Здесь он и стоял. Чёрт! Ну что же… Сами мы отсюда не выйдем. И не свяжемся ни с кем снаружи. — Перевёл на неё взгляд и вдруг осознал: — А ты как здесь оказалась? На той точке — выход?

Нейя испуганно пискнула и принялась шарить по столу руками в поисках карандаша и бумаги. Нашла какой-то обрывок и засохшую шариковую ручку. Долго расписывала её и трясла, затем начала торопливо писать.

А я заметил, что шипов на ней больше нет. Фигура приобрела более антропоморфные очертания. Она уже больше походила на женскую, в голубом гидрокостюме и объёмном шерстяном шарфе. Но голова по-прежнему оставалась сферической формы, что только добавляло сходства с древними аквалангистами. Либо этот маскарад — чтобы обойти настройки системы, либо её облик зависит от моего восприятия, как мастера системы.

Наконец, она протянула мне обрывок листа и виновато потупилась: «Пришла за тобой. Моррен предупреждал. Извлекать силой опасно. Ждать нельзя. Не слушала. Система не приняла. Сбой. Потеряла ключ. Но помню, где вход».

Я усмехнулся и смял листок. На неё это так похоже. И Моррен — ещё один отголосок — мой учитель. Не обращая внимания на покалывание в висках, я сел за стол и полез в ящик. Там был хлам. Не просто завал, а рай для потерянных идей: платы, приёмники, динамики, гнёзда, даже две рации — пыльные, но не сломанные.

Я взял одну — старая армейская модель. Массивная, тёмно-синяя, с антенной и экранчиком на жидких кристаллах. Питание — жило. Кнопки — работали. Экран — не треснул. Уже неплохо.

Сдвинул в сторону схему движения планет и прочие чертежи, освободил рабочее пространство, подмигнул Нейе и привычным жестом легонько щёлкнул её по носику:

— Не грусти. Ты всё сделала правильно. Напомнила. Разбудила. А теперь — творец я, или кто?

Достал сломанный ретранслятор. У него не было интерфейса, только модуль связи. Открутил заднюю панель, отсоединил передатчик. Выпаял память, заменил её на модуль из старой автоматики.

— Ты умеешь собирать, даже не задумываясь, — пробормотал я сам себе. — Прямо как в детстве.

Паяльник снова зажужжал. Я вставил новый блок в рацию, закрепил импровизированную антенну, запитал систему от аккумулятора, нашёл контактную панель — и подключил внешний интерфейс через USB-гнездо. Всё, что плохо держалось, закрепил скотчем. Выглядело как чудовище Франкенштейна, но когда я включил питание — экран ожил.

На нём было всего две строки:

`Waiting for release`

`Enter transmission`

Я замер. В памяти моментально всплыла фраза. Наш пароль. Ввёл текст медленно, нажимая на крохотные резиновые кнопки, как в старом мобильнике:

`signal_code = dore miliaci domi`

`destination = ?`

`source = A.131`

Подтверждение. Готово.

Я отключил прибор, закрыл корпус и завернул его в тряпку. Теперь это было сердце сигнала, собранное из памяти, боли и надежды. Я посмотрел на Нейю:

— Это маячок. И та твоя часть, что осталась снаружи, сможет поймать сигнал. А затем откроет проход. Осталось только отнести его на место.

Снеговичок радостно пискнула. Кажется, я даже различил: «Уииии!»