Райские сады Ганса Оверлибра

Моё эго бездонное, будто раскалившаяся докрасна печь требует больше, больше, ещё больше, но больше не лезет. Пузо, благо метафорическое, трещит, будь на нём рубаха, не сомкнулась бы. Кажется, будто демон я или чудовище. Но я — это я. Хоть обзывай, хоть ласкай — неизменный, неприкаянный, с душой нараспашку.

Будь у меня силёнок хоть немножко побольше... Нет. Хватит. Не боюсь. Ни сумы, ни тюрьмы, ни ада. В рай хочу, туда мне надо. Может там я облаками набью пасть этому обжоре, нажрётся наконец и я задышу. Но пока... Пока нужно путь в рай найти. А как? А куда? Нужно вещи сперва собрать.

Окидываю взглядом крошечную комнатушку моей скромной обители. Стены измучены, рассыпаются. Потолок накренился и провис, с гниющих деревянных балок капает что-то зловонное и зелёное. Пол устелен объедками, даже мухи не летают — прилипли бедняги. Солнечный свет едва пробивается через чёрные масляные пятна на окнах.

Открываю комод и по ноздрям бьёт нафталин. Прохожусь пальцем по краю и сгребаю увесистую пыльную кучку. Потом. Не сейчас. Сейчас вещи.

Секира. Год приобретения 21-33. Красивая. Режет. Нужна ли она в раю, интересно? Думаю, я смогу обменять её на райную одёжку или порубить райские дубы на райские щепы.

Хаори. Хлопковое. Чёрное. Шёлковая роспись. Вышит белый ворон. Размер 52-54. Дырка на спине. Пока буду искать рай, можно и укрыться, как одеялом, и вельможей каким прикинуться. Да и просто чудинка хорошая, мне под стать.

Сухпаёк. Матушка покойная собирала на смерть. Говорила, «Помру я, Ганс, ты шкафу откроешь, сухарик вытащишь и мамку вспомнишь. Мы, Оверлибры, живучие, сынок, но со смертью каждый однажды в карты сыграет, и каждому суждено проиграть. Пока живой, мальчик мой, ищи дорогу к раю. Смерть не обманешь, так месточко подберёшь получше, где вечность доживать».

Собрал слёзы тыльной стороной руки и громко носом шмыгнул. Не плакать. Не плакать. Не ныть! Соберись! Врезал кулаком в живот да покрепче, сильно так, чтобы дыхание сбилось. Поделом мне. Нечего раскисать. Рай ждёт! Что там ещё мне надо. Воду возьму. И портки. Хватит. Хотя...

Серебряная кулон-подвеска. 925 пробы. Внутри локон волос и женская фотография. Это Генна. Помню её, кашолку неверную. Пусть бы и забирала эту побрякушку, раз за мясника в итоге выскочила. Дура. Но подвеску возьму на удачу. И чтобы в раю выменять на что-то интересное.

Закрыл плотно ставни, окинул взглядом худую лачугу. Трижды поклонился и запер за собою двери. Свежий осенний воздух вскружил голову после зловония моего пристанища. Не буду оборачиваться и вспоминать былое. Мне вперёд смотреть теперь и только туда. Рай, ты меня слышишь? Это я — Ганс. Накрывай столы, да заваривай зелье своё, потому что я уже иду.

Демон на утёсе

Вихрится листва под ногами, как в единственный день в жизни, когда я был счастлив. Топот и хруст от шага к шагу: топ-топ-топ; хрусь-хрусь-хрусь. Отзывается эхом прохлада, будто ключевая вода: струится, наполняет каждую клеточку. Такая живительная, влажная. Делаю большой жадный вдох и медленно выдыхаю. Хочу всё чужеродное выдышать, убрать. Изничтожить хочу саму тьму внутри, да не выдыхается.

Паутинка вальяжно опустилась на плечо, и я застыл. Крошка-паучок, заговорчески потирая лапками, взгромоздился своим важным крошечным тельцем на складку рубашонки и давай переминаться, будто бы я — его новый дом, не иначе. Ткань стала шершавее.

Каждая ниточка прошивала кожу насквозь до мурашек на шее и испарины на лбу. Хочу пошевелиться, а не могу. Заворожка. Ворожба. Колдовская тварь на плече. Мизинец подрагивает. Значит, не околдован.

Второй паучок спустился, чёрный, в отличии от белоснежного крошки-брата. Сел на другое плечо. Ноги будто помолодели, будто астрагал пожевал. Мышцы, что как камень были, стали мягкими, но упругими. Если и ворожба это, то не бесовская, боговская это, видно, весточка из рая.

Делаю наконец шаг и раскатом грома пронизывает голову. Падаю на колени, да лишь локти успеваю подставить, чтобы бороду не разбить. Взгляд исподлобья кидаю быстрый, а пауки-то с плечей слезли, стоят напротив да растут, как на дрожжах. Взялись за крохотиуличные лапки и сплелись воедино.

Предо мной уже не мелочи пузатые, а существо рогатое. Чопорный, строгий, пышет жаром да так, что рубаха ко мне намертво от пота налипла. Румяный, зараза, наливной. Искорки пламени от костюма его диковинного исходят.

Ветер растрепал кроны алолистых и златоглавых, да утих. Утёс безмятежен, ни души. Тварь краснощёкая смотрит вызывающе. Может, затевает чего недоброго. Набираю ртом побольше воздуха и вопрошаю громко:

— Сухарик бушь?

Откуда голоса

Тело обмякшее, сердце бьётся глухо. Тук. Тишина. Тук-тук. Шут гороховый этот красношейка, демон жалкий лишь плюнул на пыльную землю да ушёл. Ни словечка, ни намёка. Тишина. На, Ганс. На. Получи ничего в своём никчёмном «нигде» и «никогда».

Хочешь героем быть. Приключений незабываемых, таких, чтобы «ух». Чтобы дыхание захватывало. Сидишь по итогу на грязной обплёванной дороге в рай, а рая не видишь. Нет его, да и с чего ему быть. Горе тому, кто без бога в душе. Нет бога, нет и ключа к райским вратам.

Чтобы бога поселить в самом горячем месте, в сердце, нужна такая недюжинная любовь и нежность... Любая, на самом деле. Любовь нужна. А у меня её нет. Я любил лишь однажды. Больше не удалось. И не удастся. Удел таков — быть одному. Трястись листом от страха да безнадёги.

Воздух колючий, разгорячённый, будто вот-вот серебристым лучом пронзится земная твердь, да расколышется воздух громовыми трелями. Саднят ладони от впившихся ногтей, но не разомкнуть кулаки, не ослабить хват.

Сколько бы время от меня не ускользало, я догоню его, догоню и правосудие наконец-то свершится. А пока суд лишь людской, неправедный, буду тенью ходить и ждать своего часу. Пышет пар над моей головой, не остыть мне вовек, не насытиться. Я — себе топливо, себе же и палач. Упиваюсь собой и тотчас отблёскивает дамоклов меч надо мной.

Дар это или проклятие: быть тенью серой. Искать, где укрыться вместо того, чтобы сгореть заживо от света. От испепеляющих лучей веры и надежды.

Безутешный я. Безутешный. Глупый Ганс Оверлибр. Гнила моя дырявая душонка, и сам я гниль. Пыль. Смердящий мусор. Мать зря здоровьем пожертвовала. Ради кого? Увальня-бестолковки? Дурака? Шута? Шута... Я что-то уже говорил про шу... ?

Поднял очи к небу, а оно почернело: с беззвёздного полотна рубиновыми бусинами таращился демон.

Молотило

Небо снова стало ясным, даже, казалось, светлее прежнего. Поднялся с колен, отряхнулся, стянул грязную рубаху, обмотал торс и поплёлся дальше. Демон-шмемон. Пусть хоть исдохнет — даже взглядом не одарю засранца. Рай. Мне нужен рай.

Мышцы ноют, пот стекает градом. Не остановлюсь. Не в моей натуре сдаваться. Сердце стучит. Тук. Тук-тук. Замолчало. Трясёт. Пальцы не могут ухватиться за ткань рубахи — всё сползают, барабаня невпопад. Давит в груди, да так сильно... Нет! Не остановлюсь.

Поворот. Шаг. Ещё шаг следом. Метр за метром. Горизонт сужается и снова расширяется, как молодая зелёная змейка, что изо всех сил пытается походить на гибкую длиннохвостую мамашу. Или это плывёт перед глазами?

Ноги разъехались, колени подкосились и вот я снова на земле. Тук. Тук. Тук-тук-тук-тук. Веки сами сомкнулись. Неужели я к мату...

***
Открыл глаза. То ли ночь вот-вот начнётся, то ли заканчивается и сейчас заря расплывется оранжевым жидким огнём. Медленно поворачиваю голову и... Молотило. Увесистое. Шипованное. На вид лёгкое, как пушинка, будто создано взбивать облака. А возьмёшь в руки и ладони в миг заноют, да вены вздуются. И выглядит игрушечно, но также и опасно. Прям как дурень Ганс. Сам же я как зефир заварной снаружи, а внутри весь раскуроченный, твёрдый, неподатливый.

Тихонько поднимаюсь и хватаю его за рукоять. Шипованный шар игриво раскачивается в так моим движением. Ты со мной, сорвиголова. Если в рай одного молотила возьмут, тебя и подавно.

Через тысячи лет

Молотило раскручивается и возвращается обратно. Послушное. Кроткое. Свист вырывается какой-то глупенький, может, потому что глупенький — я? Кто-то меня так окликал. Глупеньким. Пара капель стыдливо упала на лоб. Боится даже дождь меня. Или опасается, что отвлекусь?

Глупенький. Глупенький Ганс. Тру глаза до серебряных мушек, но вижу лишь темноту. Там, из неё кто-то упорно меня зовёт. Глупеньким. Снова сердце бьётся так скомкано. Сажусь на землю да треплю под собой листву. Хватит. Что ты хочешь от меня, чудище? Умолкни!

Не умолкает. Ганс, да Ганс. Глупенький да глупенький. Кто ты? Ты — это я? Я — это я? Голова немеет. А чувствовал ли я когда-то вообще свою голову? Пытаюсь вслушаться, но то ли стрекотание какое, то ли я просто сам себе этот голос... Слышу. Это она. Генна. Сидит, как живая перед глазами. Правда она и так живая. Но... Беру охапку листвы и бросаю себе в лицо. Перестань. Не думай. Не надо.

«Ганс, а через тысячи лет мы будем вместе?». Что я ответил? Наверное, да, вот и назвала меня глупеньким. Дура проклятущая. Всё равно бросила, чего мерещиться и приходить в думы. Воздух колючий или мне опять трудно дышать? Ветер противно треплет волосы: лезут в глаза, щекочут нос. Глаза слезятся, но я не плачу. Не нытик какой из-за бабёхи реветь.

Глупенький. Слово-то какой выбрала. Вроде и обижака, а приятно, тепло даже... Я сказал ей... Сказал... Губы налились ядом, жалят, болят. Шевелить ими больно и в груди давит. Бью рукоятью молотила по рёбрам. Дыхание свело. Легче не стало. А должно было? Глупенький я. Глупенький Ганс.

Лег на спину, мокрую от пота. Жарко. Ветер дубовой, а жарко. «Ганс, а через тысячи лет мы будем вместе?». Что я ответил? Я же не «да» сказал... Не в моей манере врать. Я же сказал: «Нет, мы умрём, душенька». А она так смеялась. Потому что «Смерти нет, глупенький, если души повенчаны». Боль невыносимая. Закрываю глаза. Генна, приснись мне, пожалуйста. Я, кажется, спать ложусь. Догони меня во сне.

Ушедшим в рай не беспокоить

Когда я думал про райские сады, казалось, что температуры как таковой там нет: ни жарко, ни знобит, но... Мне холодно. Чувствую, как кожа «гусится», но это не неприятно, а как-то... Будто так и должно быть. То, что это райские сады, нет никаких сомнений: на кованных мудрёных воротах так и написано «Рай».

Подхожу поближе и отрываю с ворот приклеенную бумажку. «Что вам нужно сделать, чтобы попасть в райские сады: пошаговая инструкция». О как. Инструкция. Придумано ловко и языками молоть со всякими чучелами сродни меня не нужно.

Шаг первый: выложите инвентарь из сумки и положите к врат. Он незамедлительно будет уничтожен.

Пф! Дело минутное! Беру мешок и высыпаю всё до последней крошки. Хотя... Выглядит так грязно. Я же не раененавистник какой. Выставляю всё в рядочек. Щеки болят от самодовольной улыбки. Болят? Нет, не болят. Почему я тогда так подумал... Точно! Больше не болит в груди!

Глаза щурятся, будто от солнечного лучика, и я спешу ко второму шагу, но его нет. На бумажке только шаг 1. Было же больше! Что за колдовство такое, бумаженька? Трясу в сердцах, может буквы из бумажки выпадут и сложатся в что-то ино... Стоп. Кулон. Он же в кармане. Достаю и он выскальзывает из пальцев, но я успеваю подхватить. Это же Генны. Пусть и дура она, но я... Я не хочу её отдавать.

***
Не знаю, сколько времени прошло, время тут застыло, прямо, как и я. Ни шагу назад, ни шагу вперёд. Если хочу в рай, мне нужно отдать кулон. Отдать Генну. Опять. Делать нечего, пусть так. Я буду хранить её локон в сердце. А побрякушку пусть забирают. Как только кулон звякнул в кучу моих пожитков, на бумаге появился Шаг второй.

Шаг второй: Возьмите ручку и выпишите тех людей, кого хотели бы увидеть в раю.

Ручка тотчас оказалась в пальцах. О чём тут думать? Матушка. Батёк. Выписываю каждую букву аккуратно, чтобы не прислали Мотушку или Ботку какого. Баба Хризольза и дед Михнор. Пахорка, дружбалёк мой, и... А живых писать можно? Это же не проклятущий список какой... И Генну. Откладываю ручку. Лист опять что-то навихрил.

Шаг 3: убейте Будду.

Ковудду? Чевудду? Убить чтобы в рай попасть? Ну нет, это не в стиле Ганса, мистер райский листочек! Ну уж нет! Мне не нужно предавать себя, чтобы попадать туда, куда мне очень бы хотелось. И побрякушки мне не нужны. И даже родные. Я и без них нормально жил. Грустно, но жил же. Убивать там или цепляться за вещи — нет, пусть даже мне это будет стоит райских врат!

Листок вдруг растворился, как и не было его, а ворота медленно распахнулись. Казалось, что они сделали мне вальяжный реверанс в знак приветствия и глубокого почтения, ведь к ним наконец пришёл их Ганс.

Осмысление послесметрия

Всё когда-то заканчивается: любовь, каша в миске, жизнь. Моя оборвалась так и не начавшись.

Ведь что есть жизнь? Лишь тревожное ожидание неминуемого финала. Финита ля комедия. Финита мне. Баста. Труба. Ящик. Мне всегда было интересно, думают ли остальные так непростительно много о смерти, как я.

Тоже не могут уснуть, задыхаясь от страха? С замиранием слушают каждый удар сердца и боятся, что оно не сделает новый толчок? Ревут и рвут волосы от того, что не могут контролировать то, что отмеряет лишь бог?

Когда мне мечталось о рае, ждал, что будет внутри что-то необычно, будто бы рой бабочек или клубок котят. Но ничего. Теперь лишь в нигде лежать, плыть по кисельной реке к молочному водопаду и помышлять, чего не сделано и чего не достиг. Ничего.

Я так много боялся, стеснялся и думал, что просто упустил жизнь. Не улыбнулся одной девчонке и вот она играет с другим. Не обнял матушку на прощание, а сегодня она уже с червями в домино играет.

Единственное, где решился на риск — путешествие в рай. Дойти я дошёл, но помер же. Или это и была моя цель? Ведь если идёшь к райским вратам, как же поселиться там, будучи живым? Получается... Вышло? Успех? Ганс Оверлибр впервые достиг цели. Но какой ценой.

Закрываю глаза и течение несёт меня дальше за горизонт райской реки, как и миллиарды душ со мной, до меня и после. Веко дрогнуло. Мне показалось, мама взяла меня за руку. А ежели нет, и пусть. Течь мне всё время мира. Авось свидимся.