Разбитое сердце узурпатора

— Решила сбежать от меня, тварь? — Голос императора звучал сухо и зло. Он даже не кричал, выговаривал вполголоса, держа меня за ворот ханьфу у самого горла, так, что трудно было дышать.

Холод осознания ударил в грудь первым — остро, как клинок, которым мне не раз угрожали. Затем был звук. Тонкий, режущий, певучий — свист стрелы, созданной убивать лишь тех, в чьих жилах течет императорская кровь. Черной стрелы, способной пройти магические щиты правящего дома.

Я не успела подумать. Не успела испугаться. Только дернулась — и вцепилась в его одежду, разворачивая нас вокруг собственной оси. Тело действовало быстрее разума. Слишком много лет я любила этого человека, чтобы позволить ему умереть.

Боль вошла в меня жаром. Словно горевшие внутри чувства сами вспыхнули и сожгли все.

Император застыл. Перехватил за талию, сжал, будто он пытался удержать меня в этом мире.

— Нет… — Его голос стал хриплым, надломленным, не похожим на тот, которым он только что рычал мне в лицо. — Нет, нет, нет… Ты…

Я улыбнулась. Глупо, наверное. Но он впервые за долгое время не смотрел на меня как на врага. Лес вокруг все еще полыхал битвой — звон металла, крики, тяжелое дыхание. Но все это тонуло в тишине между нами.

— Я… тебя не предавала. — Дыхание ушло в пустоту, из которой не возвращаются. — Никогда…

Его рука дрожала на моей щеке. Он наконец смотрел мне в прямо глаза и впервые позволил увидеть боль, которую скрывал. Настоящую.

— Почему? — прошептал он. — Почему ты закрыла меня собой?..

Потому что люблю. Потому что, несмотря на все: недоверие, наказания, подозрение, холодное презрение, — сердце глупо билось только ради него.

Но сказать уже не могу. Мир рвется на части, как бумага. Свет и алая от кленов осень, кровь и золото смешиваются, исчезают. Последнее, что я чувствую, — его руки, цепляющиеся за меня как за спасение, которого он никогда не заслуживал.

— Если будет… следующая жизнь… я хочу никогда не встречать тебя, мой император…

Глава 1

— Маленькая госпожа! Маленькая госпожа! Проснитесь! Да божечки!

Что? Что происходит? Почему Гусян так суетится? Как она здесь оказалась? Я же оставила ее во дворце, чтобы… Стоп.

Я выжила? Меня вернули в резиденцию? Значит, побег не удался… Чи Лянь?!

Имя подруги всплыло в голове само собой, а вместе с ним и последние воспоминания. Чи Лянь помогала мне, но привела в засаду. Засаду, устроенную на императора. И тогда я…

Глаза распахнулись сами собой. Но вместо расписанного алым и золотым потолка тайных покоев в императорском саду я вдруг увидела белый шелковый полог с зелеными кистями — совсем как тот, что был у меня дома, до замужества…

Что?!

— Маленькая госпожа, — голос Гусян дрожал, — вы так кричали! Я уж подумала… Ой, да вы и правда встали! Слава небесам, слава всем духам предков…

Я медленно приподнялась. Руки все еще дрожали от ужаса, от невозможности происходящего.

— Гусян… — хрипло прошептала я, — где мы?

Она замерла, растерянно моргнула и удивленно округлила глаза.

— Дома, конечно же. В поместье рода Ли. А где же еще нам быть, маленькая госпожа?

Поместье… Ли. Мое родовое имя. То самое, которое мне запретили произносить вслух по приказу императора. Но это невозможно!

Я скинула одеяло и вскочила на ноги. Почти упала, Гусян с писком подхватила меня за локоть. Пол холодный, деревянный, с тонкими узорами — да, это его я помню. Помню каждую царапину, оставленную мной в детстве, когда я носилась по дому босиком.

Я сделала несколько шагов к зеркалу, завешенному вышитой тканью, и резко сорвала ее. В отражении была я. Но не та, которую я видела последние недели в отражении плошки с водой, — бледная, изможденная, избитая.

Щеки стали чуть полнее, взгляд мягче. На виске нет шрама, полученного от стражника год спустя после моей свадьбы.

— Гусян, — голос сорвался, — что сегодня за день?

— Барышня, — захлопала на меня глазами служанка, — послезавтра праздник середины осени. Вы собирались сегодня с утра за покупками в город, а ваша достопочтенная матушка уже ушла встречать вашего достопочтенного батюшку. Он ведь сегодня возвращается из большой инспекторской поездки по речным причалам! Вставайте, они вот-вот войдут в поместье, разве не подобает хорошей дочери встретить родителей так, как приличествует?!

— Гусян, прекрати болтать! — С каждым ее словом мое тело будто наполнялось горячим воздухом, пока я не почувствовала себя праздничным фонариком, готовым взлететь в небеса. — Быстрее подай мне платье! И шпильки!

Боги и демоны, неужели я правда сейчас увижу отца и маму? Даже если это последняя вспышка в гаснущем сознании, даже если предсмертный бред и последнее испытание перед водой забвения, я не откажусь!

Гусян, к счастью, не задумывалась, откуда во мне такой пыл. Она засуетилась, забегала по комнате, доставая шелковое платье нежного нефритового оттенка. Его я помнила — моя мать сама расшивала воротник, чтобы он лег идеально.

Пальцы дрожали, когда я поднимала руки, позволяя служанке помочь мне одеться. От нее исходил едва заметный и такой знакомый запах лотосового мыла. Под ногами поскрипывали деревянные половицы, точно как раньше. Дом. Я дома.

— Госпожа, — Гусян воткнула шпильку слишком резко, и я ойкнула, — простите! Вы так дрожите… Вам нездоровится? Или опять снились ужасы?

— Мне снилась жизнь, — выдохнула я. — Та, в которой слишком поздно.

Но она этого не услышала — или сделала вид, что не услышала.

— Все! — объявила она торжественно. — Барышня Ли Илинь снова прекрасна! Ваш батюшка будет в восторге, а матушка… матушка наверняка скажет, что вы стали еще красивее!

Моей матери давно не существовало в том мире, из которого я ушла вместе со стрелой в груди. Но здесь она жива и идет ко мне.

Я почти выбежала из комнаты. Гусян едва поспевала за мной, хватая за рукав и бормоча что-то про приличия и спокойствие. Да я бы сейчас босиком по крыше побежала, если бы это ускорило нашу встречу!

Я пересекла коридор, спустилась по ступеням, зацепившись подолом за резные перила, и вырвалась во внутренний двор. Солнечный свет ударил в глаза, теплый, живой. Запах хризантем и влажной земли. Шум шагов у главных ворот.

И знакомый мощный голос, которого я не слышала… сколько? Год? Два? Вечность.

— Илинь! Доченька, ты уже тут?

Я резко остановилась, пытаясь восстановить дыхание. Мой отец. Широкоплечий, статный, с небольшой проседью на висках. В его глазах светилась усталость путешественника, перемешанная с радостью от встречи.

— Батюшка, — прошептала я, не веря.

Он шагнул ко мне, и я сорвалась с места, бросившись вперед так быстро, что служанка взвизгнула.

Я ударилась в его объятия, в те самые руки, что я помнила до последнего, пока стражи не вырвали меня у него перед допросом. Он пах дорогой, солнцем, морским ветром… и домом.

— Доченька… — Отец ужасно растрогался и обнял меня в ответ.

Я, помню, в этом возрасте старалась казаться взрослее, чем была на самом деле, вечно строила из себя «высокородную барышню» и глупо топорщилась, когда родители по старой памяти называли меня детским ласковым именем. Или еще как-то указывали на возраст. Боже, какая же дура была!

— Линь-эр? — Матушка тоже удивилась такому моему порыву. Экспедиция, в которую уезжал отец, продлилась чуть больше недели, ничего особенного. Она сама вышла навстречу только потому, что у них с моим отцом с самой юности так принято, и оба родителя до сих пор с огромным удовольствием играют то ли в молодоженов, то ли в юных влюбленных. Папочка как-то даже в окно к матушке пролез на женскую половину, с венком из водных лилий. Хотя мог спокойно прийти через парадный вход. Но в окно же интереснее! И романтичнее.

А вот я, дура, морщила нос, стыдилась их «ребячества». Боялась уронить достоинство знатной семьи…

— Мама! — Как же я скучала. И как разрыдалась в ее объятиях! Мамочка… живая, теплая, настоящая.

Матушка ахнула, но тут же обняла меня крепко-крепко, ладонью гладя по волосам, будто я была той самой маленькой девочкой, что бегала по коридорам босиком.

— Линь-эр, что с тобой? — Она отстранилась на миг, всматриваясь в мое лицо. — Ты будто месяц в горах в одиночестве провела, а не дома под нашей защитой… Что стряслось?

— Я… — Дыхание сбилось, и на миг я испугалась, что расплачусь снова. — Просто так рада, что вы вернулись. Что мы вместе.

Отец тихо фыркнул, скрывая волнение за грубоватой усмешкой:

— Вот уж не ожидал, что за неделю так соскучишься, моя Линь-эр. Обычно ты, наоборот, ворчишь, когда я задерживаюсь, потому что «никто, кроме батюшки, не может вынести мой характер». Помнишь, кто это сказал?

Я засмеялась сквозь слезы. Ну конечно. Это было мое собственное дерзкое заявление, когда мне было… шестнадцать? И я думала, что весь мир обязан крутиться вокруг меня, потому что я «дочь уважаемого инспектора». Какая же я была маленькая. Какая глупая. Какая счастливая.

— Ох, муж. — Матушка вздохнула, но глаза ее сияли. — Не дразни ребенка. Ей, должно быть, и правда приснился дурной сон.

— Дурной сон? — Отец решительно кивнул, сдерживая улыбку. — Тем более у меня есть новость, которая развеет любые кошмары. Илинь, доченька… сбылось то, о чем ты так давно мечтала.

Сердце упало. Мечтала? Я? О чем?

— Батюшка? — осторожно спросила я.

Он расправил плечи, и я вдруг вспомнила, как в прошлой жизни он так же стоял перед родом Ли, донося до всех приговор императора. Стоял бледный, но гордый. И как после этого его больше никто не видел. Горло сжало. Отец же сиял.

— Илинь, тебя приглашают на отбор в императорский дворец.

Мир качнулся, как лодка на волне. Я услышала слова, но не сразу поняла их смысл. Отбор. Императорский дворец.

Это было тем самым началом, первой дверью, шагнув в которую я потеряла все. Свободу. Семью. Себя.

— Папа, — выдохнула я, — на… на отбор? Меня?

— А кого же еще? — Он рассмеялся мягко, искренне. — Ты прекрасна, умна, обучена музыке, каллиграфии, медицине, поэзии… Императору нужны достойные наложницы для благословения династии. Нашему роду оказана великая честь!