Разбитые иллюзии

Вот уже три недели, а то и дольше, дни текли лёгкой светлой рекой. Я готовилась к свадьбе Митха. Её откладывали, но вот теперь назначили точную дату. Ранняя осень – отличная пора... Золотые деревья в Центральном Парке и посвежевший, ставший чище воздух Манхеттена. Уже и не лето, жаркое и душное, но и не осень, холодная и дождливая. Счастливое межсезонье.

Вообще-то я волновалась за Митха: он совершенно обычный человек, ничего о нас не знающий, скучный хороший парень. Зачем он, слуга-шофер, понадобился молодой змее-перевёртышу, преуспевающему юристу? Да, змеи спасли его в ночь боя с вампами, но это не давало никакой гарантии, что они не навредят ему в будущем. Ведь очень часто сверхъестественные существа вредят людям, сами того не желая, – просто потому, что это их природа, над которой они не властны.

Две недели тому назад я поняла, что мне крайне необходимо получить ответы на эти вопросы. Через Фрешита, опекавшего всех оборотней-инородцев, я вышла на невесту Митха, и у нас с ней состоялся неприятный, но интересный разговор.

Ритеш Адвани оказалась классической индийской красавицей с огромными глазами, нежным ртом, слегка великоватым носом и шикарной фигурой. Но больше всего меня поразил в ней острый и смелый ум. Мне б такой.

Ритеш не стала отпираться и рассказала всё начистоту. Её семья, вернее, змея-прародительница, была создана кем-то из индийских богов для охраны сокровищницы. Однако богатства требуют не только охраны, им нужен и счёт – так повелось, что семья казначеев стала служить не только радже, но и змеям-перевёртышам. Эта служба не была радостной: раз в два-три поколения нужно было отдать старшего сына змеям. Женить. Молодой муж жил недолго: чтобы родился перевёртыш, требовалось забрать жизнь отца, медленно, по капле перелив из родителя в дитя. Как правило, мужчина успевал порадоваться трем-четырем сыновьям, а затем медленно угасал, пока жена вынашивала девочку – змею-королеву.

Услышав это, я с трудом сдержалась, стиснув зубы и позволив Ритеш продолжать свой рассказ.

Столетиями всё было неизменно, раджа был самым богатым среди своих соседей. Но пришли англичане. Три поколения правителей сопротивлялись иноземцам, прежде чем проиграли. Змеи чуть не умерли, потеряв своё золото и самоцветы, но смогли спастись, сохранив венец раджи. В середине двадцатого века прямая линия правителя прервалась, а старший сын рода казначеев, презрев дхарму, отправился в Америку за лучшей долей. Ритеш, родившаяся незадолго до падения раджи и разграбления сокровищ, настаивала на том, чтобы змеи отправились вслед за казначеем и непрямыми потомками правителя в США. Несколько лет её мать не соглашалась на столь отчаянный и рискованный шаг, как покинуть родную землю, но из дворца сделали отель, и старая змея дала согласие на переезд, решив, что ничего хуже в этом мире произойти уже не может.

Здесь, в Америке, Ритеш возродила семью. Она посчитала, что предназначение змей – сохранять богатство вне зависимости от его вида. Да, её предки стерегли золото, сапфиры и бриллианты, но мир меняется, сейчас богатство не всегда можно взять в руки и запереть под замок. Ну и что с того? Его всё равно надо охранять. Смелый ход мыслей, говоривший о гибком и незашоренном уме младшей змеи. Она получила отличное юридическое образование, нашла потомков раджи и стала вести их финансовые дела. Змеи, встав на путь дхармы, обрели былую силу. Следующим пунктом было позаботиться о том, чтобы казначеи вспомнили, кто они. Она нашла их семью. Сам беглец-отступник не зажился на чужой земле, а его сын и внуки прозябали в нищете. Ритеш, как и положено по закону, уготовила себе в мужья старшего, а младшему через подставных лиц дала хорошее финансовое образование. Он недавно получил диплом, и она по-родственному пристроила его в свою фирму.

Видя, что я сижу мрачнее грозовой тучи, змея перешла к главному:

– Я полюбила Митха, – вдруг выпалила она, – и мне нестерпима мысль о том, что я отниму его жизнь. Это наше проклятие – убивать любимых. Мы сами угасаем после, не в силах жить.

– Твоя мать жива, – мрачно процедила я.

– Она не могла бросить меня молодой и глупой, когда всё рушилось. Горе состарило и изуродовало её, но она нашла в себе силы жить ради меня и братьев.

– Ведь Митх не просто так вдруг стал моим шофером, да? – зло бросила я. – Уж не ты ли помогала Сэму в поисках загородного домика?

Я с трудом сдерживала чёрную злобу, загоняла её в клетку, не давая расти. Ненавижу, когда меня обманывают и используют втёмную. Сэм, мой предыдущий шофер, уходя на пенсию, рекомендовал Митха на свое место, и молодой индус полностью оправдал мои ожидания. Я чувствовала себя в ответе за него, и на этом факте змея собиралась сыграть.

Ритеш собралась и произнесла официальным тоном:

– Я прошу вас помочь мне родить истинное дитя, сохранив при этом жизнь мужу. За это я буду вести ваши дела: сохранять богатство, а брат моего мужа будет приумножать его.

Я стукнула ладонью по столу, дав выход ярости.

– Почему ты сразу не пришла ко мне с таким предложением? Ты что, не понимаешь, что унизила меня этим обманом? Думаешь, filii numinis нравится, когда их вынуждают к чему-то?

Ритеш с ужасом смотрела на стол. Место удара выглядело так, словно годами стояло под лучами солнца и поливалось дождями, от него змеились трещины, и кусок столешницы грозил отвалиться, как прогнившая рухлядь. Ну да, я вложила в удар чёрную vis, надо же было её куда-то деть…

– Я не хотела вас оскорблять, – впервые за весь разговор Ритеш выглядела не собранным, уверенным в себе профессионалом, а испуганной женщиной. – Я хотела подстраховаться, чтобы вы не просили слишком много.

– Дура! – беззлобно в досаде бросила я. Ярость ушла, хвала Свету и Тени. – Вот будут болтать, что змея обвела вокруг пальца одну из сильнейших filius numinis, одну из трёх глав города, и что будем делать? Что буду делать я? Фрешит и Седрик?

– Никто ничего не узнает, – затараторила она. – Мастер Фрешит не интересовался подробностями, он не знает, что Митху грозит смерть. Мои люди молчат, и я буду молчать.

– Хорошо, – сдалась я. – Как оформим договор?

Договор мы оформили не только клятвами, но и по-людски: заключив контракт.

Ритеш оказалась фанатичным законником. Похоже, поменяв дом и отчасти род занятий, она поменяла и божество. Закон превыше всего. Кто не чтит его – тот отступник, достойный презрения, а может, и смерти. Митх был добропорядочным и законопослушным гражданином, но теперь я понимала, что это лишь отсвет огня, горевшего в его невесте. Фанатичная преданность закону и порядку, тем не менее, не мешала Ритеш видеть дыры и лазейки. Если бы у неё был герб, то на нём красовалось бы два девиза: «Закон превыше всего» и «Что не запрещено, то разрешено».

Перестав сокрушаться о том, что хитрая змея-юристка решила избавиться от проблемы за мой счет, я признала, что её предложение опекать мой капитал как нельзя кстати. Я ценила деньги, вернее, свободу и независимость, которую они обеспечивали, но мне всегда тяжело было распоряжаться ими. Максимум, на что меня хватило, – держать сумму, необходимую для ведения дел, на счетах, а часть прибыли переводить в золото и класть в сейф. Причем я так до конца и не смогла понять: законно ли мне, частному лицу, владеть золотом в слитках или нет? Вот пусть теперь змея-хранительница и разбирается.

А я тем временем занималась своей частью сделки: наполняла амулеты-накопители. Постоянная работа с зелёной силой сделала меня спокойной, умиротворенной и… туповатой. Вообще работа с силой отупляет: уходишь в свою собственную реальность и крайне слабо реагируешь на реальность объективную. Лиан и Пижма обеспечивали меня чистым зелёным vis, а Ники и Тони помогали придать ей нужный оттенок – животный, оборотнический.

Шон, наконец, перестал смотреть на меня как фанатик на своё божество – но лишь потому, что чуял по нашей ментальной связи, что мне от этого, как говорят люди, дискомфортно. Я избавила его от проклятия инкуба: от ежесуточной пытки опустошением и голодом, от постоянной, въевшейся боли.

Но я не питаю иллюзий по поводу собственного могущества: Страж позволил мне это сделать, да и сам Шон столетиями шёл к своему освобождению. Поворотным событием стало то, что он согласился удвоить свои мучения, спасая меня. Вот так и вышло: он выручил меня, а я – его.

И нечего на меня смотреть как на воплощение Чистого Света. Я и близко не такая. Я светлый универсал с двумя фамилиарами, один из которых чёрный. Хотя справедливости ради надо признать, что фамилиар у меня всё же один: чёрный сервал Кения. Кисс чем дальше, тем меньше моя и больше Лиана… и своя собственная. Перестарались мы с флерсом, создавая её: уж очень умненькой и самостоятельной вышла крылатая розово-салатного окраса кошка.

Шон приходит каждое утро и готовит приторные восточные сладости на завтрак, насыщая их своей красной силой плотского желания. Часть откладывает для Кисс, маленький кусочек для Лиана, – бывший флерс настаивает на том, чтобы привыкать к красной силе, – остальное мне и никому больше. Даже Эльвису бьет по рукам, если та пытается что-то стянуть.

Эльвиса… Она ревнует, вернее, боится, что я отберу у неё Шона, пожелаю, чтобы он принадлежал лишь мне. Элейни, бывшая глава Майями, терпела рядом со своим инкубом только дочь Венди и её несмышленую подружку Ники. Причем Ники терпела только потому, что это шло на пользу дочери.

Задиристая и слегка сумасшедшая Эльвиса раздразнила хозяйку города, и та пожелала её наказать, а палачом был Шон. Инкубы в принципе глупые, опасные и вредоносные существа, Шон был исключением. Древний бог Уту заключил в нём свет – понимание того, что каждая жизнь ценна, – и наш Шон столетиями пытался делать меньше зла, чем того требовала его природа. Соблюдя букву приказа, но нарушив его дух, «наказанием» он помог Эльвисе обрести опору в безумном водовороте человеческих эмоций. И потом не раз тайно помогал красной divinitas, когда она оказывалась на грани потери себя, на грани безумия. Прознав об этом, Элейни сурово покарала Шона, и это сыграло с ней дурную шутку: инкуба не было рядом с ней, чтобы защитить или дать силы, когда вампы напали на город.

Избавившись от проклятия, от страданий, Шон не потерял свойств инкуба. Он по-прежнему мог отравить своей силой любого, если у него было достаточно времени и его подпустили слишком близко. Я всегда была с ним осторожна и никогда даже не думала о том, чтобы обмениваться с ним силой потоком, без барьеров.

В Шоне запросто можно было утонуть. И Эльвиса тонула – это было её спасением. А та же Элейни, не удержавшись пару раз, потом разрывалась между страхом себя потерять и желанием вновь окунуться в это безумие страсти. Я себе таких терзаний не хочу, потому и всегда осторожна с ним. А Эльвиса просто не понимала, как можно «быть рядом с оазисом и не окунуться», оттого и боялась, что я захочу забрать этот «оазис» в единоличное пользование.

Уж сколько я ей втолковывала, что Шон для меня не «оазис» и у меня, урождённой зелёной divinitas, его сила не вызывает такого сильного соблазна хотя бы потому, что я никогда не смогу забыть о том, что это яд. Эльвиса слушала, кивала, но когда мне нужна была красная сила человеческих эмоций, она спешила дать мне её, дабы мне не пришлось брать у Шона. С одной стороны, я привыкла к простой и ясной силе плотского желания и не всегда могла совладать с тем водоворотом самых разных эмоций, что она на меня обрушивала, но с другой – мне это было полезно для развития.

Вот из-за Эльвисы Шон совершенствовал и оттачивал свое умение насыщать пищу силой. Мне уже до оскомины надоел рахат-лукум, но другие блюда не могли впитать столько же vis.

В конце концов, три дня назад, когда Шон, немного играя на публику, хозяйничал на кухне под влюблённым и малость голодным взглядом Эльвисы, я небрежно поинтересовалась:

– А почему бы вам не пожениться? Официально.

Они оба замерли, уставившись на меня. На лице Эльвисы застыло неверие своим ушам, а Шон судорожно пытался понять, что стоит за моими словами. Приказ? Проверка? Услышав его сомнения по ментальной связи, я не выдержала и сняла все заслоны. Поняв, что я всего лишь пытаюсь избавить нас от проблемы, которая со временем лишь усугубится, Шон ответил:

– Не знаю, готов ли я взять в жены такую…

Эльвиса, бросив на него гневный взгляд, в волнении обернулась ко мне.

– Ты бы действительно не возражала против нашей свадьбы?

– Только если вы оба этого хотите и готовы.

Шон немного сварливо изрек:

– Тыщу раз было сказано: Пати мне сестра и глава, но не жена и не невеста. А ты всё никак этого в голову не возьмёшь. Как на тебе, такой глупой, жениться?

Я бы за такие слова мужчину ударила не кулаком, так хоть словами, но Эльвиса была из другого времени и другой страны.

– Шхан, я всё поняла, – она обвила его, ластясь, как одалиска. – Возьми меня в жёны. Я буду хорошей женой. Буду за твоей спиной, у твоего очага…

– Да? Ты сейчас не даешь мне служить моей сестре и госпоже, как должно, а став женой, и подавно встанешь между нами.

– Нет, Шхан, нет! Никогда! Я была глупой. Я больше не буду удерживать тебя вдали от твоей… от нашей госпожи. Делай, что должен, и пусть Пати докажет, что не хочет большего.

Мы с Шоном облегчённо вздохнули, и он, взяв мою ладошку, влил vis в поцелуе. Я сосредоточилась на конвертации силы сексуального желания в чистую радость и жизнь. На то, чтобы наполниться, ушло четверть часа, а то и больше – Кисс, недовольно чавкая, съела заготовку рахат-лукума, Лиан неспешно вылакал свою порцию, Эльвиса с неослабевающим вниманием следила за нами…

Почувствовав, что ещё чуть-чуть – и не удержу, расплещу, я мягко отняла руку и ушла в спальню. Дрёма – лучший способ пережить обжорство, vis-обжорство в том числе.

Сегодня я наполнила последний накопитель – цельный, без дырок и трещин камешек янтаря. Всего их было девять – неказистых неполированных янтарей, но все они ярко сияли, если смотреть vis-зрением. Этого хватит, чтобы зачать перевёртыша и на первый месяц или даже два, а там я ещё наполню. Достав настоящую золотую проволоку, – эх, старые запасы не безграничны, надо бы не забыть пополнить, – я принялась оплетать камни, собирая их в ожерелье. Будет оригинально: дикий камень в золоте. Выдам за дорогую дизайнерскую работу, если мой подарок увидят обычные люди, а divinitas и так поймут его ценность: или увидят, или учуют.

Интересно, а как змеи-перевёртыши воспринимают vis? На нюх? Или зрением? Вроде бы кто-то из редких оборотней слышит vis как музыку… надо будет обязательно спросить Ритеш.

Завтра надену умопомрачительное шёлковое платье, бережно сохранённое ещё с тридцатых годов, и буду пытаться затмить невесту. В отместку. За всё. И за излишний ум, и за то, что не может защитить Митха от злословящих соплеменников: бедняк женится на богачке, какая неслыханная дерзость и попрание устоев. Буду флиртовать с Митхом, – смеясь, думала я, – совсем немножко. Он испугается, наверное, а Ритеш озлится. Ничего, ей полезно, а то относится к нему, будто он давно уже ей принадлежит. А он не её, он мой. Пока. И я сплетаю ожерелье ради него, чтобы он был счастлив и жил долго. Долго и счастливо, как в сказке. Хорошей детской сказке, где чудовища оказываются заколдованными принцами и принцессами…

Мои мысли вплетались в узелки проволоки, как пёстрые ленточки…

Так прошёл день.

Свадьба была роскошной и… странной. Не индийская, но и не европейская. Невеста восхищала всех стилизованным сари нежно-зёленого цвета. Без позументов и привычного орнамента на ткани сари смотрелось изысканным дизайнерским платьем. Жених был в классическом и дорогущем английском костюме. Большая часть гостей была в европейской одежде, остальные – в индийской, но с минимумом украшений. Я щеголяла в платье чуть желтоватого цвета жирных сливок, и дважды какие-то «дальние гости» приняли меня за невесту.

Шон и Эльвиса сопровождали меня, отказавшись отпускать одну «в логово змей, где будет ещё куча разных оборотней-инородцев». На Шона все пялились. Ещё бы! Копия молодого Бреда Пита. Особенно позабавил один самоуверенный и напористый хлыщ: он знал лицо, но не помнил, откуда. Когда я случайно услышала их разговор, мне показалось, будто я перенеслась в книгу Вудхауза – настолько это было нелепо и смешно.

Не знаю, может, винтажное платье виновато, а может, регтайм в качестве музыкального сопровождения торжества, но меня не оставляло чувство, будто я перенеслась в тридцатые годы. Когда я выходила замуж с просто-таки неприличной частотой. Да, было дело... Я ещё не стала белой – просто не была чёрной… Странно. Даже сейчас я не испытываю ничего похожего на раскаяние. В одно и то же время я трепетно заботилась о престарелом Косте, поддерживая его тело и дух, и позволяла своим мужьям умирать не совсем естественной смертью от слишком частых и слишком бурных постельных утех. Тогда это казалось мне нормальным…

Да и сейчас я считаю так же. Белый универсал – не христианская святая, радеющая за всех людей, правых и виноватых. Наши родители, древние боги, не опекали слабых – и мы, filii numinis, такие же. Да… Но древних нет, или они бледная тень самих себя. Мы, их дети и внуки, прячемся среди смертных, блюдя режим секретности. И кто был прав? Кто выиграл? Тот, кто отбирал лучших и играл ими словно игрушками – или тот, кто принял под свою защиту всех без разбора?

Я – дочь своих родителей, и я отбираю лучших. Но я ими не играю. Нет. Люди достойны уважения и любви. Только не все, ох, не все…

Время словно свернулось в кольцо.

Костя и Вик.

Костя… И Вик…

Мы могли бы… Я выросла, я уже не глупый ребенок. А Вик – не старый солдат, потерявший кров и друзей. У нас могло бы быть будущее. Могло бы… Сердце сжалось в светлой тоске от проблеска надежды. Может, я смогу отнять его у Стража и Вик станет моим… А я – его…

От этих мыслей мне захотелось бежать куда-нибудь, забыться в мерном движении без цели и направления.

Я тихо покинула праздник.

Шон всё понял, он мудрый, хоть и не во всём. И у него своё мнение о моих отношениях с Виком. Никто из моей внезапно сложившейся семьи не в восторге от того, что человек, да ещё почти Страж, так много для меня значит. Но Шон, пожалуй, лояльней всех, и он решил помочь мне по-своему. Отвлечь от глупых мыслей, навеянных свадьбой человека и divinitas.

Следующим утром Шон сообщил, что хочет официально познакомить меня со своим отцом – Уту. Строго говоря, Уту не отец Шону, а как бы крёстный. Шон родился человеком и умер, а уже после смерти его превратили в инкуба. Естественно, не Уту это совершил. Древний бог сделал «подарок» новорождённому, не умеющему сдерживаться и управлять собой чудовищу, что в итоге, через столетия, привело того к освобождению и вылепило из безмозглого инкуба моего названого брата.

Я побоялась пускать древнего бога в свой дом. Пусть сейчас он слаб, но он Древний, и этим всё сказано.

В то утро моё ежедневное совещание с Дениз завершилось быстро. Управляющая уже не обижалась на меня за то, что я практически перестала уделять время ресторану, за последние месяцы она успела привыкнуть к этому и вышла, так сказать, в автономный режим. Я ей доверяла полностью, и она всегда оправдывала это доверие.

Ограбив кухню и пококетничав с Полем – гениальным шеф-поваром и гениальным истериком, превращавшим жизнь всего персонала ресторана то в рай, то в ад, я возвращалась к себе в кабинет, жуя банан по дороге.

Чуть нервничающий Шон и какой-то опрятный смуглый старичок поджидали меня у двери…

Это – Уту???

Сильно же он изменился за два месяца. В ту решающую ночь он вылез на карниз десятого, кажется, этажа и, заглядывая в окно с наружной стороны, пытался знаками объяснить, что в моих силах всё изменить и спасти Шона. Тогда он был грязным, щербатым бомжем, а сейчас… У него даже зубы все на месте. Интересно, это магия или стоматолог?

– Здрасьте, – выдала я, не зная, что сказать и что сделать. Подмышкой два банана, в руках персики и надкушенный банан, непрожёванный кусок которого я срочно затолкала за щеку. Секунду мужчины смотрели на меня, такую несуразную, потом Шон опомнился и выхватил фрукты.

– Открывай дверь.

Я открыла, одновременно пытаясь проглотить защёчный запас. Мне это с трудом, но удалось.

– Десять часов, – оправдываясь, произнес Шон. Ну да, мы договаривались на десять, а я не то чтобы забыла, просто не рассчитала время.

– Да, – грустно согласилась я. – Хорошо, что вы пришли, – обратилась я к Уту, – нам надо познакомиться поближе.

Мне было даже не неловко, а просто грустно оттого, что Древний будет думать обо мне, как о несуразном ребёнке.

– Пати, ты такая… милая, – у Уту был странный мягкий акцент.

– Вы хотели сказать – смешная, – ответила я.

Уту удивился, а я прикусила язык. Древние крайне редко играют словами и искажают правду… как я слышала.

– Нет, не смешная. Милая и непосредственная…, – его взгляд рассеялся. – Ты напомнила мне кого-то, кого я давно забыл… – он, казалось, ушёл в себя, но вдруг собрался и посмотрел мне в глаза. – Я хочу поблагодарить тебя за сына, единственного сына. Ты спасла его, назвала братом. Большего счастья в моей жизни не было.

– Да как-то… – я смутилась, – я ж не нарочно, не продуманно. Так вышло.

– И хорошо вышло, – Уту улыбался, и я не могла не улыбнуться ему в ответ.

– Я глупый, немощный старик, – вдруг продолжил он, – который боится холодных серых демонов. Но если я смогу чем-то помочь, то с радостью помогу. Я не набиваюсь тебе в отцы, но знай, что тебя, сестру моего единственного сына, я буду любить так же, как его.

Я не успела задуматься над этой странной речью, как вмешался молчавший доселе Шон.

– Пати, Уту может ходить по лучу: он ведь бог Солнца, а уж потом – бог справедливого суда.

Я глянула на старика. Его как будто разрывали противоречия, он смотрел в пол и порывался что-то сказать. Шон, чувствуя это, положил ему руку на запястье.

– Он скромничает насчёт глупости и немощности, – продолжил он. – Да, он в чём-то ограничен, как все мы, но не глуп. И не немощен.

Шон смотрел на меня, будто чего-то ждал. Я попыталась открыть нашу связь, но он её запер наглухо, только силой ломать.

У меня возникло подозрение, что мне опять устроили какой-то экзамен, и я задумалась, закрыв глаза. Я доверяю Шону, значит, надо постараться сделать именно то, чего он ждет от меня. Работа с vis переучивает думать иначе: иногда слишком быстро, интуитивными озарениями, иногда слишком медленно, а иногда просто перестаешь видеть неугодное. Так было и в этот раз.

Ходить по лучу… Я посмотрела в окно. Оказаться в Центральном Парке, таком близком и таком далеком. Нас разделял всего-то переулок, мой дом – многоквартирное здание – и Сентрал Парк Уэст… Именно улица удушливым смрадом машин и отсекала парк от нас, делала далеким и как бы призрачным – видишь деревья, но не ощущаешь их, не слышишь, не чуешь. Ходить по лучу… В одно мгновение перенестись в парк, под деревья, услышать запах опавших листьев и горький аромат хризантем…

– Принеси мне хризантему, – услышала я свою просьбу и открыла глаза, встретившись взглядом с Уту. Пару мгновений в тишине… Моя просьба. Его вопрос и неуверенность, проигнорированные мной.

– Принеси жёлтую, маленькую – они сильнее пахнут.

Уту отвел взгляд, посмотрев в окно, чуть склонил голову, так что один из лучиков солнца оказался у него на лице, и просто пропал… Никаких киношных спецэффектов: был – и нет его.

– А-а-а! – радостно завопил Шон и захлопал в ладоши, как ребенок, впервые увидевший фокус. – Пати! Пати! Я знал! Ты! Ты… – Он вспыхнул и вылил на меня жаркий белый vis любви и обожания. На несколько мгновений я отключилась, ловя подарок.

– Мой свет, моя жизнь, ты поверила! И вернула ему веру в себя, – Шон был рядом и обнимал меня за плечи, там, где они были прикрыты рукавами блузы. Инкуб легко может отравить, заставить желать себя и пить силу похоти, лишь коснувшись ладонью кожи, и Шон никогда об этом не забывал – ни в сумасшедшем голоде, ни в яркой радости.

– Пати, – выдохнул он, вкладывая в моё имя всю благодарность, всю любовь, переполнявшую его.

– Ну вот, у нас в городе теперь свой бог Солнца, – я пыталась осмыслить этот факт. Вдруг раздался глухой стук удара. Мы обернулись на звук и увидели Уту, съезжающего спиной по стене. Солнечное пятно было примерно в паре метров от пола, Древний впечатался в стену и теперь нетвердо стоял на ногах.

– Ты цел? – с беспокойством спросил Шон.

Уту глянул на него абсолютно пьяными от радости глазами.

– Вот! Они пахнут, – он протянул веточку неказистых хризантемок, наполнивших ароматом всю комнату.

Шон забрал цветы, придирчиво осмотрев отца, не ушибся ли тот всё же.

– Я пойду, – попросил Уту, глядя на меня. – Я вернусь.

Он ждал моего разрешения, и я быстро закивала.

Уту чуть подпрыгнул, дотягиваясь до солнечных лучей, и снова пропал, как пропадает свет, когда нажмешь на выключатель.

– Пати, не волнуйся, – заговорил Шон. – Уту не Саббиа, он хороший.

– Я так заметно нервничаю? – невесело спросила я. Шон дипломатично промолчал. – Я ещё молода, глупа и слаба, Шон. Конечно же, я буду бояться тех, кто сильнее и мудрее.

– Ты же слышала, что он сказал. Хочешь, он поклянется тебе? Демоны клятв властны над всеми, даже над богами.

Я задумалась. Да, если бы Уту поклялся мне помогать или хотя бы не вредить, было бы намного спокойнее, но только если он сделает это добровольно. История с принудительной клятвой Седрика меня многому научила. Я поделилась своими соображениями с Шоном.

– Пати, не сомневайся: как только отец напрыгается, я поговорю с ним, и он не откажется.

– А почему нужна была именно я? Моя вера в его возможности?

Шон замялся.

– Моей веры было мало. Эльвиса нестабильна, ненадежна. Венди, Ники и Тони слишком молоды и слишком прониклись человеческим прагматизмом. Оставалась только ты. Я верил, что ты поверишь, – скаламбурил он, улыбнувшись.

– Не захваливай, – отмахнулась я. – Кстати, как Эльвиса?

– Под впечатлением, – заулыбался он, – ты смогла ей доказать, что не хочешь большего. Но она уже достала меня с женитьбой. Пати, ты действительно считаешь, что это хорошая идея?

Я вздохнула.

– Шон, мужчине нужна женщина – жена, подружка, любовница. Сестра не в счёт. Я собираюсь устраивать свою личную жизнь и подумала, что тебе тоже неплохо было бы это сделать. Мне показалось, у вас по-настоящему доверительные отношения и с огоньком. Я могла ошибиться. Ты знаешь, что для нас свадьба – это крайне серьезный шаг, так что если ты сомневаешься или не готов, то просто забудь.

– Пати, говоря о своей личной жизни, ты говоришь о Вике?

– Да, – отрезала я.

– Он без пяти минут серый демон. Страж, – поправился Шон, видя, как меня передёрнуло. Стражи не демоны. Ну… не то, что принято понимать под демонами, они не злые. Они равнодушные.

– Сколько ему осталось? – продолжил Шон. – Год? Два? Я боюсь за тебя, Пати. Боюсь, что ты привяжешься к нему ещё больше, а он умрет и станет Стражем. Забудет тебя и останется здесь! В этом городе! Ты – и пустая оболочка любимого. Равнодушный демон вместо светлого человека. Каково тебе тогда будет? Как ты это переживёшь?

– Шон, перестань, – простонала я.

– Прости, я должен договорить до конца. Ты думаешь, что сможешь его забрать у Стража. Но это невозможно, Пати. Не обманывай себя. Ты сильна, но всё, что ты сделала, ты делала с позволения Стража.

– Я знаю, Шон. Я всё знаю, – я не сдерживала слез. – Не думай, что я мню себя всемогущей. Просто… – я набрала воздух и выдохнула, успокаиваясь. – Просто, пока Вик жив, помоги мне бороться за него, а когда… если умрет, помоги смириться.

Шон внимательно посмотрел мне в глаза.

– Да, мой свет. Ты всегда и во всем можешь на меня рассчитывать.

Отчаяние, вызванное словами Шона, выело весь свободный vis, и я в бессилии закрыла глаза, пытаясь задремать на несколько минут и дать высвободиться резерву.

– Хотел как лучше, а опять навредил, – горько произнес мой названый брат.

– Нет, ты сделал, что должен… И я не помню, чтобы ты мне вредил, – тихо пробубнила я.

Он вдруг снова вспыхнул, хоть и намного слабее, и снова отдал мне всё без остатка. Небольшая порция vis высвободила резерв, и, словно согревшись изнутри, я тут же почувствовала себя полной сил, в отличном настроении и готовой ко всему.

Шон был измучен двумя вспышками подряд и пуст, но очень горд собой: устранил вред, якобы причинённый им. Я взяла его за руку, не за ладонь, а там где манжеты, и повела к диванчику. От опустошённости он совсем плохо соображал и покорно плюхнулся, когда я подтолкнула его. Когда я завозилась, пытаясь совладать с узкой юбкой и при этом сесть ему на колени, как наездница, до него дошло.

Радостно сверкнув глазами и расплывшись в счастливой улыбке, он быстренько спрятал ладони себе под бёдра, как бы сев на них: условный знак, что он не коснётся меня без разрешения. Я тоже обрадовалась. В последнее время он стал так самостоятелен и самоуверен, что я всерьез опасалась его возражений по поводу предстоящего подкармливания.

– Как раньше, – выдохнул он.

– Угу, – улыбнулась я, и, собрав светло-розовый vis на кончике пальца, провела им по губам. Шон не выдержал соблазна и поймал его, но не глотнул vis сразу, а слизывал, растягивая удовольствие. Шон ощущает vis на нюх и на вкус, моя светло-розовая сила для него – пьянящая сладость с тысячей оттенков. Сколько вариантов светлых эмоций, столько и еле уловимых вариантов вкуса. Он застонал от удовольствия, и я тихо засмеялась – в этом звуке не было ничего сексуального, это был стон гурмана, получившего лучший в мире деликатес. Слизав всю силу, он выпустил мой палец и даже слегка отстранился. Шон легко бы вытянул из меня ещё, но тянуть – это не просто невежливо, это оскорбительно, а тому, из кого тянут силу, это как минимум неприятно.

– А как же Эльвиса? – спросила я. – Она же может дать что угодно…

– Но только не сладость, – ответил Шон с сожалением, – я сам удивляюсь, отчего так.

Я расхохоталась.

– Я твоя конфетка.

Он улыбнулся чуть грустно и укрепил расползшиеся щиты на нашей связи, но тихое эхо всё же долетело до меня: «Ты мой свет».

«Моя защита и моё копье. Мой брат, вставший вровень со мной», – ответила я…

И оказалась в пустыне. Во внутреннем мире Шона.

Он стоял рядом, и я с интересом всмотрелась в него. Он изменился. Стал выше. Действительно вровень со мной. Лицо со змеиными глазами и изогнутыми длинными щелями ноздрей было странно красивым. Шрамы не портили его, а смотрелись естественным украшением. Мало что изменилось в нём – и в тоже время не осталось ничего прежнего.

– Пойдём, – предложил он, и я увидела прелестный оазис, от которого веяло свежестью и прохладой.

– А многое тут поменялось, – заметила я.

– Ещё бы, – хмыкнул Шон.

Солнце не палило, жара была не удушающей, а расслабляющей, как в хорошей сауне… Через пару шагов мы вдруг оказались в оазисе у шатра. Большого… Половина стен были подняты, чтобы пропускать ласковый свежий ветерок, внутри лежало множество подушек, ковриков, столиков, тюфяков… И во всем этом неуловимо чувствовалась женская рука.

– Ты приводишь сюда Эльвису, – высказала я свою догадку.

– Да, здесь она спит.

– Хотела бы я знать, как она выглядит на самом деле.

– Как и ты, телом она мало отличается от себя настоящей.

От себя настоящей… Я тут же попыталась себя рассмотреть. Укус Стража на ладони оказался подвижным рисунком, не дававшим всмотреться в него. На месте, где гнездился стилет – Убийца Богов – остался шрам. А всё остальное: кожа, пропорции тела, скрытого белым длинным одеянием, оказались привычными и знакомыми. Лицо мне рассмотреть было негде.

– А лицо? – спросила я, обернувшись на Шона. Тот склонил голову, словно любуясь, потом нежно коснулся тыльной стороной ладони моей щеки.

– Почти то же. Глаза больше…

Я оглянулась.

– Хорошо тут…

– Да, теперь хорошо.

– А почему мы вдруг оказались у тебя?

– Ты сама пришла. Не знал, что так можно. Наверное, когда ты в сердце своем признаёшь меня братом, то получаешь доступ сюда. А поскольку мы почти обнимались…

– Я обняла тебя за шею.

Он кивнул и замолчал.

– Я, наверно, пойду… Раз нагрянула без приглашения…

– Мой свет (моя жизнь), я твой и это место (мой дом) – твой.

Мыслеречь соединяла воедино понятия, переводя слова давно умершего языка.

– Спасибо. Жаль, что мне некуда тебя пригласить, – ответила я, смутившись.

Шон засмеялся.

– Тебе есть куда меня пригласить, но в твоём доме царит твой сын. И он (племянник) не будет мне рад.

На мгновение задумавшись, я поняла, что он говорит об утреннем луге…

– Разве это не место Лиана?

– Нет, луг твой. Но хозяйничает там Лиан. Я тоже позволяю Эльвисе здесь хозяйничать. Все эти безделицы мне не нужны, но её они радуют. Хочешь, я поставлю дом (шатер) для тебя, раз ты не хочешь заходить на территорию (жильё) другой женщины? – предложил Шон.

– Шатёр – нет. Беседку вон там, – и я указала на место у озерца.

Шон улыбнулся,

– Я тоже люблю там сидеть…

– Только не сейчас, пойдём уже.

– Пойдём, – согласился он и взял меня за руку.

Я качнулась и оказалась в своём кабинете, сидящей на коленях у Шона. Его руки лежали на моих бёдрах, а я обнимала его за шею – достаточно тесный контакт, чтобы уйти в иную реальность внутреннего мира.

Шон незаметно убрал руки, а я неловко перебралась с его колен на диван.

– Ты пустил Эльвису к себе, – задумчиво произнесла я. – Это много значит.

– Я не уверен в ней, она способна на глупости, – вдруг совершенно спокойно и трезво сказал он. – И пока не буду уверен – свадьбы не будет. Останавливать или наказывать жену я не хочу.

Я поняла, о чём он: Эльвиса может под влиянием эмоций попытаться навредить мне, а Шон, находясь между нами двумя, всегда встанет на мою защиту. Уже сейчас идти против Эльвисы ему было бы больно и тяжело, а если она станет женой, будет в разы тяжелее.

– Поступай, как считаешь нужным, – ответила я.

Шон собирался что-то сказать, но зазвонил телефон. Пришлось встать с дивана и снять трубку. Секретаря я не держала, звонки шли, как правило, на Дениз и звонок перенаправила она.

– Какой-то мистер Фрешит, – сообщила она с нотками подозрения. Хоть Дениз и не демонстрировала этого, но её радовало, что я прекратила водить вереницу мужчин-источников в апартаменты над залом. И вот теперь звонок незнакомца её расстроил и обеспокоил.

– А… – рассеянно отозвалась я, пытаясь угадать, что же понадобилось соправителю города от меня. – Да… Я поговорю с ним.

Дениз положила трубку, и я услышала немного взволнованный голос болотника:

– Пати?

– Да, Фрешит, что-то случилось?

– Мммм… Ещё нет. Ты нам нужна, как третья глава. Как быстро ты сможешь приехать?

– Фрешит, что случилось? Что за паника? – потребовала ответа я. Паника была. У меня.

– Ничего-ничего, – болотник понял, что напугал меня, и поспешил успокоить. – Просто к нам пришёл проситель, а дело оказалось куда серьёзней, чем казалось на первый взгляд.

– Кто проситель? – подозрительно поинтересовалась я.

– Лебедь.

Я вздохнула, прикидывая, как быстро доберусь до офиса Седрика.

– Вы же у Седрика?

– Да.

– Буду через час, в лучшем случае минут через сорок.

– Ждём.

И болотник повесил трубку.

День как будто померк.

– Вот отчего мне кажется, что на нас свалились крупные неприятности? – спросила я саму себя.

– Оттого, что так и есть, – ответил Шон, – Я с тобой. Вызвоню Тони, велю, чтобы подъезжал прямо к Седрику.

Я лишь молча кивнула. Хорошо, когда есть кому о тебе позаботиться.

Кения бесшумно вылез из-под стола и расправил крылья, зевнув при этом. Хороший котик, тихий, спокойный. Птиц, правда, ночью ловит и деревья когтями обдирает, а в остальном – идеальный фамилиар, не то, что его мать. Создавая его из заготовки Кисс, я думала о сервалах меланистах, поэтому Кения – крылатый сервал. Разве что чуть меньше своего прототипа, но всё равно он раза в три больше обычной кошки.

– Мы едем на встречу с Фрешитом, Седриком и Лебедем, – сообщила я фамилиару, Тот согласно сощурился. Кисс ненавидит машины и переезды, она носитель светло-зелёного и розового vis и теряет силы внутри авто от одного запаха бензина. А Кении всё равно, ему, похоже, даже нравится. Я усадила его в большую сумку, они снова стали входить в моду. Хорошо, что фамилиар лёгкий. Таскать с собой живого кота таких размеров было бы непросто, Кения же весил от силы полтора килограмма.

Доехали мы быстро, но Тони нас уже поджидал у центрального входа в здание. Я вошла в холл, как настоящая суперзвезда: охранник впереди, охранник сзади.

Дежурил сегодня опять Руман, а может быть, он всюду сопровождает Седрика. Он смерил всех нас недобрым, подозрительным взглядом и обозначил приветственный кивок мне. Они с Тони так и не помирились. Не удивительно… но, может, не всё ещё потеряно.

У дверей так называемого Второго кабинета, в котором Седрик вёл свои дела с не-людьми Нью-Йорка, Руман веско заявил:

– Только госпожа.

Шон тут же вскинулся. «Нет!» – услышала я его мысль.

– Шон пойдёт со мной, – спокойно сообщила я Руману. Тот впился в меня взглядом, но я не в том возрасте и не в той vis-категории, чтобы бояться волков. Я даже не опустила маскировочные щиты, которыми привыкла оплетаться, скрывая свой настоящий уровень силы; Руман не выдержал банального, вполне человеческого поединка воли. Отступив чуть в сторону, он приблизился к Тони, ясно давая понять, что если я вздумаю выкинуть глупость, то первым пострадает он. Мой пёс-оборотень чуть насмешливо посмотрел мне в глаза, безмолвно обещая, что не даст себя в обиду, и я со спокойным сердцем отвернулась и потянула на себя тяжёлую дверь. Тони уже задавал Руману трепку, так что нет причин волноваться за него.

Кабинет Седрика успел измениться с той злополучной ночи, когда я чуть не умерла и, спасаясь, овеществила свою ненависть, вытянув в наш мир Убийцу Богов. В центре комнаты, рядом с прежним директорским столом, появился ещё один такой же и соответствующее ему кресло. Современный трон, – подумалось мне, – обязательно укомплектовывается массивным столом.

К моему удивлению и облегчению, увидав Седрика, я не испытала практически ничего. Моё гибкое сознание затолкало в самый дальний угол его преступление и вывело на первый план освобождение Шона. Оно и к лучшему: забыть и простить – разные вещи, но я белый универсал и не могу жить с постоянной обидой, ненавистью или жаждой мщения в сердце.

Седрик был явно раздражён и, откинувшись на спинку, покачивался в своем кресле. Фрешит стоял у окна спиной ко всем. А напротив бывшего единоличного главы города сидел испуганный, но полный решимости… Лебедь. На самом деле у него было какое-то человеческое имя, но все его звали только Лебедем. Он был щуплым, невысокого роста и затравленным. Я видела его давно и мельком, и уже тогда вечное ожидание удара бросилось в глаза, но я списала это на его молодость и недавнюю инициацию. Теперь этот страх врос в него. Тем не менее, Лебедь сейчас превозмогал его: ёжился под взглядом Седрика, но не отступал.

– Всем доброго дня, – произнесла я.

Седрик фыркнул, Фрешит отвернулся от окна и молча посмотрел на меня, а Лебедь, пытливо всматриваясь, тихо ответил:

– И вам, леди.

Он явно пытался угадать, чью сторону я займу. Лебедь прятал руки под столом, и я уловила настороженные мысли Шона по этому поводу.

– Вы что-то прячете? – невинным тоном дурочки поинтересовалась я у перевёртыша, тот испугался, потом смутился.

– Ничего, – пробормотал он и показал забинтованные руки, словно в белых варежках.

– Угу, – я тоже смутилась. Не люблю пугать и ставить в неловкое положение.

– Итак, я примчалась по вашему зову, – вспомнила я о деле, – Что случилось?

– Пока ничего, – тут же раздражённо ответил Седрик.

Внезапно Фрешит изо всей силы хлопнул ладонью по столу, заставив меня и Лебедя вздрогнуть. Все без исключения с удивлением уставились на болотника, славившегося своей выдержкой.

– Мохнатый идиот, – прошипел Фрешит, – Ты не понимаешь значения слов?

Седрика перекосило. Я поняла, что магическая связь запрещает ему агрессию против Фрешита и это ещё больше бесит полуволка.

– Какого ты приволокла сюда это розовое дерьмо? – заорал он на меня, – Эту безмозглую тварь!

Я хлопала глазами… Это он о Шоне? Моё удивление дало новый толчок злости.

– Уууу… Розовая идиотка!

Последнее слово он не хотел произносить, но не мог остановиться, оно словно вылезло из него. Лебедь буквально сжался в комок, дико сожалея о том, что оказался свидетелем наших взаимных оскорблений.

Я оглянулась на Шона. «Сможешь вытянуть избыток силы из этого придурка?» – спросила я мысленно.

«Легко», – бросил Шон и тут же метнулся животом на стол. Дотянувшись до Седрика, он ухватил его за одежду и дёрнул на себя. В одно мгновение, пока не успевший сгруппироваться полуволк приближался, Шон перекинул ноги на другую сторону стола. Подлокотники не давали инкубу сесть на колени своей жертве, и он рывком подкатил кресло к себе, запирая Седрика между спинкой кресла и столом. Полуволк попытался вырваться и подскочил именно в тот момент, когда двигалось кресло, чем сделал хуже самому себе. До этого его лицо было ниже и Шону тяжело было дотянуться до губ, он мог не удержать его при этом, а так… Я успела увидеть страх в глазах бывшего главы города до того, как яд инкуба стер все эмоции.

Тут ожил Фрешит и дёрнулся к своему заклятому побратиму.

– Нет! Фрешит, – властно окрикнула я. – Он только угомонит его, – добавила я тише и мягче. Болотник, весь кипя внутри, молча смотрел на меня.

Со щелчком распахнулась дверь, и в комнату попытался ввалиться Руман. Тони висел у него на загривке, как настоящий волкодав. Мой пёс ударил кулаком бывшего друга куда-то в спину, заставив того повалиться на колени. Так они и застыли. Тони виновато глянул на меня. Он мог вообще не подпустить Румана к двери, но тогда волка пришлось бы серьезно покалечить, а Тони этого не хотел.

– Всем успокоиться, – скомандовала я. – Шон?

Жертва вцепилась в подлокотники кресла, а не в инкуба. Значит, всё в порядке. Вот когда еда захочет, чтобы её съели без остатка – тогда дело плохо, а пока…

– Тихо, – и я осмотрела мизансцену перед собой.

Полный боли и ненависти взгляд Румана, виноватый и чуть злорадный Тони; перепуганный до обморока Лебедь прижимал обмотанные руки к лицу, как ребенок, пытающийся закрыться от нас всех, злой Фрешит…

– Пати! Прекрати это! – потребовал он.

– Да, как только Седрик отдаст излишек, – покладисто согласилась я. – Шон? Шон, хватит уже, наверное…

Судорожно сжимающие подлокотник руки расслабились, и я набрала воздуха, чтобы скомандовать отбой, как Шон сам отстранился. Тяжело перевалив ноги обратно на внешнюю сторону стола, он медленно встал с него и сделал шаг ко мне. Бедняга выглядел, как человек, глотнувший касторки или рыбьего жира. Все со страхом и опасением смотрели на инкуба, но когда поняли, что активных действий от него ждать не приходится, уставились на Седрика. Тот имел вид человека, проснувшегося от кошмара.

– Седрик, – позвала я, он заполошно глянул на меня. – Успокой Румана, – мягко попросила я. Он перевёл взгляд на застывших бойцов, посмотрел в глаза волку, затем кивнул.

– Иди… Иди, – добавил он громче и тверже. – Я в по… я цел.

Тони легко спрыгнул с поверженного противника и оказался между ним и мной. Волк тяжело встал и, бросив вопросительный и какой-то жалкий взгляд на хозяина, вышел. Тони тоже оглянулся на меня и, получив согласный кивок, последовал за дверь.

«Как горько и противно, – прорвалась мысль Шона. – Но я столетиями не знал ничего, кроме этого».

«То было раньше, – ответила я. – Выйди, напейся воды и попытайся осадить черноту на неё, а затем вытошни».

В ответ – сомнения и: «Я не хочу оставлять тебя одну с ними».

«Всё равно в таком состоянии от тебя мало толку. Сделай, что я сказала, и возвращайся».

Шон, скрепя сердце, согласился и, сопровождаемый настороженными взглядами, покинул кабинет.

Облегчённо вздохнул почему-то Фрешит. Я обернулась к Седрику, рассматривая его. Порадоваться тому, что он свалился в яму, которую рыл мне, потерял свободу и стал отчасти рабом Фрешита, – не получалось. Я знала, что он сделал то, что сделал, не с холодной головой, а потеряв её. И было просто грустно и тоскливо от того, что он по-прежнему не пытается думать, а лишь злится, как пойманный в капкан зверь.

– Я не буду извиняться за то, что сделала, Седрик. Пусть это послужит тебе уроком. Или ты контролируешь себя – свои мысли, эмоции и силу, или тебя будут контролировать другие. Не сомневайся в этом.

Седрик уже не злился, у него не было на это сил.

– А ты себя контролируешь? – с грустной досадой поинтересовался он.

– Не всегда. Но всегда пытаюсь это делать.

Он хмыкнул и замолчал, закрыв глаза, ну да, будет пытаться задремать, чтобы высвободить резерв.

– Итак, господа, – произнесла я официальным тоном, – давайте всё же попробуем поговорить о том, ради чего вы выдернули меня сюда.

Фрешит набрал воздуху в грудь, настраиваясь на нужный лад.

– Что ты знаешь о таких, как Джерад? – спросил он.

Я посмотрела на Лебедя, тот съёжился ещё больше, будто ожидал удара.

– Ну, оборотень-лебедь? – неуверенно произнесла я и глянула на Фрешита.

– Значит, ничего не знаешь, – сделал он вывод. – Джерад – Проклятый Охотник. Их было четырнадцать таких, егерей. Они были очень удачливы и никогда не возвращались с пустыми руками, били зверя и птицу, несмотря на сезон. Однажды они решили определить, кто из них лучший, и порешили, что лучший тот, кто добудет больше лебедей. Этот спор стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Владычицы леса. Она прокляла их всех. Как только охотник убивал лебедя, он сам становился им. Один, не дойдя до озера, подстрелил барсука. Поэтому проклятых изначально было тринадцать лебедей и барсук. Но любое проклятие имеет обратную силу, и их проклятие – тоже. Если егерь отдаст свою жизнь, спасая взаимно любимого человека, то он освобождается.

– Я не поняла: сколько лет Джераду? И почему при такой лазейке они всё ещё не избавились от проклятия?

– Вот, Пати, потому и не избавились, – не очень-то логично заявил Фрешит, – Джерад родился человеком и до шестнадцати лет был вполне обычным, а потом на его глазах погибли мать и сестра, он не успел ничего сделать. Это инициировало его. Он вспомнил свою самую первую жизнь и все последующие. Проклятые Лебеди долго не живут – слишком это тяжело.

– Всё равно…

– Нам везёт, – вдруг заговорил Джерад, – но это везение оплачивается болью, а иногда и серьезными травмами. А ещё те, кто всё же полюбят нас, – умирают. По несчастливой случайности. Даже если мы их не любим. Поэтому шансов практически нет.

– Но один всё же вырвался, – заметил Фрешит.

– Да, – тихо подтвердил Лебедь, – почти за двадцать жизней один освободился.

– Но это лишь предыстория, – вернулся к деловому тону болотник. – Джерад родился и инициировался в Нью-Йорке. И был вторым Проклятым Лебедем в Новом Свете, насколько мне известно. В Европе его собратьев стараются найти пораньше и потом держать при себе. Несмотря на то, что удача, принесённая Проклятым Лебедем, почти всегда оборачивается несчастьями, местные владыки их используют как магическую палочку в своих делах. Седрик поступил достаточно мудро: он обложил Лебедя налогом, но сам деньгами, полученными от него, не пользовался. Они или накапливались, или шли на поддержание режима секретности.

– Это тоже была предыстория, – вдруг подал голос Седрик.

– Да. Дело таково. Джерад слышит, когда кто-то из его собратьев умирает или инициируется. И он слышал две инициации меньше чем за две недели, и слышал, что «родившиеся» слишком малы. Они дети. В то время как проклятие никогда не запускалось само, покуда воплощению не исполнялось шестнадцать.

– А оно запускалось не само? – спросила я.

– Да, – ответил Джерад, – можно вычислить воплощение и инициировать.

– Убить близких? – уточнила я.

– Да. Такое было со мной раньше, только я плохо помню, потому что быстро умер. Он смог сделать так, что моя воля для удачи была не нужна, и откаты шли беспрестанно… Как-то за мной не уследили, и я убил себя. Я боюсь, что этим детям уготовили нечто подобное. Светлая леди, мы не сразу всё вспоминаем, и чем мы моложе, тем медленнее. Мы говорим именно о детях, а не о Проклятых Егерях.

– Фрешит хочет притащить их сюда, – снова устало заговорил Седрик, – а я считаю, что это гарантированные проблемы. На пустом месте. Если они кому-то так нужны, то он не даст нам их тешить и растить, словно обычных детей. Как минимум – он их выкрадет, как максимум – пойдёт на нас войной.

– А я говорю, – вступил Фрешит, – что мы не должны прятать голову в песок и отдавать такое оружие чёрному выползню. Если кто-то инициировал детей, то он знает, как вытягивать из них удачу.

– Или пытается нажиться на аукционе, сбыв бракованный товар по цене первосортного, – снова вклинился Седрик.

– На аукционе? – переспросила я.

Фрешит застыл, как напуганная птица, а Седрик грустно рассмеялся.

– Роза цвела в саду за оградой, не ведая бури и гроз, – продекламировал он. – Да, Пати, существует Аукцион. Один на всю страну, включая Канаду и Мексику, на котором одни divinitas продают других divinitas. И наш друг Фрешит там частый гость, вечно купит какое-нибудь барахло и тянет в дом.

– Я знаю, что ты говнюк, не надо это так рьяно демонстрировать, – отмахнулась я от Седрика. – Фрешит…

– Да, там продают всё: и знания, и амулеты, и создания, и разумных.

– Флерсов? Оборотней? – спросила я.

Фрешит молча кивнул.

– Вы ведь ждёте, что детей-лебедей выставят на торги, а если нет?

– Я, быть сможет, смогу понять, в какой они местности… приблизительно, – пробормотал Джерад.

– Если их посадят в подвал, то ты никогда не узнаешь этот подвал в Детройте или Орлеане, – выдал Седрик. Лебедь лишь повесил голову.

– Я насобирал денег, купил золото, алмазы – вдруг с жаром заговорил он, – хватит не только на лебедей, а если их не выставят на торги, вы сможете купить очень много и… многих.

– И эта мысль весьма соблазняет нашего Фрешита, – желчно прокомментировал полуволк.

– Седрик, – мягко обратилась я к нему, – ну неужели ты не понимаешь, что победа над Абшойлихом нас больше не защищает? Мы должны снова доказать, что у нас есть зубы. Я не призываю ввязываться в войну из-за этих детей. Но подумай сам: если их превратят в волшебную палочку, то какой лакомый кусок первым захотят положить в рот? Большое Яблоко. Ты отдаешь врагу идеальное оружие или его заготовку, даже не пытаясь ничего предпринять.

– Джерад, – я посмотрела на несколько ошарашенного моей прагматичностью лебедя, – есть граница вашему «везению»?

– Если и есть, то я о ней не знаю.

– Пати, а почему ты вообще считаешь, что у нас есть зубы? – с горьким вызовом спросил Седрик.

– Ты десятилетиями стоял за город в одиночку, ты и твои волки, но теперь есть я и Фрешит со своими доверенными, – говоря последние слова, я смотрела на болотника, прося его подтвердить мои слова, но тот отвел взгляд.

– Прости, Розочка, но такой уж я подонок, что всегда был уверен: если припрёт, то ты поможешь. И я всегда имел тебя в виду. Вот Фрешит молчит и правильно делает, он сам по себе, инородцы сами по себе. Так что зубов у нас нет. Правда, ты сойдешь за целый клык, но шатающийся в десне, а я за крепкий, но обломанный. Вот и все дела. А город наводнён вот такими трясущимися слабаками, – и он кивнул на лебедя, тот уже чуть ли не в плечо носом уткнулся, так прятал лицо и эмоции.

– Тебе опять внешнее застит внутреннее, Седрик, – ответила я. – Что у него с руками?

– Что? – это уже спросила у Джерада.

– Обжёг, – еле слышно отозвался он.

– Почему?

– Потому что девятьсот тысяч за три дня сделал, на практически мёртвых торгах, – так же тихо ответил он. – И лучше самому что-то себе сразу сделать, иначе потом, когда не ждешь… От такого «везения» можно и позвоночник сломать, так что я сам…

– Риск сломать позвоночник, обожжённые руки, близкая перспектива последующих травм, чтобы помочь двум неизвестным детям. Даже не помочь, а получить шанс помочь. Слабаки так поступают?

– Он идиот и психопат, – ответил полуволк.

– В городе много слабых divinitas, ты никогда и ничем не заставишь их вести наступательную войну. Но они будут оборонять свой дом. Потому что мы не пьём их кровь, не трахаем насильно, не заставляем служить себе, унижая при этом…

– И они этого не ценят! – с жаром крикнул Седрик. – Неблагодарные тупые твари!

– А как они должны благодарить, Седрик?

Он промолчал.

– Если, не приведи Свет, будет война, объявим полную мобилизацию. Тот, кто откажется, будет навсегда изгнан из города, и потомки его до третьего колена не будут тут жить.

– Они и так разбегутся при первой же опасности.

– Не все. Кто-то набегался уже. Кого-то остановит невозможность вернуться. А кто-то и не подумает убегать.

– Мне некуда бежать, – еле слышно произнес лебедь. – Я буду сражаться.

– Сражатель, – фыркнул Седрик.

– Именно сражатель. Везение в любой ситуации нужно.

– Ну ладно, его к делу привлечь можно, инкуба твоего, а ещё кого? Девочек твоих, из Плейбоя?

– Да, лечить твоих раненых волков.

Седрик раздражённо отмахнулся.

– Да, ты не приблизишь к себе полное ничтожество, потому те майямские розовые тебя и обходят стороной.

– Балласт есть везде и всегда, главное – правильно его расположить, – брякнула я слышанную где-то умность. – Речь не о том. Ты согласен, что мы должны поехать на торги, присмотреться там к возможным покупателям и перехватить у них лебедей?

– Вот не согласен! Не согласен! О том, чтобы перекупить, ты говоришь в обязательном порядке. А я считаю, что можно присмотреться и не полезть на рожон.

– И тем самым просто оттянуть свое поражение. Передать инициативу, время и ресурсы врагу.

Седрик уставился на меня.

– Кто к нам прокрался под твоей личиной?

– Ты так и не перестал считать её дурой, – раздражённо заметил Фрешит.

Я согласно кивнула:

– Все, кто не волки, – слабаки и идиоты.

Седрик смотрел то на меня, то на Фрешита, попытался что-то сказать, но закрыл рот и задумался.

– Когда состоится аукцион? – спросила я.

– В ночь с пятницы на субботу, – ответил Фрешит.

– Времени немного, надо успеть подготовиться, – буркнула я, роясь в сумке. Разбуженный Кения с укором посмотрел на меня. Я погладила его и мысленно попросила спать дальше – чего уж теперь, и так всё проспал. Ага, вот он, цветочек, сплетённый Пижмой из какой-то травки. Желтоволосый флерс не мог делать сильные амулеты, зато умел делать «вечные»: пока цел материальный носитель, амулет будет источать силу и действовать. Этот притуплял боль, отвлекал от неё. Пижма сплёл его незадолго до того, как мой месяц мучений закончился.

– Держи, – я отдала его ошарашенному Джераду без пояснений, сам поймёт что к чему.

– Завтра созвонимся по поводу подготовки к… аукциону, – вместо прощания произнесла я у двери.

– Пати, – Седрик вдруг снова стал похож на себя обычного. – Не отпускай своего раба-инкуба гулять одного, его могут покусать злые волки.

– Седрик, прояви больше уважения к моему названому брату, розовому filius numinis. Ты меня понял?

Седрик и Фрешит смотрели на меня, открыв рты. Ну да, они же не знают подробностей появления на свет Кении и избавления меня от стилета.

Я поспешила скрыться за дверью.