Раздавленные нуждой

Дождь стучал по жестяной крыше центра "Опора" так, будто хотел пробить её насквозь. В своей коморке, больше похожей на архивный склад, Алиса застыла перед мерцаюшим экраном ноутбука. Электронная таблица "Учёт нестационарных клиентов" мигала предупреждающим жёлтым. Семь строчек с отметкой "Пропал/а". Семь судеб, семь тихих трагедий, растворившихся в серости промзоны за три месяца.

Она откинулась на спинку стула, который жалобно скрипнул, и провела ладонью по лицу, чувствуя под пальцами накопившуюся усталость. Запах в комнате был знакомый до тошноты: старая бумага, пыль, затхлость и едкий аромат дешёвого растворимого кофе из её кружки.

Над её столом, криво прилепившись к потрескавшейся штукатурке, висел плакат. Сияющие лица людей в униформе разных профессий, сварщик, врач, строитель, слаженно шагали в светлое будущее. Жирный лозунг внизу утверждал: "Вместе мы сильнее!". Сегодня эти зубчатые улыбки казались откровенной, циничной насмешкой. Сильнее против чего? Против равнодушия системы, против незримого распада, который по капле съедал город на окраине? Семь пропавших строчек кричали в тишине громче любого лозунга.

Рядом с клавиатурой лежала стопка распечатанных анкет. Алиса машинально потянулась, взяла верхний лист. Холодный глянец фотографии скользнул под пальцем.

Фёдор, он же "Шрам". Пятьдесят два года. Место обитания: теплотрасса за старым мясокомбинатом. Отличительная черта: грубый багровый шрам от ожога на левой щеке. В графе "особые приметы" Алиса собственноручно вписала: "Упоминал Кормовую и Чертову Мясорубку. Боялся жёлтых касок. Пропал 11 октября". На обороте его фотография сделанная на телефон: глаза, потухшие раньше времени, смотрели мимо объектива, в какую-то точку за кадром, будто он уже видел приближающийся конец.

Следующая. "Бабуля Таня". Возраст неизвестен, выглядела на все семьдесят. Её домом была картонная "берлога" в бетонной пазухе под Северным мостом. Пропала две недели назад, оставив все свои пожитки: потрёпанный чемодан на кривых колёсиках, иконку-складень и, что было самым тревожным, потёртую фотографию сына в армейской форме. Такие вещи не бросают. Их можно забыть лишь по одной причине.

"Кит". Молодой, лет двадцати. Сказал, что сбежал из детдома в шестнадцать. Тихий, замкнутый, читал потрёпанный томик Брэдбери, найденный на помойке. Исчез после того, как рассказал, что "жёлтые каски" работники частной службы уборки предлагали ему "тёплую работу с питанием". Отказался. Больше его не видели.

Семь имён. Семь историй, оборвавшихся на полуслове. И полиция.. никакой реакции в ответ на официальные запросы. "Взрослые дееспособные люди, Алиса Васильевна, – снисходительно объяснял ей участковый, капитан Семёнов, – свободно передвигаются. Может, в другой город подались. Может, в запой. У нас дел по городу и без ваших бомжей хватает".

Но Алиса не верила. Она знала. Это знание сидело в ней глубоко и неподвижно. Десять лет она проработала следователем, пока не ушла, хлопнув дверью так, что звенели стёкла в кабинете начальника, после того, как её громкое дело о коррупции в управляющей компании "Теплоград" беззвучно утонуло в болоте "отсутствия состава". Её напарника тогда повысили. А она получила вот этот кабинет, эту таблицу и свою новую должность: хронист потерянных душ в городе, который предпочёл бы о них забыть.

Она достала из нижнего ящика стола потрёпанную тетрадь в кожзамовой тёмно-синей обложке. Свой личный "Чёрный список", параллельная, теневая карта города, которую она вела вопреки уставу, здравому смыслу и собственному уставшему разуму. Здесь было то, что никогда не попало бы в официальные отчёты. Здесь царила не бюрократическая аккуратность, а хроника тревожного бреда, который, увы, всё чаще обретал черты жуткой системности. Скурпулезно она фиксировала все аномалии: участившиеся ночные рейды мусоровозов в промзону, особенно к заводу "Ресурс-Переработка". Слухи о "санитарных чистках" городского дна перед визитами столичных чиновников, после которых опустелые углы почему-то оставались пустыми навсегда. И странную, отлаженную активность подрядной организации "Кварц-Сервис". Их логотип, стилизованный под кристалл, она видела на бортах серых микроавтобусов, которые крутились возле теплотрасс и пустырей. Их работники, в жёлтых защитных касках, никогда не улыбались и действовали с молчаливой, пугающей синхронностью.

Открыв тетрадь на странице Фёдора "Шрама", Алиса обвела взглядом свои же старые заметки. На полях пестрели вопросительные и восклицательные знаки. А внизу, под фотокопией его анкеты, она теперь вывела не вопросы, а утверждения:

"Шрам". Кормовая = точка сбора? Чертова Мясорубка = процесс? "Кварц-Сервис" (жёлтые каски) = исполнители. Заказчик? "Ресурс-Переработка". Связь: ночные рейды → "Кварц" → пропажи. Не мусор вывозят. Вывозят свидетелей. Или сырьё?"

Эти слова, выстроенные в колонку, больше не выглядели паранойей одинокого соцработника. Они складывались в леденящую душу гипотезу. Она смотрела на них, и семь жёлтых ячеек в таблице на экране вдруг перестали быть случайными точками. Они выстроились в линию, ведущую прямиком к высоким, безликим стенам "Ресурс-Переработки".

Дверь кабинета скрипнула. Вошла Марина, коллега Алисы, с двумя пачками печенья в руках. Её обычно румяное лицо было бледным от усталости.

– Ал, голодная? Держи. – Она протянула одну пачку. – Сегодня опять фонд "Милосердие" привозил гуманитарку. Печенье с почти истекшим сроком годности и гречка.

– Спасибо, – машинально приняла пачку Алиса, даже не взглянув на яркую этикетку.

Марина задержалась на пороге, её взгляд скользнул по грудам папок, открытой тетради на столе.

– Домой бы тебе, – сказала она уже без прежней деловой бодрости. – Уже десять. И хватит копаться в этих.. историях. Новые придут. Они всегда приходят. Их меньше не становится, ты и сама знаешь.

Алиса подняла на неё глаза. В её взгляде не было раздражения или злости, только холодная, отточенная годами следственной работы убеждённость.

– Фёдор не придёт, Марин. Бабуля Таня не придёт. Их не станет больше. Их кто-то взял. Как мусор. И вывез.

– Опять твои теории, – вздохнула Марина. – Кому они, Ал, ну кому они нужны? Старые, больные, без родни.. Никому. Они сами по себе вымирают. Жёстко, но факт.

– В этом-то и вся суть, — тихо сказала Алиса, переводя взгляд на фотографию Фёдора. — Что если они кому-то стали нужны? Но не как люди.

Марина немного помолчала, потом резко, почти с раздражением, махнула рукой, отгоняя и мысли, и мрачную атмосферу.

– Ладно, сиди тут со своими призраками. Только свет не забудь выключить. И дверь на замок. В районе опять какие-то подозрительные типы крутятся.

Она вышла. Дверь мягко захлопнулась, оставив Алису в одиночестве под настойчивый стук дождя. Она отпила остывший кофе, открыла браузер и начала гуглить. "Кварц-Сервис".

Частная компания полного цикла. Занимается клинингом, вывозом строительного мусора, комплексным обслуживанием территорий. "Ваш чистый город – наша забота!" Местоположение: арендованный офис в бизнес-центре "Парус". Учредитель: туманная цепочка, уплывающая в офшорную гавань.. Клиенты были показательными. В основном муниципальные предприятия, больницы, административные здания. И завод "Ресурс-Переработка". Крупнейший контракт.

Алиса перешла по ссылке на сайт завода.

"Ресурс-Перерпботка" гордость района, флагман экологической модернизации. Завод, недавно получивший крупные государственные гранты на зелёные технологии. Фотографии сверкающих нержавеющих цехов, роботизированных линий, стерильных лабораторий. Работники в идеально белых халатах улыбались в камеру, держа в руках пробирки с чем-то невинно-прозрачным. Лозунги кричали с баннеров: "Инновационные технологии переработки!", "Ноль отходов – ноль проблем!", "Создаём зелёное будущее сегодня!"

Слишком чисто. Слиточно гладко.

Это сияние резало глаза после грязи промзоны, после затхлого запаха её кабинета, после потухших глаз на фотографиях в её тетради. Это был блеск отполированной лжи. Весь этот технологический рай, вся эта зелёная мощь была выстроена на костях промзоны, в самом её сердце, куда даже городская зараза боялась заглянуть. "Ноль отходов". Фраза зависла в воздухе, обретая буквальный смысл. Что, если они и правда стремятся к нулю отходов? Включая те, что считаются социальным мусором?

Алиса закрыла вкладку браузера. На экране снова воцарилась электронная таблица. Контраст был вопиющим. От этой виртуальной чистоты, от этой упакованной в пластик эко-утопии пахло чем-то куда более страшным, чем затхлость её кабинета. Пахло большой, сложной, дорогой системой, которая перемалывала человеческие жизни с гулом роботизированных линий, а на выходе давала сверкающие отчёты, гранты и улыбки в белых халатах.

Оставалось понять кто на самом деле дергает за ниточки. И найти хоть одну, которую нельзя будет так легко оборвать.

Она достала телефон и нашла в контактах имя Игорь С. Бывший коллега, такой же разочарованный цинизмом системы, но, в отличие от неё, оставшийся внутри, чтобы хоть как-то влиять изнутри. Он сейчас служил в том самом районе, откуда пропадали люди.

Набрала. Долгие гудки. Она представила, как телефон вибрирует в кармане его застиранной куртки где-то в патрульной машине или в душном помещении дежурки.

– Алё? – голос Игоря звучал устало и настороженно.

– Игорь, это Алиса.

Короткая пауза.

– Алис.. Привет. Давно не звонила. – его тон смягчился. – Что-то случилось?

– Мне нужна информация. По району старой промзоны. По заводу "Ресурс-Переработка".

На другом конце раздался щелчок, Игорь закурил и тяжело выдохнул прямо в микрофон.

– Ал.. Не надо. Слышишь меня? Не надо туда лезть. Серьёзно.

– Семь человек пропало, Игорь. Моих подопечных. Последний Фёдор, боялся жёлтых касок. Каски "Кварц-Сервис". А их главный клиент твой блестящий, экологичный завод.

– Чёрт, – выругался Игорь. – Брось, Ал. Ради всего святого. Это не телефонный разговор. Это совсем не телефонный разговор. Ты меня слышишь?

– Слышу.

– Встретимся.. "Старый Свет", знаешь?

– Знаю. Бар на Привокзальной.

– Задний столик. У выхода в тупиковый коридор. Завтра ровно в шесть.

– Игорь, что там происходит? Хотя бы намёк.

Он замолчал. Потом раздался звук, будто он прикрыл трубку рукой, и едва уловимое: "..даже для намёков это слишком грязно.." Потом голос снова стал чётким:

– Семь вечера. Приходи одна. И Алиса?

– Да?

– Будь осторожна по дороге домой. Погода отвратительная. Много.. неприятных луж.

Он положил трубку не попрощавшись.

Алиса опустила телефон. Он был тёплым и слегка влажным от её ладони. Фраза "неприятные лужи" застряла в голове колким осколком. Это был их старый, ещё со времён совместной службы, код. "Лужи" – слежка, наружное наблюдение. "Неприятные" – вооружённые, агрессивные.

Она подошла к окну, движимая не любопытством, а профессиональной необходимостью оценить периметр. Пальцами раздвинула ламели жалюзи ровно на ширину взгляда. Тёмная улица, залитая дождём, пустынна. Фонари тонули в расплывчатых ореолах, их свет разбивался о блестящую кожу асфальта, превращаясь в десятки дрожащих, жёлтых отражений. Лужи. Повсюду лужи. В одной из них, в отражении света от неоновой вывески аптеки через дорогу, ей померещилось смутное пятно, тёмная, неподвижная фигура в капюшоне, сливающаяся со стеной. Или это просто тень от водосточной трубы?

Сердце резко ударило под рёбра. Она дёрнула шнур. Жалюзи с шелестом отсекли ее он внешнего мира.

Вернувшись к столу, она открыла свой "Чёрный список". Ручка замерла над страницей. Раньше она записывала вопросы. Теперь нужно было фиксировать факты. Дрожащей, но твёрдой рукой она вывела:

11 окт. Звонок И. Подтвердил: тема опасна (грязно). Встреча назначена (завтра, 18:00, "Ст. Свет"). Предупредил о "лужах" (наружка/угроза). Вывод: ОНИ ЗНАЮТ. ОНИ СЛЕДЯТ. "Кормовая" и "Мясорубка" не бред. Ключ "Кварц-Сервис"

Она закрыла тетрадь. Небрежное хранение в ящике теперь было роскошью. Алиса сунула её в старый, поношенный кожаный портфель, который всегда брала с собой. Выключила компьютер, нажала на выключатель. Комната погрузилась во тьму. Лишь несколько бледных полос уличного света пробивались сквозь щели жалюзи.

Стоя в темноте, Алиса прислушивалась. Стук дождя. Гул холодильника на кухне. Обычные звуки старого здания. Но теперь каждый из них казался притворным, за каждым могла скрываться тишина чужого дыхания.

Она глубоко вдохнула, взяла портфель. Его вес был единственной реальной, успокаивающей тяжестью. И направилась к двери. Её рука на секунду замерла на холодной металлической ручке. В ушах снова прозвучал голос Игоря, лишённый теперь всякой метафоричности: "Будь осторожна по дороге домой".

Алиса открыла дверь и шагнула из своей тёмной, знакомой клетки в слабо освещённый, пустой коридор. Её каблуки отчеканили первый, неумолимый шаг, затем второй. Звук одинокий и громкий, выдающий каждое движение. Он растворялся в шуме дождя за стенами, шуме, который теперь мог скрывать всё что угодно.

Охотница вышла на тропу. И с этой секунды, отдавая себе в том полный отчёт, она сама стала добычей. Игра началась.

Ожидание было пыткой. Следующий день растянулся в липкую, нервную ленту. Каждый клиент в центре, каждый телефонный звонок казался Алисе потенциальной угрозой. Она ловила себя на том, что то и дело подходит к окну, будто проверяя, не застыла ли внизу машина с затемнёнными стёклами. "Неприятные лужи". Слова Игоря въелись в подкорку, стали частью её восприятия, как второй слой реальности, грязный и угрожающий.

К шести вечера нервное напряжение достигло предела, сжалось в тугой, болезненный узел под лопатками. "Старый Свет" был типичной забегаловкой у вокзала, вывеска с полустёртым логотипом дешёвого пива, стёкла, мутные от времени и грязи, на которых отпечатались призраки мушиных тел. Внутри царил вечный полумрак, свет тусклых ламп желтил обшарпанные обои и лица немногочисленных завсегдатаев. Воздух был густым коктейлем из запахов пережаренного масла, старого табачного дыма, впитавшегося в стены, и немытого пола, аромат безысходности, идеальная среда для невидимости.

Алиса вошла, сбросив на улице капюшон плаща, словно показывая лицо. Пусть видят. Пусть знают, что она не прячется. Но внутри всё было сжато в холодную, готовую к удару пружину.

Задний столик у тупикового коридода, ведущего, судя по всему, к туалетам и запасному выходу, был свободен. Она села спиной к стене, положив портфель на соседний стул. Из этого угла был виден и вход, и коридор. Старая привычка, всегда контролировать все подходы.

Алиса заказала у безучастной официантки чёрный кофе, который, как она знала, будет отвратительным. Он был лишь оправданием её присутствия, элементом маскировки в этой жалкой театральной постановке.

Взгляд её метнулся к входу. Потом к часам. 18:02. Игорь всегда был пунктуален. Холодная струйка тревоги пробежала по позвоночнику.

Игорь появился в шесть десять, не с порога, а словно вынырнув из темноты того самого коридора. Он был в простой тёмной ветровке, без каких-либо опознавательных знаков. За год, что они не виделись, он изменился до неузнаваемости, осунулся, щёки впали, а в глазах, которые мгновенно, сканером, прочесали всё помещение, горело выгоревшее до тла напряжение.

Он скользнул на стул напротив, не протягивая руки.

– Ты пришла одна?

– Как и договаривались.

– Портфель. Что в нём?

– Рабочие бумаги.

– Хорошо, – выдохнул он. – Теперь слушай. Я ничего не буду тебе показывать. Я не дам тебе имён, адресов или номеров. Я расскажу тебе историю. Ты её выслушаешь, а потом забудешь. Или сделаешь вид, что забыла, настолько убедительно, что сама себе поверишь. Это не просьба, Алиса. Это условие моего присутствия здесь. Понятно?

Алиса кивнула, чувствуя как в горле пересыхает. Это был не разговор, а инструктаж перед погружением в пучину, из которой не возвращаются с уликами. Она приготовилась слушать, отключив всё, кроме памяти, превратившись в живой, безэмоциональный архив для единственной, страшной записи.

Игорь начал говорить быстро, монотонно, как зачитывает сводку. Его взгляд был прикован не к ней, а к грязному стеклу окна, за которым мелькали огни проезжающих машин.

– Есть завод "Ресурс-Переработка" Гордость, инновация, экологический флагман. У них есть линия, не та, что для пластика и картона, специальная, для особых отходов. Технология называется "полная утилизация с нулевым выходом". Это значит, что на выходе ничего. Ни золы, ни шлака, ни выбросов. Только энергия и.. чистые материалы, для повторного использования. Абсолютно чисто, абсолютно законно с точки зрения бумаг.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Контракт на утилизацию этого спецсырья заключён администрацией города вне тендеров. К заводу ведёт отдельная ветка, отгороженная колючкой и постами. Логистику обеспечивает "Кварц-Сервис". По городу ездят их грузовики, они делают ночные рейды. Иногда забирают строительные отходы с санкционированных свалок. Иногда.. мусор поскандальнее. Тот, что портит вид, мешает инвестициям, создаёт негативную статистику.

– Бездомных, – тихо сказала Алиса.

– Никаких бездомных! – резко оборвал Игорь, впервые взглянув на неё. – Ты не понимаешь терминологии. Есть биоорганические ресурсы с нестабильным социальным статусом. БОРНСС. Это официальный термин в их внутренних бумагах. Я видел их однажды, когда был на заводе. Там же был график "поставок" и сумма контракта. Такая, что у меня волосы встали дыбом. За переработку обычного мусора столько не платят, нигде.

– Как ты вообще туда попал? – вклинилась Алиса.

– Формальный повод, проверка сообщения о нарушении общественного порядка, – отчеканил Игорь. – Анонимный звонок. Нас, районных, всегда отправляют на такие вызовы к "Ресурсу". Мы приезжаем, нас встречает учтивый менеджер по безопасности, ведёт в стерильный кабинет, предлагает кофе. Говорит, что всё в порядке, ложная тревога, системы чувствительные. Мы пьём кофе, киваем, уезжаем. И пишем рапорт: "Нарушений не выявлено".

– И всё?

– Нет, не всё. Каждый такой визит.. он имеет цену. Но не для нас с тобой. Для начальства. "Кварц" заключает с городом субподрядные договоры на "обеспечение санитарной безопасности на прилегающих территориях", а наш участковый отдел часть этой прилегающей территории. Эти контракты легальный способ перекачивать деньги. Они идут не в карман шефу наличными, они идут на счёт управления в виде целевого финансирования на техническое оснащение. За эти деньги нам закупают новую мебель, компьютеры, иногда даже машины. И шеф наш получает премии и благодарности за "эффективное взаимодействие с бизнес-сообществом". Мы все в этой схеме не взяточники, а бенефициары успешного государственно-частного партнёрства. Понимаешь изящество? Ничего личного, чистый, цивилизованный симбиоз.

– Что они с ними делают, Игорь? – голос Алисы дрогнул.

– Что делают на мусороперерабатывающем заводе? – Игорь горько усмехнулся. – Нулевой выход, помнишь? Раз в месяц, иногда чаще, к ним приезжают делегации. Чёрные микроавтобусы без номеров, с тонировкой в ноль. Из них выходят не наши люди, не местные. Деловые, в дорогих костюмах и с абсолютно пустыми лицами. Их встречают как самых почётных гостей и ведут в отдельный, новый корпус, который на планах значится как "лаборатория контроля качества". Никто не знает, что происходит внутри, но после их визитов в городе появляется новый "благотворительный фонд" или "спонсорский проект". И этот фонд обязательно выделяет грант нашему участковому отделу. На "патриотическое воспитание молодёжи" или "развитие спортивной инфраструктуры для сотрудников". Шеф ходит довольный, районная газета пишет о "социальной ответственности бизнеса", и в это же время он повторяет, как мантру: Наш район самый спокойный, самый низкий в городе коэффициент криминальной напряжённости. И он не врёт. Просто часть.. происшествий, понимаешь? Они не регистрируются как преступления, они списываются как статистическая погрешность. Или.. – он откинулся на спинку стула, – ..или как сырьё, успешно прошедшее цикл глубокой переработки, эффективно, экологично, безотходно. А благодарность за чистые улицы и спокойную статистику выражается во вполне осязаемых, абсолютно легальных финансовых потоках. Два параллельных контура: один грязный, на полуночных рейдов. Другой чистый, светлый, с банковскими переводами и благодарственными письмами.

Он умолк, выдохнул. Казалось, рассказ вытянул из него последние силы.

– "Чертова Мясорубка"? – спросила Алиса.

– Я не видел никакой мясорубки, Ал. Во время того самого визита меня "случайно" провели мимо не по тому коридору. Дверь в цех была приоткрыта. Может, чтобы показать, что скрывать нечего. Может, как предупреждение. Я видел цех, новый, с иголочки. Стеклянная стена как в операционной, за ней стоит аппарат. Не пресс, нет. Он похож на огромную, горизонтально лежащую капсулу из полированного металла, с люками и сотнями трубок, гидравлика. И он работает почти бесшумно, только лёгкий гул и вибрация в полу. А потом.. – он зажмурился, – по этим трубкам начинает течь густая серебристая жидкость. Она струится в стальные цистерны с маркировкой "Э-1". Менеджер по безопасности быстро захлопнул дверь, извинился за "техническую зону". Но я успел спросить у одного инженера в спецовке, который как раз выходил, что это. Он улыбнулся и сказал: "Эссенция. Высший сорт". И тут же ушел.

В этот момент в баре кто-то включил громкую музыку, дешёвый, агрессивный техно-бит. Игорь вздрогнул, словно очнулся.

– Всё. История закончилась. Ты её не слышала, от слова совсем. – Он резко поднялся. — И забудь про Фёдора. Он уже стал частью городского ландшафта, как асфальт, как ржавые трубы. Не лезь в это, у тебя еще есть шанс уйти. У меня его нет, я уже часть цикла, шестерёнка, которая знает слишком много, чтобы её можно было просто выбросить.

– Что я могу сделать? – это был уже не вопрос, а стон отчаяния.

– Ни-че-го. — Он произнёс это с беспощадной чёткостью. – Если хочешь выжить.

Но если.. – он сделал шаг назад, к коридору, его взгляд впился в неё, и в нём вспыхнула странная, отеческая искра, последний остаток чего-то человеческого, – если ты не можешь, если эта мысль будет грызть тебя каждую ночь.. то ищи не людей. Людей уже нет. Ищи продукт, куда уходят цистерны с маркировкой "Э-1". Кто их конечный покупатель. Какие счета платят за этот.. эликсир. Они не торгуют удобрениями, Алиса. Они продают нечто, за что платят безумные деньги. Что-то, в чём нуждаются те, у кого уже есть всё. У кого осталась только пустота, которую нужно чем-то заполнить. Ищи цепочку, это единственная нить.

Он резко кивнул, прощальным, отрезающим движением.

– Удачи и прощай. С сегодняшнего дня мы с тобой не знакомы.

Развернувшись, он быстро и бесшумно зашагал вглубь тёмного коридора. Дверь запасного выхода со скрипом открылась, впустив на секунду промозглый свет сварной подворотни и запах мокрого асфальта. Затем щёлкнула, захлопнувшись и он исчез.

Алиса сидела, порализованная тишиной, наступившей после рёва техно. В руках она бессознательно сжимала чашку, кофе в ней был холодным и это вызывало отвращение. Её мозг лихорадочно перерабатывал услышанное. БОРНСС. Не люди, сырье. Термическая конверсия, не убийство, переработка. Эссенция, высший сорт, не труп, продукт. Каждое слово, гвоздь в крышку гроба человечности. Каждый термин акт циничного обезумливания реальности.

Она встала и вышла через основной вход, прямо в гущу вокзальной толпы, вечно движущейся, анонимной, шумной человеческой реки. Дорогу домой она превратила в сложный маршрут: дважды заходила в круглосуточные супермаркеты, выходя через служебные выходы, петляла по спальным дворам, замирала у освещённых витрин, изучая в отражении тени, паттерны движения, повторяющиеся силуэты. Ничего, ни одной "неприятной лужи". Было ли это признаком того, что за ней не следили? Или доказательством высочайшего профессионализма тех, кто за этим стоит? Тишина была теперь страшнее явной угрозы.

Дома, запершись на все замки, она вновь достала тетрадь. Теперь записи в ней выглядели как конспект кошмара:

Оперативная сводка.

1. Терминология: "Биоорганические ресурсы с нестабильным социальным статусом (БОРНСС)" – официальный эвфемизм для лиц БОМЖ. Подтверждено из внутренних документов.

2. Объект: "Ресурс-Переработка". Спецлиния ("Чертова Мясорубка"): гидравлический пресс-капсула + система фильтрации/сепарации. Выход: жидкость марки "Э-1" (эссенция).

3. Логистика: "Кварц-Сервис" (жёлтые каски). Ночные рейды. "Санитарная очистка территории".

4. Коррупционная схема: Полиция/администрация. "Технические вызовы" как прикрытие. "Спонсорские взносы" как откуп. Статистика убийств/исчезновений занижена ("нулевой выход" в отчётах).

5. Клиенты: Нелокализованные. Приезжают на чёрных микроавтобусах. Описание: "очень богатые, очень пустые". Цель визитов неизвестна.

6. Продукт: Эссенция. Предположительно вещество/субстанция с уникальными свойствами, представляющая ценность для элитного потребителя.

Вывод: Система замкнута и защищена на муниципальном уровне. Прямая атака невозможна. Единственная уязвимая точка конечный потребитель и цепочка сбыта продукта "Э-1". Необходимо установить: что это, кому продаётся, зачем нужно.

Страх отступил, сменившись холодной, чистой концентрацией. Охота не просто продолжалась. Она перешла на новый, более опасный и сложный уровень. Теперь она охотилась не за людьми, а за призраком, за продуктом безумия, циркулирующим в венах системы. И первый шаг был ясен: узнать всё о маркировке "Э-1". Это был её единственный ключ.

Ответ пришёл неделю спустя, со страниц местной газеты "Городской Вестник", в разделе, который она обычно игнорировала, "Светская жизнь". Среди отчётов о благотворительных балах мелькнула короткая заметка о закрытом аукционе в клубе "Элизиум" для "узкого круга меценатов". Среди лотов, ушедших за суммы с шестью нулями, был один, особо отмеченный: Партия эксклюзивного ревитализирующего дистиллята "Э-1" для персонализированных ингаляционных процедур. Продукт инновационных биотехнологий глубокой переработки органики. Источник: экологически чистая сырьевая база.

Дистиллят. Ингаляции. Биотехнологии переработки. Экологически чистая сырьевая база.

Она, почти не дыша, открыла тетрадь. Чистая страница ждала. И на ней её рука вывела не гипотезу, а приговор реальности, в которой она жила:

Не утилизация, добыча. Они не уничтожают отходы, они экстрагируют из них нечто. Что? Не материю, не молекулы. "Эссенция" это концентрат опыта. Эмоциональный отпечаток предельного страха, холода, голода, отверженности, чистое, неразбавленное отчаяние, выжатое из человеческой жизни на грани исчезновения. Они его очищают, дистиллируют и продают.

Покупатели: пресыщенная элита, у которой атрофировалась способность чувствовать. Они вдыхают чужую боль, инъекционно вводят чужой ужас. Это их новый кайф, их эликсир экзистенции.

Они потребляют их души, превращённые в товар.

С этой мыслью дышать стало невозможно. Воздух в комнате превратился в сироп из лжи и ужаса. Теперь ей было недостаточно знать, нужно было доказать, не документом, а свидетельством, которое нельзя игнорировать. Ей нужно было увидеть "Мясорубку" не через стекло, а изнутри. Или найти ту самую серебристую жидкость в цистерне, взять образец, превратить догадку в физическую улику.

План вызревал в ней, как опухоль, долго и мучительно, пожирая всё остальное. Она отдавала себе отчёт: это путь в один конец, но альтернативой было смириться. Стать соучастницей молчания, ещё одной шестерёнкой в механизме, который перемалывает души в дистиллят для скучающих богов.

Она встала. Действия были выверены до автоматизма. Тетрадь в портфель, старый телефон-раскладушку, купленный за наличные в другом конце города, во внутренний карман. Из сейфа она достала миниатюрный фонарик, складной нож и маленькую, герметичную стеклянную пробирку: инструменты охотника за "призраками".

Она вышла в ночь. Первой точкой был адрес из её архива: заброшенная будка у теплотрассы за старым мясокомбинатом, логово "Шрама". Там, в разговоре, пропитанном дешёвым самогоном и страхом, он бормотал о чёрном ходе, старой, полузаваленной ливнёвке, что тянется аж под самые стены завода, к их стокам. Тогда она приняла это за бред. Теперь это был её единственный проводник в преисподнюю. Единственная нить Ариадны, протянутая из мира живых в кишкообразные тоннели под "Чертовой Мясорубкой".

Заброшенная будка у теплотрассы оказалась не просто укрытием, а точкой схода городских язв. Снаружи облупившаяся краска, надписи маркером и запах разложения. Внутри холодный, затхлый воздух и приметы чьей-то недавней жизни: свёрнутый в калачик грязный спальник, пустая банка тушёнки с аккуратно снятой крышкой, окурки, собранные в кучку, будто для последующего использования. Ощущение было жуткое, как в музее после внезапной гибели цивилизации. Казалось, ещё секунду назад здесь кто-то дышал, грелся, существовал. И теперь эта пустота висела тяжёлым, невысказанным вопросом. Дрожь, пробежавшая по спине Алисы была не от холода.

Чёрный ход, о котором бормотал

Шрам, нашёлся не сразу. Это была не дверь, а тяжеленная чугунная плита на закисших петлях, больше похожая на крышку канализационного колодца. Когда она, вложив все силы, сдвинула её, из-под края вырвался затхлый воздух, спёртый, с яркими нотами сырости, столетней плесени и слабого, но въедливого запаха, отдалённо напоминающего дезинфицирующее средство, смешанное с чем-то органическим, что уже начало разлагаться, но процесс был искусственно остановлен. Запах "Мясорубки"?

Фонарик, засунутый в проём, рассеял тьму лишь на несколько метров. Луч упёрся в круглый туннель из почерневшего от времени и влаги кирпича. Половину его сечения заполняла неподвижная, маслянисто-чёрная вода. Она не текла, она стояла, как в закупоренном сосуде, но течь куда-то нужно было. И логика подсказывала: к фундаменту "Ресурс-Переработки", самому низкому месту в дренажной системе промзоны, гигантскому сифону, куда стекало всё.

Путь растянулся в вечность. Она шла, согнувшись в болезненной, унизительной позе, по щиколотку в ледяной, вязкой жиже, в которой плавали неопознанные тёмные комья. Каждый шаг сопровождался глухим чавканьем и страхом наступить на что-то мягкое. Мысли о полчищах крыс, о внезапном обвале, о том, что чугунная плита может бесшумно захлопнуться, хороня её заживо в этой кирпичной гробнице сковывали сознание ледяными тисками. Но её гнала вперёд не только ярость. Её гнали образы. Призрачный шаг Шрама за её спиной, тихий вздох Бабули Тани, задумчивый, отрешённый взгляд Кита, уставленный в потрёпанного Брэдбери. Их молчаливый кортеж следовал за ней по этому туннелю забвения, толкая её навстречу тому, что отняло у них всё.

И туннель действительно вёл куда нужно. Слабый, почти инфразвуковой гул, который она сперва приняла за шум в собственных ушах, постепенно нарастал. Он был не столько звуком, сколько ощущением, глубокой, монотонной вибрацией, передававшейся сквозь ледяную воду в её ноги и через сырые стены в ладони. Запах тоже эволюционировал. К сырости и плесени добавилась резкая, режущая нос химическая стерильность, как в операционной после уборки. Но под ней, словно неустранимый шлейф, вился гнилостно-медовый шлейф, запах эссенции?

Впереди свет фонаря выхватил из мрака преграду: массивную стальную решётку, вросшую в стены туннеля. Ржавую, но целую. Сердце Алисы сжалось в ледяной ком. Тупик. Но затем луч скользнул вниз, к основанию. Там, в самом углу, несколько толстых прутьев были не сломаны, а аккуратно срезаны ровной, профессиональной дугой автогена или болгарки. Кто-то пользовался этим путём регулярно. Она сбросив портфель, протиснулась в узкий, впивающийся в рёбра лаз.

Пространство по ту сторону было иным. Грубый кирпич уступил место гладким, отполированным временем и стоками бетонным стенам. Вода не покрывала весь пол, а текла по аккуратному центральному желобу с едва уловимым течением. Вибрация здесь обрела голос низкочастотный, всепроникающий гул работающих гдего-то глубоко под землёй мощных насосов и прессов. Он наполнял всё пространство, отдаваясь в зубах и костях. И впереди, в конце этого бетонного чрева, был свет. Неяркий, холодный, голубоватый, лившийся из большой вентиляционной решётки, вмонтированной в стену.

Алиса, затаив дыхание, подкралась к ней и прильнула к металлическим перегородкам. Она смотрела в эпицентр кошмара, аккуратно упакованного в стерильную, технологичную оболочку цеха "нулевого выхода".

Это был не описанный Игорем изящный аппарат. Она смотрела на голое, бездушное чудовище. Огромный гидравлический пресс старого образца, но модифицированный, опутанный паутиной прозрачных трубок и проводов, ведущих к ряду хромированных цилиндров-сепараторов. Голые бетонные стены, заляпанные неопознанными пятнами, контрастировало с этим технологичным наростом. Здесь не было стерильности. Здесь была индустриальная бойня, конвеер смерти лишенный всякого притворства.

Дверь в цех открылась. Вошли двое в жёлтых касках и комбинезонах, лица скрыты масками. Они вели между собой человека. Он шёл покорно, пошатываясь волоча ноги, в грязных, висящих лохмотьях. Алиса узнала его. Это был Кит, тот самый тихий парень с томиком Брэдбери. Его лицо было пустым, глаза остекленевшими, возможно, от наркотиков, впрыснутых для покорности. Он не сопротивлялся, когда его подвели к зияющему чёрным провалом отверстию под плитой пресса, не к капсуле, а прямо к механизму. Это была не казнь. Это был техпроцесс, чистая, отлаженная механика.

Оператор у пульта, человек в очках и белом халате, больше похожий на лаборанта, чем на палача плавно опустил руку на кнопку. Моторы взвыли. Массивная плита с оглушительным металлическим скрежетом поехала вниз.

И в последний миг, под вой машины, Кит словно проснулся. Его остекленевший взгляд пронзил пространство, наткнулся на решётку, за которой, в темноте, таилась Алиса. В его глазах не было мольбы. Там был животный ужас, осознание конца. Его рот беззвучно раскрылся в крике, который не мог преодолеть рёв моторов. Плита накрыла его.

Раздался хруст костей и долгий, низкочастотный, вибрирующий стон. Звук, который рождался на грани материи: металл давил плоть, плоть сопротивлялась, и из этого противоестественного соития рождалась вибрация, пронизывающая воздух и бетон. Это был крик растянутый и сплющенный в одну непрерывную ноту агонии. Алиса вжалась в сырую стену, её дыхание остановилось, собственный крик застыл в горле комом ледяной ваты.

И тут же из специальных отводов по бокам пресса хлынули струи мерцающего, серебристо-серого вещества. Оно было густым и светилось тусклым светом. Оно стекало по прозрачным желобам в стеклянные колбы, где клубилось и переливалось, словно жидкое отчаяние, материализованный ужас. Эссенция нужды.

Когда плита с тем же механическим равнодушием поднялась, на платформе не было тела, не было крови, не было костей. Лежал плотный, геометрически безупречный брикет, слегка влажный, с матовой поверхностью. Просто.. сырьё. Один из "жёлтых касок", не глядя, толкнул его длинным скребком на ленту конвейера, уходящую в тёмный проём в стене, откуда веяло жаром. Утилизация завершена. КПД стопроцентный. Нулевой выход.

Алиса стояла, вцепившись в холодный метал решётки. Волны тошноты подкатывали к горлу, в висках стучал адреналиновый набат, а в ушах стоял нескончаемый вибрирующий стон. Но она не могла отвернуться. Она смотрела, как цикл повторяется. Второй. Третий. Безупречная, отлаженная механика превращения. Работники в жёлтых касках двигались, как автоматы, их лица под масками были лишены даже намёка на рефлексию. Это была пищевая цепочка, где они занимали место хищников.

Инстинкт самосохранения, заглушённый ужасом, наконец дёрнул её. Доказательства. Она, дрожащими руками, достала «раскладушку». Камера на ней была допотопной, но снять нужно было. Хотя бы как доказательство для себя. Она подняла телефон, поймала в объектив мерцающие резервуары..

Жёсткая рука схватила её за горло и резко оторвала от решётки. Второй удар выбил телефон из рук. Девайс описал дугу и упал в чёрную воду желоба с тихим бульком. Свет фонаря выхватил из темноты туннеля жёлтую каску с затемнённым визором, но под ним угадывалось каменное, лишённое всякой эмпатии лицо. Он не сказал ни слова. Его движения были экономичными, нечеловечески эффективными. Он поволок её, как тряпичную куклу, обратно по туннелю.

Алиса билась в его железной хватке, царапала пластик комбинезона, пыталась вдохнуть для крика, но его пальцы сдавили горло так, что в глазах лопнули кровавые звёздочки, а сознание начало гаснуть.Он швырнул её на мокрый пол перед выходным люком. Тело Алисы с глухим ударом приземлилось на мокрый бетон, голова отскакнула от пола. Мир взорвался болью и поплыл в тёмных, кружащихся пятнах.

Он наклонился над ней. Его голос был негромким, отфильтрованным, словно доносился из динамика, ровный, безжизненный, лишённый даже злобы.

– Инцидент с несанкционированным проникновением в ливнёвку будет ликвидирован. Маршрут будет забетонирован в течение 24 часов. Ты статистическая погрешность, коэффициент, который можно обнулить одним из двух способов.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в её затуманенное сознание.

– Вариант А: ты забудешь этот маршрут. Забудешь, что была здесь. Твои подопечные социально мобильные элементы, сменившие место жительства. Ты возвращаешься к своей работе. И периодически твой центр "Опора" будет получать благотворительные переводы. Существенные. Это рациональный вариант.

– А.. вариант Б? – выдохнула она ощущая во рту вкус крови.

– Вариант Б: ты становишься сырьём. БОРНСС. Только с уникальной пометкой "осознанный донор.Твой страх будет особенно ценен, осознанный, интеллектуальный. Из тебя получится отличная партия "Эссенции N-1, Премиум-класс" с нотами паники и праведного гнева. Её купят за большие деньги.

Он говорил об этом так же спокойно, как о сортах кофе.

– Выбор за тобой. Двадцать четыре часа на принятие решения. Прояви интеллект, который ты так ценишь.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь, его жёлтая каска растворилась в темноте туннеля, словно её и не было. Он оставил её лежать на холодном бетоне, с раскалывающейся головой и с выбором, который был хуже смерти. Согласиться значит стать частью машины, получать кровные деньги за своё молчание. Отказаться стать не просто жертвой, а сырьём, чью агонию разольют по флаконам и продадут как предмет роскоши.

Тишина, оставшаяся после его ухода давила, как вода на глубине. Алиса лежала, прижавшись щекой к холодному бетону и слушала, как где‑то в глубинах завода, в цехах продолжает работать система. Гул насосов, отдалённый скрежет, ритмичное дыхание инфраструктуры. Эта машина никогда не спала.

Она медленно перевернулась на спину. Потолок люка расплывался, как плохо сфокусированная фотография. В горле жгло, каждый вдох отдавался болью, но сознание прояснялось слишком ясно. Слова "осознанный донор" застряли в голове как заноза. Не угроза даже, просто товарное описание. Алиса рассмеялась. Звук вышел хриплым, оборванным, больше похожим на кашель. Она с трудом села, опираясь на стену. Пальцы дрожали от праведной злости, которую, как выяснилось, можно было экстрагировать, упаковать и продать. В ушах стоял звон, а перед глазами всё ещё мерцали жёлтые каски и переливающиеся жидкость в резервуарах.

Она вдохнула полной грудью, игнорируя боль, и оттолкнулась от пола.

Она не помнила пути. Обратная дорога из туннеля, сквозь городские переулки до порога собственной квартиры, стёрлась из памяти, как смытый кровью эпизод. В сознании плавали лишь обрывки: мерцание в коллекторах, вой машин, и вибрирующий, бесконечный стон, пронизывающий до костей. Но помимо этого было ощущение, глубокое, как отравленный колодец, что она вынесла оттуда нечто большее. Нечто прилипло к ней, как вторая кожа, как запах, который не выветривается.

Дома, перед зеркалом в ванной, она смотрела на своё бледное, исцарапанное лицо. Синяк на виске, ссадины на шее. В глазах, обычно упрямых и уставших, плавала пустота, а на её дне холодный, кристаллизованный огонь. Она была не просто свидетелем. Она была живым сосудом, в который перелили знание, способное либо раздавить её изнутри, либо стать топливом.

Абсолютно вымотанная Алиса добралась до постели. И тут она начала видеть. Сначала краем сознания, на границе сна и яви. В темноте спальни, в углу, где тень была гуще, полупрозрачный, сплющенный силуэт, застывший в неестественной, сжатой позе, будто всё ещё пытаясь удержать на себе невидимую плиту. Воздух в комнате сгустился, стал вязким, и в нём, словно сквозь толщу воды, донесся слабый, растянутый вихрем выдох: "..хо-лод-но-о".

Потом другой, у плиты на кухне. Он стоял, отвернувшись, его контуры мерцали, как помехи на экране. Но она чувствовала, как его челюсти беззвучно растягиваются в последнем крике, который так и не вырвался. Его послание было давлением на барабанные перепонки: "..стра-а-шно-о-о..".

Они не были призраками в привычном смысле. В них не было злобы, мести, даже личности. Они были голодными. В их пустых, светящихся тусклым, серебристо-серым светом глазницах плясала одна-единственная эмоция, ненасытная, вечная потребность, что осталась неутолённой в момент перехода: потребность в тепле, в безопасности, в самом существовании. Их потребность оказалась сильнее смерти, сильнее распада.

Это были не души. Это были фантомы нужды. Эмоциональные шрамы, язвы на ткани реальности, оставленные Китом, Шрамом, Бабушкой Таней и многими другими. Их физическую сущность выжали, переработали, продали. Но отпечаток их агонии, чистая, неразбавленная квинтэссенция последнего, оборванного желания застрял в мире, как клякса на фотографии. И теперь, как железные опилки к магниту, они притягивались к живому источнику сильнейших эмоций. К тому, кто видел их конец, кто носил в себе ужас и ярость от этого знания. К Алисе.

Их голод был заразен. Стоило одному из них появиться, как в Алисе просыпалась отражённая нужда: леденящий холод в костях, парализующий страх, гложущее чувство пустоты. Они не просто являлись, они питались её живым присутствием, её памятью, её болью, усиливая её в ответ. Это был порочный круг, обратная связь ужаса. Она была для них маяком в мире, который их отверг. И они, в свою очередь, становились для неё живым доказательством того, что "нулевой выход" ложь. Система оставляла после себя ядовитые, голодные отблески. И эти отблески теперь следовали за ней по пятам, беззвучно требуя того, чего уже никогда не получат, и в процессе высасывая из неё всё жизненное.

Теперь борьба была не только с теми людьми. Теперь она была с самими последствиями их работы, с призрачным, вечно голодным эхом, которое они породили. И которое, возможно, было ключом к их уничтожению.

На следующее утро она проснулась от неутолимой жажд. Она выпила литр воды, но горло пересыхало снова через минуту. Это была не физическая потребность. Это было всепоглощающее ощущение недостатка, пустоты, которую нужно было заполнить прямо сейчас, иначе мир рухнет. Она пыталась есть, пища превращалась во рту в безвкусную труху, лишь усиливая чувство ненасытности. Она открыла кошелёк, смотрела на скудные купюры, и её охватывала дикая, иррациональная жадность, сводящая челюсти спазмом, не к деньгам, а к самому акту обладания, который должен был эту пустоту заполнить.

Она понимала: это не её чувства. Это эхо. Эхо выжатой до последней капли нужды, которая теперь была разлита по флаконам. Фантомы делились с ней не воспоминаниями, а своим последним, единственным состоянием бытия, голодом. Они кормили её своей жаждой, и эта жажда пожирала её изнутри.

Именно в этом состоянии, преследуемая неутолимым желанием, которое было её личной геенной огненной, она продолжила расследование. Она стала тенью в дорогих кафе, где за чашкой холодного кофе (который не мог унять жажду) подслушивала обрывки разговоров, краем глаза ловила заголовки на чужих экранах. Картина сложилась ужасающая.

"Элизиум" был не просто клубом. Это был храм для нового культа. Сверхбогатые, для которых весь мир стал плоским и пресным, нашли последний, нетронутый источник острых ощущений, чужие неутолённые желания. Они вдыхали "эссенцию нужды" через изысканные ингаляторы. На миг, под серебристым дымом, они переживали чужую, абсолютную, животную жажду, будь то жажда тепла, жизни, спасения, страха. Это был чистейший экзистенциальный адреналин, тень подлинного, неиспорченного чувства, которого в их стерилизованных жизнях не осталось. Они питались чужим отчаянием, как изысканным деликатесом, чтобы хоть на секунду ощутить вкус собственных, атрофировавшихся желаний.

И тогда к Алисе пришло озарение, завершающее и ужасающее в своей простоте. Призраки не хотели мести. Они были слишком примитивны, слишком сведены к одной базовой программе, нужде. Они не могли ненавидеть. Они могли только хотеть. И они притягивались не только к ней. Логика подсказывала: они должны притягиваться и к потребителям. К тем, кто вдыхал квинтэссенцию их последнего мгновения. Потребляя концентрированную нужду, элита "Элизиума" впускала в себя не просто эмоцию. Они впускали голодного призрака. И этот призрак начинал жить в них, как паразит, разжигая их собственные, уже извращённые и неконтролируемые потребности до точки безумия.

Система была заражена изначально. Продукт нёс в себе невидимый, метафизический брак. Брак, который проявлялся теперь в её собственной, ненасытной глотке.

Алиса сидела в своей квартире, теперь вечно холодной и наполненной шёпотом, и пила воду. Её рука, тянущаяся к бутылке, была будто одержимой. Но страх уступил место странному, мистическому пониманию. Она не могла снести завод. Его защищали деньги, власть, законы. Но она могла усилить обратную связь. Она могла стать проводником. Помочь призракам добраться до истинного источника их голода, не до рабочих в касках, а до тех, кто сидел на вершине пищевой цепи и смаковал их сущность. Нужно было показать "Элизиуму" источник их кайфа. Соединить в их сознании изысканный ритуал с лицом Кита, с хриплым шёпотом Шрама. Зарядить их ингаляторы таким знанием, которое превратит вдыхаемый ужас в узнавание, а узнавание в психологическую чуму.

Её собственная, заразительная нужда была теперь не слабостью. Это был инструмент. Компас, неумолимо ведущий её к эпицентру спроса. Чтобы накормить призраков, нужно было отвести их к пиршественному столу. План созрел безумный. Проникнуть туда. Устроить сеанс такой правды, который отравит для них каждый последующий глоток эссенции. Посеять в их среду вирус осознания. Вирус, который заставит их видеть лица в серебристом дыму и слышать шёпот в шипении ингаляторов.

Она подошла к зеркалу. В её глазах, ещё недавно полных профессиональной усталости, а затем шоковой пустоты, горел огонь. Огонь человека, который заглянул в бездну и решил не отшатнуться, а шагнуть в неё, ведя за собой свою личную, голодную армию теней. Она перестала быть социальным работником. Она перестала быть охотницей за справедливостью. Она стала медиумом, проводником.

На полу, в углу, мерцала полупрозрачная фигура Кита, беззвучно шепчущая: "..хо-лодно..".

– Я знаю, – тихо сказала Алиса, обращаясь к тени и ко всем незримым гостям, наполнявшим её жизнь своим вечным присутствием. – Я знаю. Мы накормим их. Мы накормим их вами. До отвала. Пока они не подавятся.

Она взяла в руки светскую хронику с заметкой об аукционе. Завтра она не пойдёт в центр "Опора". Завтра она начнёт охоту на тех, кто охотился на её людей. Ей нужен был билет в их рай. Или способ превратить их рай в ад, просто приоткрыв занавес и показав, из каких кирпичей сложены его стены.

Война перешла в новую, мистическую фазу. Теперь на кону стояли не только жизни, но и души. А у Алисы за спиной выстроилась целая армия потерянных душ, жаждущих, чтобы их наконец услышали.

Попасть на в "Элизиум" оказалось парадоксально просто, когда тобой движет не любопытство, а одержимость, подкреплённая голодными призраками. Они стали её союзниками, её незримыми шпионами. Их шёпот направлял: "Там.. слуга. болен.. нужна.. замена..". Алиса, используя старые связи и подделанные с помощью забытых навыков документы, стала на одну ночь официанткой для эксклюзивного мероприятия, презентации нового паттерна "Городская меланхолия.

Лифт поднимался на сороковой этаж беззвучно. Когда двери открылись, Алису обдало волной тёплого, искусственного климата, пропитанного смесью эксклюзивных парфюмов, ионизированного воздуха и запаха, который она запомнила на заводе. Только здесь он был завернут в обёртки сандала, ладана и выдержанного коньяка.

Зал напоминал храм современного искусства: минимализм, белые поверхности, приглушённый свет, акцентированный мягкой голубой подсветкой. В центре на низких платформах, обтянутых белой кожей, возлежали гости. Их было около тридцати. И они были пугающе красивы и одновременно уродливы. Худые до состояния анатомических манекенов, с идеально гладкой кожей и слишком ярким, нездоровым блеском в глазах. Они выглядели как древние патриции, пресыщенные всеми земными благами и выискивающие новые, всё более изощрённые формы чувств. На их измождённых лицах застыло выражение скучающего ожидания.

Алиса, в чёрной униформе, с подносом в руках, расставляла хрустальные флаконы с водой. Внутри неё бушевала всепоглощающая жажда, но теперь она владела ею как скальпелем. И она видела то, что было скрыто от изысканных глаз.

Вокруг каждого гостя, в пространстве, висели, как миазмы, полупрозрачные сгустки. Искажённые, сплющенные тени, безуспешно пытавшиеся обвить живые шеи, прошептать что-то в надушенные уши. Фантомы нужды. Они тянулись к источникам тепла и жизни, жаждая отдать свой последний, незавершённый импульс. Для гостей они были лишь приятным холодком, мурашками экзистенциального трепета, частью атмосферы.

Человек с шелковым голосом, представил новый дистиллят: "Городская Меланхолия". Собран с особой тщательностью. Ноты: влажный асфальт после дождя, ржавый металл, предрассветная тоска заброшенной промзоны.. и сладковатое послевкусие не сбывшейся надежды.

Серебристый дым из изящных, похожих на кальяны аппаратов потянулся к жадно раскрытым ртам и ноздрям. В зале воцарилась тишина, прерываемая лишь сдавленными вздохами, всхлипами, а потом взрывом томного, самодовольного смеха. Глаза гостей закатились, на лицах расцвели блаженные, пустые улыбки. Они купались в чужом агонии, питались ею.

Тогда Алиса отложила поднос. Она сделала шаг вперёд, к центральному подиуму. Её голос, сначала тихий, но пронзительный, разрезал наркотическую тишину:

– Вы знаете, что такое "влажный асфальт после дождя" в вашем дистилляте?

Все глаза медленно, лениво повернулись к ней. Охранник у двери сделал шаг вперёд, но его остановил жест одного из гостей, пожилого мужчины с лицом аскета и глазами хищной птицы. Ему было интересно.

Это пот, смешанный с грязью, с кожи человека по имени Фёдор, которого вывозили из теплотрассы в сорокаградусный мороз, — продолжала Алиса, и её слова падали как камни, в благодушную атмосферу. – А "несбывшаяся надежда" это последняя, невысказанная мысль двадцатилетнего Кита, когда над ним опускалась пятитонная плита гидравлического пресса на заводе "Ресурс-Переработка".

Она описала процесс без эмоций как отчёт. Ночные рейды "жёлтых касок". БОРНСС, "Мясорубку". Вибрацию. Влажный хлюпающий звук. И серебристую эссенцию, стекающую по трубкам, что сейчас циркулировала в их кровотоке.

Она ждала ужаса. Отвращения. Паники.

Вместо этого пожилой мужчина медленно выдохнул струйку серебристого дыма, и на его измождённом лице расплылась улыбка восторженного прозрения.

– Божественно.. – прошептал он, и в его голосе звучал трепет коллекционера, нашедшего уникальный экземпляр. – Так вот в чём секрет такой аутентичности! Не синтетика, не виртуальная симуляция. Настоящая, концентрированная экзистенциальная квинтэссенция! Это гениально!

Его восторг был искренним. Остальные закивали, в их блестящих глазах вспыхнуло не осуждение, а живой профессиональный интерес. Одна женщина, с изысканно уложенными седыми волосами, томно заметила:

– Это объясняет острый минорный тон в послевкусии. Настоящая, нелицензированная жизнь. Какая дерзость!

Они восхищались. Они аплодировали жестокости как высшей форме креатива. Алиса стояла, чувствуя, как дно уходит из-под её ног. Правда не ранила их. Она делала продукт в их глазах ещё более ценным, эксклюзивным.

Но она забыла о других зрителях. Всплеск эмоций, этот восторг, это жадное любопытство, эта ненасытная потребность в ещё более острых ощущениях стал магнитом, сигналом, пиром для голодных. Зал "Элизиума" перестал быть храмом наслаждений. Он стал аквариумом, заполненным до краёв ледяной, голодной тьмой, которая теперь медленно, неумолимо сжималась вокруг своих невольных кормильцев. И их восторг наконец сменился подлинным, некупленным ужасом, которого они так жаждали, но совсем не в той упаковке, на которую рассчитывали.

Они явились не как видение, не как спецэффект. Как диагноз, ставший зримым, как внезапно проявившаяся на рентгеновском снимке раковая опухоль, заполнившая всё тело зала.

Воздух загустел, заколебался, стал вязким и солёным на вкус, вкусом слез и пота. Из этой дрожащей субстанции, из пространства между молекулами, вылезли они. Сотни. Полупрозрачные, сплющенные, с неестественно вывернутыми суставами, с лицами, застывшими в момент последнего, невысказанного вопля. Шрам с багровым шрамом, похожим на свежую рану. Бабуля Таня, её пальцы, скрюченные артритом, всё ещё сжимали призрак иконки. Кит с раздавленной грудной клеткой и глазами, полными немого вопроса. И море других, безликих при жизни, но обретших в смерти ужасающую уникальность своих ран, своих уродств, своей невосполнимой нужды.

Сотни голосов разносились по залуя Это был скрежет, скрип, хрип, всхлип, слившийся в один непрерывный, леденящий душу гул: "Холодно-холодно-лёд-в-костях-нет-тепла-нет-ни-капли.. голод-сводит-живот-скулит-скулит-дайте-хоть-корки.. страшно-мама-мамочка-я-не-хочу-больно-отпустите-не-могу-дышать-давят-давят-давят"

Они облепили гостей как насекомые-паразиты, почуявшие источник тепла. Легионы ледяных, едва осязаемых губ приникали к изнеженной коже, к вискам, к губам. Сотни тонких как паутина пальцев впивались сквозь ткань в плоть, не оставляя ран, но впрыскивая холод. Они дышали в лица, в уши, в открытые от шока рты своим вечным, концентрированным состоянием, вирусом чистой, неразбавленной потребности.

И началась обратная ассимиляция. Лицо пожилого коллекционера, минуту назад восхищавшегося "гениальностью", не исказилось ужасом, оно обвалилось. Все черты поплыли, сползли вниз, обнажив под маской цивилизации зияющую пасть инстинкта. Его остекленевший взгляд зацепился не за призраков, а за пачку хрустящих купюр, выпавшую из кармана соседа. С хриплым, клокочущим звуком, больше похожим на рык гиены, он набросился на нее. Начал запихивать деньги себе в рот, яростно, слюняво жуя плотную бумагу, давясь, хрипя, но запихивая новую пачку, пока слюна не окрасилась в розовый цвет от лопнувших в дёснах капилляров.

Рядом светская львица, её изысканное лицо, маска экстатической агонии. Она схватила хрустальный флакон парфюма за пять тысяч евро за унцию. Выдрала золочёный распылитель зубами и начала лить жидкость себе в глотку. Духи, спирт, эфирные масла, всё потекло в неё, обжигая, вызывая рвотные спазмы. Но она не останавливалась, захлёбываясь, плача, вытирая рвоту рукавом платья и снова приставляя флакон ко рту, требуя, чтобы эта сладкая, жгучая пустота заполнила её навсегда.

Молодой наследник в смокинге с диким воплем сорвал с запястья массивные золотые часы. Засунул корпус себе в рот. Раздался тупой, мокрый щелчок, треснул зуб. Он не обратил внимания. Его челюсти, не предназначенные для этого, с бешеной силой сжимались на металле, пытаясь раздавить, размолоть, проглотить этот символ богатства и чего ему теперь катастрофически не хватало.

Гость в углу, скрючившись, лизал позолоту с рамы картины Шагала, оставляя на ней слюнявые, тёмные полосы и слизывая вместе с краской тонкий слой гипса. Другая, элегантная дама, упала на четвереньки и начала грызть край мраморного пола, с хрустом стачивая идеальные резцы о камень, её дёсны кровоточили, смешиваясь со слюной в розовую кашу. Кто-то, задыхаясь, полез в аквариум с дорогими кои, пытаясь не выпить воду, а вдохнуть её, поглотить вместе с пузырями воздуха, с плавающими чешуйками, захлёбываясь и судорожно хватая ртом уже не воду, а собственную, смертельную панику.

Они не сошли с ума. Они застряли. Застряли в петле вечной, всепоглощающей, животной нужды, которая теперь была их единственной правдой. Призраки не мстили. Они делились, щедро, без остатка, они одарили своих ценителей тем единственным, что у них было. И хрупкая психика потребителей, годами тренированная на тонких, дозированных уколах чужого страха, не выдержала шока от получения всей фабрики целиком.

Охранники, бледные как смерть, отступали к стенам, сползали по ним, некоторые рыдали, другие молились, закрывая глаза ладонями, но не в силах закрыть уши от этого многоголосого ада. Система кондиционирования захлебнулась и выдохнула в зал запах, настоящий запах: мочи, страха, рвоты, крови и разлагающейся роскоши.

Алиса стояла, как остров в этом бушующем море одержимости. Она видела, как ад, сконцентрированный в бетонных недрах промзоны, вырвался на поверхность и поглотил своих создателей. Система замкнулась. Потребители, жаждавшие потреблять самую суть страдания, сами стали его вечными, ненасытными сосудами. Они превратились в призраков при жизни, рабов нужды, вкус которой они так высоко ценили.

За дверями послышались голоса, тяжёлые шаги, а затем грохот. Кто-то пытался выбить дверь. Вечеринка закончилась. Начиналось официальное расследование. Но истинное расследование, как понимала Алиса, уже завершилось. Приговор был приведён в исполнение самым древним и беспощадным законом, законом бумеранга, брошенного в бездну человеческого равнодушия.

Завод "Ресурс-Переработка" был внезапно и добровольно остановлен на планово-предупредительный ремонт, а затем и вовсе закрыт в связи с реорганизацией бизнес-процессов материнской компании. Городские газеты неделю мусолили скандал о грубейших нарушениях экологического законодательства. Были обнаружены неучтённые, неподлежащие биодеградации отходы, нанесшие непоправимый ущерб почвам. Ни в одном протоколе, ни в одной сводке не фигурировало слово люди. "Кварц-Сервис" тихо сменил вывеску на "Кристалл-Сервис", перекрасил машины в синий цвет и продолжил работу по муниципальным контрактам в соседнем областном центре.

Алиса опубликовала анонимное расследование на нескольких независимых ресурсах. Оно произвело эффект разорвавшейся бомбы в узких кругах, породило волну возмущённых комментариев, которые стихли через две недели. Официальное следствие вынесло вердикт: Массовое отравление участников неформального собрания фентанилом и синтетическими каннабиноидами кустарного производства. Несколько пострадавших, среди которых были лица, чьи имена не подлежат разглашению в интересах следствия, были экстренно помещены в закрытые клиники за рубежом. Диагнозы в справках звучали наукообразно и успокаивающе: резистентное обсессивно-компульсивное расстройство на фоне полинаркомании, тяжёлый психоорганический синдром. Говорили, что пациенты в своих палатах с видом на Альпы или Средиземное море непрерывно что-то жуют, края простыней, собственные пальцы, пластиковые стаканчики. Они лижут стены и окна, жадно, до крови стирая языки о штукатурку. Их крики не крики боли, а монотонные, хриплые требования: Дай. Дай. Дай. Их, этих повелителей вселенной, теперь кормили через зонд, связывали мягкими ремнями, вводили в искусственную кому, чтобы дать отдых измождённым сердцам. Их жажду невозможно было утолить. Она стала их новым, вечным метаболизмом.

Алиса вернулась к работе в центре "Опора". Долги по-прежнему приходили, новые бездомные появлялись у её порога. Но теперь она не видела вокруг себя призраков. Тени, шептавшие о холоде и голоде, исчезли. Видимо, наконец накормились.

Только иногда, поздно вечером, когда она шла по спящему городу, её взгляд скользил по тёмным витринам роскошных бутиков. И ей чудилось, что за идеально чистым стеклом, в глубине мрака, мелькают бледные, искажённые лица. Они прижимались к холодной поверхности, широко раскрытыми, жадными глазами следя за прохожими. Вечно голодные. Вечно жаждущие. Навеки раздавленные нуждой, которая когда-то была для них развлечением, а теперь стала единственной вселенной.

Чудовищная машина остановилась. Но голод, который она породила и выпустила на волю, научился жить самостоятельно. И он уже искал новых хозяев.