Разжигатели Солнца

Где моё место под солнцем?

Мне б узнать для начала, где моё солнце.

Иссохшая рука, потемневшая, с неровно бугрящейся кожей, была похожа на птичью лапу. Пальцы-веточки с грязно-коричневыми ногтями скрючились, словно вцепившись во что-то незримое. Остатки плоти повисли лохмотьями с черепа, в глазах, затянутых бельмами, виднелась лишь пустота, холодная, пробирающая до самых костей. Рот широко раскрылся, как у рыбы, выброшенной на берег, но горло не сумело исторгнуть ни звука.

Дрожащие белые пальцы соприкоснулись с неподвижными чёрными, и трепет живой руки передался мёртвой. Теперь тряслись обе, словно мертвец тоже чувствовал страх. Лоскуты лица скривились в жуткой гримасе, будто неупокоенный беззвучно кричал.

«Это только иллюзия жизни».

Может ли неживой испытывать страх?

«Не думай об этом!» — пришлось одёрнуть себя и, стиснув зубы, крепче переплести свои пальцы с иссушенной плотью.

Два сердца бились в груди вразнобой: одно еле-еле, мягко, почти неслышно, как легкокрылая птица, а второе жадно и гулко, точно голодный хищник, учуявший запах крови. Непримиримые враги, запертые в одной тесной клетке из мышц и костей. Два пульса никак не сливались в один, и от этого в глазах начинало темнеть.

Каждый раз будто первый.

Прикосновение к мёртвой ладони походило на падение в прорубь. Воздух сгущался, становясь плотным и ледяным, как вода в тёмной зимней реке, и единственное, что оставалось видимым в окружающей мгле — это слепые глаза, походившие на мутные зеркала, отражавшие призрачный красный свет, медленно разгорающийся в сплетении пальцев.

Тонкая вуаль перед лицом, напоминающая лёгкий, едва заметный белёсый туман, колыхалась от прерывистого дыхания. Она почти не мешала смотреть, однако и щит из неё был совсем никакой. Запах разложения тёк прямиком в лёгкие, не встречая преград.

Тьму поглотил алый свет, обволок всё вокруг и заскользил по телу. Весь мир растворился в красном, как если б вуаль, надетую на лицо, щедро облили кровью.

Правое сердце громко стучало в груди, жадно глотая желанную хоа. Она тянулась багровыми ручейками из тёмной ладони в белые пальцы, растекалась по коже и проникала в неё, растворяясь в горячих потоках внутри вен и остужая бегущую кровь. Словно колкие озорные снежинки, хоа плясала по телу, наполняя каждую его клеточку холодом.

Если тело леденеет внутри, то холод вокруг перестает чувствоваться. Даже кажется, что становится жарко...

Лучше закрыть глаза.

Забирать энергию у неупокоенных больно. Кажется, что пропитываешься с головы до пят могильным воздухом.

Ничего. Скоро будет тепло, нужно только чуть-чуть переждать.

Но сейчас тяжело. Хотелось запустить руку в грудную клетку и вырвать оттуда это быстро стучащее сердце. Каждый его толчок нёс с собой боль. Однако осознание, как родилось это сердце, намного мучительней.

«Слышит ли Он его стук отсюда?»

«Ну какая ты пташка? Ты — глупый мотылёк, который постоянно летит к огню», — словно наяву, зазвучал в голове тихий мужской смех.

Ногти непроизвольно впились в мёртвую плоть, она была столь сухой, что походила на уголь.

Алых всполохов на полуистлевшей руке становилось всё больше, за ними почти не виднелось чёрного тела. Мертвец не мог стоять устойчиво, его тело качалось, словно колыхалось от сильного ветра.

Дрожащие белые пальцы сжались крепче.

Вдох.

«Справлюсь».

Выдох.

Может ли неживой чувствовать боль?

«Это только подобие жизни».

Правое сердце билось просто безумно, будто хотело выпрыгнуть из грудной клетки.

Чужая рука стала хрупкой и вдруг рассыпалась в пыль. На белой ладони осталась лишь горка чёрного праха. Он закружился в воздухе, оседая на тёмный пол, изрисованный светлыми символами.

Запах разложения переполнил грудь и грозился вырваться через горло приступом тошноты.

— Десятая, превосходно! Управиться с дьянхо за какие-то пять минут — просто поразительно, — позади раздались рукоплескания. Каркающий голос принадлежал пожилой женщине с одутловатым лицом. Из тени вышла старуха, облачённая в по-девичьи лёгкие и воздушные белые одеяния. Губы её, покрытые алой краской, изогнулись в усмешке, на грудь падали седые волосы, вьющиеся колечками, как у кокетки, но глаза походили на две бездонные ямы. Серебряные цепочки на её запястьях тихо звенели, на них покачивались жемчужинки и красные коралловые бусины. Разрез на пышной газовой юбке открывал вид на толстые ноги в белоснежных чулках, и сей несуразный облик дополняли туфельки с озорными бантами.

«Оставь свое имя в прошлом. Теперь ты — Десятая».

Под сводами Дома Луны отрекаются от былой жизни. Богиня даст новое имя, если сочтёт достойной, а пока что порядковый номер, как у других.

...Но Лестива знала, что богов не существует.

И пусть назовут хоть десятой, хоть тысячной — она всё равно останется Лестивой.

— Дитя, ты радуешь меня каждый день. Милая дочь, Великая Мать будет рада принять тебя в свой Дом.

— Эта дочь благодарна за похвалу, — почтительно, как и полагалось ученице перед наставницей, склонилась Лестива. Туфельки с бантами приблизились вплотную к её белым простым туфлям. Взгляд Лестивы уперся в тёмную пыль на носках её обуви, и она застыла, ожидая реакции подошедшей.

— Ну, хватит тебе, — хрипло рассмеялась наефолхе Ломмех — верховная жрица Дома Луны. Её рука проникла под тонкую вуаль и потрепала Лестиву за щёку. Цепочка с подвесками радостно зазвенела, словно вторила смеху старухи.

Только наефолхе могла открывать лицо. Остальные женщины, вступая под своды Дома Луны, были обязаны носить вуаль. Почти ничего не скрывая, она служила эдакой призрачной завесой, отгораживающей лица луноликих жриц от внешнего мира и создававшей ощущение некой тайны и мифичности их облика. Считалось, что снять её — значило осквернить богиню-матушку Ви, покровительницу слепой луны. Вуаль окутывала голову целиком, как воздушное покрывало, спускалась ниже подбородка и крепилась к плотному белому кокошнику.

— Позволю тебе взять пару капель из сосуда, — продолжала верховная жрица. — Ты заслужила подарок. Будь готова, на исходе слепоты двинемся в путь.

Не дожидаясь ответа, наефолхе развернулась и направилась вон. Дверь громко захлопнулась за её спиной.

Стоило верховной жрице уйти, как Лестива выпрямилась и обхватила себя руками, но тут же опустила их, а затем подняла к голове и резко скомкала в пальцах вуаль.

«Успокойся, успокойся», — твердила мысленно самой себе, пытаясь достучаться до мозга. Тщательно скрывавшая свое состояние перед наефолхе, оставшись наедине, она потеряла все силы, и эмоции вырвались наружу, накрыв её, словно лавина.

Лестива замотала головой, и тонкая ткань закружилась вокруг подобно плотным водным потокам, размывая мир в цветастую кашу. Впрочем, здесь было только два цвета — чёрный да белый. Красный давно истаял в пространстве, остались лишь тёмные стены и пол с нарисованными на них светлыми символами.

Хотя нет, кое-что вспыхнуло алым — пряди волос, упавшие на лицо.

«Пташка-пташка-ветерок, что несёшь с собой? Пташка белая несёт нам соль. Пташка чёрная несёт водицу. Пташка красная несёт нам солнце!» — вынырнул из памяти звонкий детский голосок. Перед глазами, словно наяву, мелькнуло круглое лицо с щербатой улыбкой.

«Хватит!» — Лестива зажмурилась и стиснула челюсти, так сильно, что заболели виски.

«Пташка-ветерок, — выплыл из памяти другой, мужской бархатистый голос. — Как солнце».

Сделав глубокий вдох, Лестива распахнула глаза и увидела пятна, обильно покрывшие её одежду. Прах дьянхо, похожий на уголь, осел на ткани и покрыл пол и стены.

Ткань одеяний только казалась тонкой и нежной, но на деле была прочнее любого другого материала: не порвётся, как её ни тяни, не сгорит и не истлеет. Вся чернота смоется, как не бывало, и обнажит прекрасную белизну. Только вуаль уже совсем непригодна — материал её простой и дешёвый, хоть и кажется столь изысканным. Ну, ничего, её-то всегда можно взять новую.

«...Как солнце», — повторялось в голове. В ушах нарастал звон, становясь всё громче.

— Х-ха, — резкий выдох вырвался изо рта, всколыхнув вуаль.

Обжигающее пламя в груди зародилось внезапно, мгновенно распространилось по телу и забулькало внутри, вызывая щекотку в костях.

Каждый раз как впервые. Холод, тьма, а затем этот дикий огонь в крови.

«Что несёшь с собой, пташка?..» — крутилась в голове детская считалочка.

Опьянение кратковременно, но так горячо, что сметает остатки разума.

«Подарок?» Пф-ф...

Внезапно Лестива прыснула смехом. Она смеялась так долго и неудержимо, что под рёбрами всколыхнулась едкая боль. Мир перед глазами качался вместе с ней, словно безумный, и медленно терял свои очертания. Два сердца стучали в унисон, и их стук был таким громким, что казалось — всё тело стало одним большим барабаном, только били в него не снаружи, а изнутри.

Слышит ли Он этот стук?

Смех прекратился столь же внезапно, как и начался. Замолкнув, Лестива вытерла влагу с щёк.

Пора собираться.

Слепота почти на исходе.

Долгожданный день наконец настал.

***

Лишь в Шанлае, Городе-Гнезде, в утренние часы слышен голос солнца.

Тихий не то шорох, не то звон, а может быть, даже треск, похожий на шелест ветра в траве, на раскол хрупкой корочки льда, на трепет крыльев мотылька, на шёпот кого-то незримого — и вместе с тем совершенно другой, можно лишь подобрать что-то близкое, но все равно, это будет не то, — отражается от стен зданий, бродит по закоулкам и угасает в шуме просыпающегося города.

Воздух полнится энергией хоа. Словно призрачный дождь, она танцует в воздухе, от выси небес и до горизонта, только и подставляй ладони. Подобно искрам костра, хоа — порождение солнца, вместе с ветром гуляющая по небу и по земле. Сконцентрируйся и увидишь, как мириады мелких пылинок кружатся над головой и вокруг тебя, соединяясь в прозрачные, едва заметные глазу потоки, снующие тут и там — их зовут солнечными течениями. Подхвати их рукой и зажги, а потом твори всё, что хочешь: хоа с радостью примет любую форму, если у тебя достаточно силы.

Это солнце щедро ко всем, кто его видит и слышит.

Хоа. Короткий звук, как резкий выдох, как взмах птичьего крыла, как порыв ветра. Благодать, данная Разжигателем Солнца.

Давным-давно солнечный свет, подобно мягкому покрывалу, нежно обволакивал землю, согревая её, и нёс с собой жизнь. В это благословенное время мир щедро купался в его лучах, не ведая, сколь ценна каждая капелька того света.

И однажды, в самый разгар беззаботного дня, солнце внезапно погасло. Просто вдруг ослепительно вспыхнуло, так ярко, будто тысячи молний пронзили небо в один момент, но грома не раздалось, всё это произошло в пугающей тишине.

Вопреки ожиданиям, мир не утонул во тьме. Солнце рассыпалось на миллиарды мельчайших осколков, и они рассеялись по земле, неся с собой новый, зловещий свет.

Люди назвали его слепотой, или же мерцером — мёртвым отблеском того, что когда-то было светилом, ранее согревавшим мир и несущим жизнь, а теперь забиравшим её.

Мерцер пылал ослепительным белым пламенем, проникающим в лёгкие и глаза, и обжигал их, как ядовитый пар.

Там, куда падал тот свет, плодородные земли превращались в бесплодный песок, воздух наполнялся смертоносными миазмами, а вода становилась ядом.

Ослеплённые, люди теряли всякую способность ориентироваться в мире. Ища убежище от ядовитых лучей, они либо уходили под землю, прячась в пещерах и подземных тоннелях, либо оставались на поверхности, стараясь возвести стены и укрытия, чтобы хоть как-то защититься от разрушительного света, выжигающего всё на своем пути. Под его влиянием несчастные либо погибали, либо менялись. Их тела и умы искажались, превращая людей в чудовищ. Они утрачивали разум, становясь ужасными существами, блуждающими по опустошённому миру, забывшими, кем были прежде. Эти твари несли с собой смерть, разрушение и болезнь, сея ужас среди тех, кто ещё оставался в живых. Человечность, что когда-то была в них, рассеялась, оставив лишь пустые оболочки, полные жажды разрушения.

Лютый голод накрыл собой мир: высохли русла рек, вымерла дичь и погибли посевы. Остатки природы также изменились, и того, что осталось пригодным для пропитания, не хватало на всех.

Безумство накрыло людей, брат убивал брата, мать отворачивала свой взор от детей, отец продавал сыновей за несчастные крохи хлеба. Иные, как говорят, теряли остатки человечности и поедали своих собратьев. Невозможно сказать, что было страшнее — яд мерцера, чудовища, порождённые им, или же люди, открывшие охоту на подобных себе...

Одни говорили, что это — проклятие старых богов, разочарованных в созданном ими же мире и покинувших его, оставив на произвол судьбы. Другие молвили, что солнце, подобно всему живому, также старится и умирает, чтобы в пепле его был рождён новый мир, подобно тому, как молодая трава рождается из старой, сгнившей травы. Третьи шептались о Дьяволе-Разрушителе — якобы, рано или поздно, за все грехи приходит в мир воплощённое зло, созданное на почве людских пороков, чтобы воздать по заслугам и очистить землю, его породившую. Говорили, рукой своей погасил он солнце, и боги ушли из этого мира вслед за ним, околдованные его сладкой речью. Было также четвёртое мнение — дескать, люди сами погубили свой мир: возжелав стать богами, они свергли старых богов, и некому было сдерживать злые силы, как пламя пожара распространившиеся по всей земле. А кое-кто говорил, что солнца и вовсе не было никогда, и мир, якобы, жил без него всегда, но верить в такое — совсем уж безумство!

Как бы то ни было, небеса опустели, ядовитый свет выжигал глаза и отравлял разум, и тьма, поначалу казавшаяся спасением, пропитала сердца людей, сделав их холодными и жестокими.

Ужасна была Слепая эпоха.

Долго страдали люди. Вместо молитв к безмолвному небу все чаще летели проклятья. Миром правило зло, и не было ему ни конца, ни края. Боги покинули своих детей, обрекли на мучительную смерть в пепле прежнего мира.

Казалось, что кончилось время людей на этой земле, но вдруг с вершины самого высокого пика, на который никогда не ступала нога человека — настолько он был опасен и непредсказуем, — не боясь смертоносных миазмов мерцера, спустился человек. Он был высоким и статным, его зоркие глаза искрились странным огнём, наполненным силой, чуждой для этого мира. За его спиной расправлялись два огромных крыла, как будто сотканные из потоков живого пламени. Сияние этих крыльев было столь необычным, что люди, привыкшие к мертвящему мерцеру, испуганно отвернулись, не в силах смотреть на него. Оно был чем-то иным, непонятным несчастным людям — светом, который они уже забыли, светом давно погибшего солнца, когда-то висевшего над землей. Пламя струилось по всему телу незнакомца, и глаза отражали яркие блики, подобно двум зеркалам.

Вынырнув из густой белизны мерцера на порог одного из крупнейших укрытий, он встал лицом к толпе, собравшейся в сумраке убежища, протянул руки вперед, обратив к людям раскрытые кверху ладони, и улыбнулся.

— Не бойтесь, — его голос прозвучал мягко, словно ветер, шепчущий в траве. — Я пришёл вам помочь. Подойдите ближе и взгляните на меня.

Пламя его крыльев и туловища струилось по воздуху, сплетаясь с мерцером за спиной и сумраком перед его лицом, казалось, оно рождалось на пороге меж двух миров, образуя какой-то невиданный третий мир.

— Помочь? — тут же рассмеялись люди, всё так же отводя взор. Услышав столь сладкую речь, они наполнились злобой. Что за вздор!

Их сердца, погасшие вместе с солнцем, не верили, что кто-то может взять да помочь другому. Очевидно, здесь крылся подвох.

Что за свет он принёс в их убежище? Это что, новый яд? Он мог быть более страшным, чем опасный, но хотя бы знакомый мерцер. Уж не Дьявол ли собственной персоной прибыл за их несчастными душами?

— Подойдите ко мне и взгляните, — вновь и вновь повторял странник. — Я хочу помочь вам.

— Себе помоги! — кричали ему в ответ. — Проваливай, не то пожалеешь! Нам не нужна твоя помощь!

— Наши глаза! Наши глаза! — раздавалось со всех углов. — Что ты притащил сюда, как ты посмел! Убирайся!

Долго шумела толпа, браня странника на чем свет стоит, кто-то даже достал оружие. Не верили люди чужаку, окутанному странным огнём, однако, напасть также никто не торопился — кто знает, чего от него ожидать? Люди были объяты ужасом, кто-то стал вспоминать молитвы, иные попадали на колени и принялись плакать, но были и те, кто зажмурил веки и сжал покрепче эфес меча, настраиваясь на страшный бой.

И вдруг из людской гущи вынырнул маленький силуэт.

Совсем ещё зелёный юнец сделал пару шагов вперед. Раздались ахи и вздохи: неужели этот мальчишка настолько смел, что решился выйти навстречу неведомому, что вселяет страх даже в закалённых вояк?

Подросток сделал едва ли десяток шагов, а потом вдруг запнулся и чуть не упал.

В этот миг промелькнула яркая вспышка. Толпа испуганно завопила, всё больше людей разворачивались, поднимали лица, прикрывали глаза рукой, но через щель между пальцами глядели на происходящее: что, что происходит? Все, как один, насторожились.

Странник подхватил падающего подростка и помог ему принять устойчивое положение.

— Какое смелое дитя, — произнёс он, вглядываясь в лицо юноши.

— Да это же наш слепец! — узнали его в толпе.

Людям стало понятно: дело не в смелости. Просто он...

— ...не только слепой, но ещё и дурак! Идёт, да не видит куда, — восклицали кругом.

— Нет же, его толкнули! — с жалостью предположили некоторые.

Однако, на помощь никто не спешил. Мир, потонувший в слепоте, был жестоким к больным и слабым.

— Я вышел сам! — неожиданно звонко промолвил слепец. Взгляд его был рассеянным, глаза, похожие на мутный весенний лёд, и впрямь ничего не видели, но голос был смелым и твёрдым: — Я не вижу тебя, но я верю, и очень прошу — прошу за всех нас! Сейчас они не слышат тебя, но не со зла. Будь милостив к несчастным людям, помоги, если есть, чем помочь!

Лицо юноши было гордо поднято, и пусть оно было белее снега, он осмелился говорить с неведомым существом, да ещё и просил помощи для всех, а не только себе одному. Пусть глаза его были слепы, но в толпе зрячих людей он оказался единственным, кто сохранил зрячую душу.

Странник тепло улыбнулся и накрыл глаза юноши сияющей рукой.

— Теперь ты можешь взглянуть, — сказал он, убрав ладонь.

— Я вижу! — поражённо ахнул юноша, уже не слепец. В его взгляде зажёгся огонь, и вгляделся он в лицо чужака. Объятый пламенем незнакомец мягко улыбнулся:

— Протяни мне руку, — проговорил он, — и возьми то, что просишь.

Не колеблясь, юноша тут же протянул страннику руку, и на раскрытую ладонь из сияющих пальцев упал язычок неведомого огня, похожий на птичье перо.

Пламя мягко ластилось к подростку, текло по коже, искристыми нитями тянулось по телу и окутало коконом, однако, не жгло, и он лишь рассмеялся от щекотки. Громкий смех заставил всё больше людей поднимать лица.

Странник, загадочно улыбаясь, убрал ногу с порога и отошёл назад, в клубы удушающего мерцера, а затем закрыл глаза и, взмахнув крыльями, взлетел в воздух, роняя на землю множество искр.

Юноша выбежал вслед за ним и теперь взбудораженно ловил эти искры, как живительный дождь падавшие на бесплодную землю.

— Смотрите, смотрите! — он заливался смехом, и чем больше частиц огня падало на его тело, тем сильнее горел свет ауры, мягко окутавшей его с головы до пят. Но указывал юноша не на себя, а на землю вокруг.

Пламя и впрямь было необыкновенным. Там, куда падали его искры, сухой песок превращался в плодородную почву, прорастала трава, раскрывались цветы. Воздух дрожал, и слепящий туман отступал под натиском мягкого, животворного света странника, всё больше и больше, позволяя несмело шагнувшим ближе к порогу людям выглянуть наружу с широко раскрытыми глазами.

Говорили, что пламя то вобрало в себя столько оттенков, что невозможно представить. А ещё молвили, что больше всего было красного, но кто точно скажет, каким был тот изначальный, божественный, всеобъемлющий свет, из которого рождено было солнце?

— Там, куда упадёт этот свет, не будет слепоты, — сказал крылатый мужчина.

— Что это такое? — изумлённо кричали люди. Неужто, и вправду, пришёл помочь?

— Помоги! Помоги нам! Дай больше огня! — восклицали они всё громче.

— Ещё! Можно ли ещё?! — молило множество голосов.

Юноша посмотрел на странника:

— Можно ли ещё? — вторил он хору за спиной.

— Я могу разжечь для вас солнце, — ответил мужчина, — и оно будет вашим спасением. Но мне нужна ваша вера. Подойдите ко мне, и из веры вашей я разожгу для вас новое светило.

— Поверьте ему! — тут же воскликнул юноша. — Разве не видите, слепота исчезает? Я прозрел!

— Разожги сейчас, — отозвались люди. — Мы здесь зачем? Прибыл помочь — так помогай!

Не желали они так просто поверить чужаку: всякий знал — не зачерпывай воды, если не знаешь ее источника! Доверишься, и не сносить тебе головы!

И всё же, всё больше людей несмело выходили из сумрака, чтобы взглянуть, как из-под клочьев слепящего мерцера проглядывает нежное полотно давно позабытого ими чистого неба.

И тут вдруг повеяло страшным морозом, а затем из клубов ядовитой белизны вынырнули чудовища. Взгляд не мог уследить за скоростью их движений, подобно потокам мертвящей метели, те сновали через толпу, и там, где они пролетали, люди падали замертво. Не было существам ни конца, ни края, словно безумная река вышла из берегов и затопила землю.

Взглянул тогда Разжигатель Солнца на юношу, ставшего его Первым Последователем, и сказал ему:

— Раскрой свои крылья, и вместе поборем зло!

Раскрылись за спиной Таная, Первого Последователя, пламенные крылья, и ринулись они с Разжигателем в гущу чудовищ. Там, куда падал их свет, исчезал ядовитый мерцер, кричали чудовища в ужасе, падали наземь и превращались в прах.

— Помогите нам! — кричал Первый Последователь людям, протягивая им руки. — Нужно больше огня!

Всего девять смельчаков протянули ладони юноше, и озарились тела их сияющей аурой.

— Раскройте, раскройте крылья! — твердили Первый Последователь и Разжигатель, и за спинами девяти людей распахнулись яркие крылья.

Вместе ринулись они разгонять монстров. Сила их сплелась в единый поток, укрывший людей, как щитом. Чудища, громко крича, рассыпались в прах, попадая под этот свет.

Вытянул Разжигатель из той силы толстую, яркую нить, ловко собрал в клубок и подбросил ладонью в небо.

Всё сильней отступал мерцер, обнажая прекрасные небеса.

Проросла трава, напитавшись силой, зазвенели ручьи, впервые за сотни лет послышался птичий щебет. Яркая красная пташка файс взмыла в воздух, радуясь наступлению новой эпохи, и громко запела.

Люди Слепой эпохи никогда не слышали пения птиц, и оно было так прекрасно, что по их лицам заструились слезы.

И поверили, наконец, люди Разжигателю. Сила их веры делала солнце всё больше и ярче. Поднялось оно высоко-высоко в небеса, лучи щедро рассыпались по земле и окутали её мягким сияющим одеялом. Не было больше страшных существ ни в одном уголке земли. Люди могли любоваться небом, воздух был свежим и чистым, и вода не несла с собой яд.

Слепота отступила.

Так началась Эра Второго Солнца.

— Как зовут тебя? — с глубоким почтением спросили люди у незнакомца, даровавшего им солнечный свет.

— Мое имя Сэт, — ответил тот с широкой улыбкой, глядя на них мягким взглядом, — что означает «ветер».

То было первое слово неземного языка амарин, услышанное людьми.

У подножья Небесного пика, откуда с небес спустился Сэт — Разжигатель Солнца, построили великий город Шанлай. Позабылись подземные убежища, разрушены были сумрачные укрытия, давая пространство новым прекрасным зданиям, заполненным солнечным светом, и огромным садам, полных цветов и птиц.

Десять крылатых помощников стояли за спиной Разжигателя, зорко глядя по сторонам — нет ли где уголка, куда не падает солнечный свет? Не затесалась ли слепота где-то украдкой?

Тем временем люди увидели, что солнечные лучи состоят из тысяч и тысяч частиц. С тихим не то шорохом, не то звоном, а может быть даже треском, они танцевали в воздухе, подобно мелким крупинкам снега. Толпа восхищенно глядела, как собираются те частицы в ручьи и потоки, летая под небесами и обвивая всё сущее, как прозрачная, ласковая вода.

И тихонько-тихонько звенят, а может, шуршат или потрескивают, и нет инструмента, способного повторить этот звук.

— Теперь протяните руки к солнцу, — улыбнулся Сэт. — И владейте отныне его благословением.

Люди послушно протянули руки и обрели небывалую силу. Назвали ту силу хоа — «благословением». Воссияли тела людей яркими цветами, и назвали сияние то хоагаем — «аурой благословения».

Так появились фолхи — «сияющие», владеющие энергией солнца «хоа», а по-простому — маги, владеющие магией.

В то золотое время каждый владел той энергией.

Казалось, что кончились, наконец, вековые страдания. Солнце ярко горело над землёй и дарило свой свет каждому из людей, живущих под ним, а голос его был слышен в любом уголке мира.

...Жаль, нет предела людским порокам, и в первую очередь — жадности. Или не все были достойны того благословения?

Теперь лишь в Шанлае в утренние часы слышен голос солнца.

***

Горный ветер нёс с собой запахи трав и дорожной пыли.

Завеса из тонкой ткани летала вокруг лица, то вздуваясь как шар, то опадая и прилипая к коже.

Тропа вилась меж холмов, укрытых шёлковым травяным покрывалом. Пушистые колоски травы хуньятар трепетали под тихим ветром и вблизи походили на птичий пух — лёгкий и нежный, как сливочный мусс. Запах был сладко-терпким и щекотал ноздри даже через вуаль.

Не то хруст, не то шелест солнца сплетался с шорохом белой травы и ударами посоха наефолхе о сухую землю.

Только Ломмех, верховная жрица Лиль — слепой луны, с шуршанием касалась земли подошвами обуви. Каждым шагом она будто мерила землю и оставляла свой след — единственный след на тёмно-сером, практически чёрном песке.

Гладкий хрустальный шар, венчающий посох, бликовал в малиново-красном свете, как будто в нем загорались искры.

Всё вокруг заливалось пурпуром и багрянцем...

Верховная луноликая почти никогда не ходила на хоа, в отличие от большинства фолхов, ускоряющих свою ходьбу при помощи магических потоков, да и в целом не любила показывать свой хоагай. Для любых магических действий у неё было множество слуг. Старая жрица луны берегла силу для ритуалов, будучи самым важным звеном в цепочке священных действий, и не могла тратить её зазря.

Тем более, сегодня.

Перья в волосах наефолхе белели, как колоски хуньятара, длинные белые ленты скользили по пепельной седине, и лицо не было ничем скрыто, в отличие от всех остальных луноликих жриц и их мрачных сопровождающих.

В детстве Лестива сплетала хуньятар с лентами и надевала пушистый венок на голову. Стоило подуть ветру, и мягкие пёрышки-колоски приходили в движение, поднимались ввысь и, казалось, были вот-вот готовы превратиться в белую птицу и взлететь в небеса. Сладкий запах кружил голову и уносил в облака. Мир в ту пору казался таким же нежным и светлым, как эта трава.

Здесь хуньятар был везде. Он обильно рос на холмах и равнинах, колосился вдоль обочин дорог и берегов рек. Отцветая, колоски становились багровыми, а затем чёрными и сухими, словно сгоревшими. Крохотные семена в большом количестве рассыпались по земле и разносились потоками воздуха в разные стороны.

Семена хуньятара издревле были известны своим успокаивающим и обезболивающим действием; в большом количестве они действовали как снотворное. Чуть позже из них научились делать печально известный ятархе. Поначалу распространявшийся как чудодейственное лекарство от боли, бессонницы и тревоги, а также многих других проблем, он быстро показал свою тёмную сторону, вызывая сильную зависимость, побороть которую было почти невозможно, и заставляя с каждым новым приёмом увеличивать дозу, всё больше и больше, в итоге приводя к смерти. Название «ятархе» переводилось как «сладкий сон». Увязшие в грёзах этого «сна» теряли связь с реальностью, став пленниками собственных иллюзий, и яростно отталкивали любую попытку вернуть их в подлинный мир.

Долгое время ятархе оставался единственным по-настоящему сильным средством от боли. Люди научились с переменным успехом бороться с вызванной им коварной зависимостью, но цена такой борьбы была неимоверно высокой. Его применение оправдывали лишь в самых отчаянных случаях, когда иные средства уже не спасали.

Наконец, спустя годы было создано новое вещество, не дающее эйфорию, однако, также не имеющее подобных жутких последствий. Оно было столь же мощным обезболивающим и также было выделено из хуньятара, только не из самих семян, а их оболочки. Чуть позднее появилось еще несколько новых веществ, и в конце концов, «сладкий сон» стал уходить из врачебной практики.

Ятархе исчез из аптечных лавок, вот только умельцы, зарабатывавшие на его создании, никуда не делись, лишь перешли в тень; и пусть разумные люди ни за что не связались бы со «сном», зная его последствия, всё-таки тут и там порой вспыхивал случай-другой, как кто-то подсел на него и не смог выбраться.

Хуньятар продолжал буйно расти вдоль дорог на обочинах, в лесах и на лугах и продавался открыто во всех лекарских лавках.

Нужно быть совсем уж пропащим, чтобы подсесть на «сон» — каждая собака на севере знает, насколько опасен ятархе!

Для девятилетней Лестивы трава хуньятар была просто красивым «пушистиком». И пусть люди вокруг морщили лица и хохотали, тыкая пальцем в её венки, Лестива снова и снова вплетала в колосья ленты. Это было красиво... А разве красивое может быть мерзким?

Маленькая Лестива точно сказала бы «нет».

«Плохая примета — нести хуньятар домой», — твердили соседи, с укором качая лицами.

Лестива была дочерью врачей, и в их доме чего только не было! Отец своими руками собирал хуньятар, чтобы добыть из него либо лейтар — распространённое, полностью безопасное обезболивающее, либо лейе — не менее известное снотворное с признанной безопасностью. Если нести не домой, то куда? Где создавать лекарства, на улице, что ли?

— Не бывает плохой травы. Она просто растёт, — говорил отец, утирая ладонью лоб. В другой руке он держал серп. — Бывают лишь глупые люди. Дай-ка корзинку, не тяжела для тебя? Ты ж такая пичужка, того и гляди, ветром сдует...

Только мама могла понять красоту хуньятара и плела венки вместе с ней, чтоб затем положить в свои волосы — такого же ярко-рыжего, практически красного цвета, как у Лестивы.

Однажды Лестива пришла домой с охапкой «пушистиков». Хотела сплести венки, себе и маме. Ленты, конечно, зелёные, яркие, как хрустящее кислое яблоко, прям под цвет глаз. У матушки были такие же — правда, в последнее время они помутнели. Кажется, она стала плохо видеть: всё чаще, когда Лестива возвращалась домой, матушка совсем не замечала её, глядела перед собой пустым взглядом и почему-то смеялась, долго-долго, совсем не замечая дочь.

В тот вечер она не смеялась, только лежала, укрывшись с головой, словно пряталась под покрывалом от страха. Лестива часто так делала во время грозы, но мама была уже взрослой и совсем не боялась молний.

Лестива долго звала, прежде чем ухватилась за покрывало и дёрнула его вниз.

Мама улыбалась, глядя в потолок, глаза её были похожи на мутное стекло, и кожа была холодной-холодной.

Отец громко кричал и даже заплакал, но матушка не вставала.

Так и не встала.

Хуньятар — сон-трава, похоронная трава, — украшал её гроб, словно мама укуталась в белые птичьи крылья.

Хуньятар хорошо горит. Лестива любила его поджигать, наигравшись с венками. Язычки были, что перья у файса — красные, словно цвет солнца, которого маленькая Лестива никогда не видела, но о котором отчаянно мечтала.

Пламя в тот день было ярким-преярким, только смотреть на него не получалось — глаза застилали слёзы.

Отец вскоре женился вновь, а Лестива больше никогда не плела из хуньятара венки.

«Ха-ха-ха, это ты, пташка? Раз, два, три... Красная, как солнце! Только задохлик совсем, разве ты его поднимешь?»

Венки не плела, да только вот хуньятар уже тесно сплелся с её жизнью, вновь и вновь отравляя её.

«...И совсем я не сплю! Так смешно! Ты же чувствуешь запах? Ты видишь? Ха-ха! Разве во сне так бывает?» — перед внутренним взором ярко вспыхнуло бледное лицо. Зрачки, похожие на чёрные омуты, почти съели радужку, и на дне их танцевал огонь безумия. Холодные пальцы больно вонзились в руку, оставляя следы, на снежно-белом лице расплылась широкая улыбка — настолько широкая, что пересохшие губы треснули и на подбородок медленно потекла струйка крови. Он громко захохотал, содрогаясь всем телом, глядя расширенными зрачками перед собой, но совсем ничего не видя, а затем резко затих и смежил веки.

«Пташка... разве во сне может быть так больно?»

...Этот приторный аромат окунал в самые тёмные глубины памяти.

Лестива поджала губы. Кокошник в виде полумесяца сдавливал голову, и вуаль, спускавшаяся с него, размывала мир и прилипала к лицу, отчего-то внезапно ставшего влажным.

Нужно быть сильной. Хорошо, что вуаль скрывает лицо. Если не встать вплотную, никто не увидит её мокрые щеки. Какой позор!

Сегодняшняя Лестива не имела права на слабость.

Процессия брела еле-еле, подстраиваясь под неспешный шаг наефолхе, чинно шагающей впереди. Белые одеяния и кокошники мелькали со всех сторон, и Лестива чувствовала себя каплей в молоке. Вместе с ней ровно десять девушек под вуалями. Каждая несла в руках маленький глиняный сосуд. Лестива знала, что у всех пустые. Только в её сосуде, в отличие от других изукрашенном алой вязью, раздавалось тихое бульканье.

Десять чёрных силуэтов, как лепестки, окружали белую сердцевину из одиннадцати луноликих жриц.

То были таммахо, а точнее, аш-таммахо — безликие воины. Подобно сияющим лентам, красная и пурпурная энергия хоа оплетала их ноги до середины лодыжек, ложилась искрящимся полупрозрачным шлейфом на землю и медленно угасала на песке. Лица аш-таммахо были скрыты под плотными чёрными масками с носами-клювами, а фигуры — под длинными плащами того же цвета с глубокими капюшонами. Полы плащей со шлицей и широкие рукава делали их похожими на воронов, как если б существовали вороны о четырёх крылах.

Как и лунные жрицы, таммахо — словно призраки на этой земле, живущие за пределами общества.

В народе этих воинов называют безликими, но только дурак скажет им это в лицо. Они зовут себя «таммахо» — «следующие за Таммой», их богом. Последователи бога мести — целый клан, и самые опасные среди них, конечно же, аш-таммахо.

«Луноликие — отблески лунного света, а таммахо — тень луны», — фраза, знакомая с детства каждому жителю Тайнуара.*

*Остров надежды.

Но в народе и тех, и других зовут проще — призраками.

Призраки поклоняются Лиль — луне, и идут по её следам, словно Лильфэ — её иллюзорный двойник, живущий на небе при свете дня.

Они ходят среди людей, как незримые существа, и, неся в себе тайны, недоступные обычному человеку, не могут иметь обыденных человеческих радостей: то цена за сокровенные знания.

Кто же будет настолько безумен, что захочет стать призраком по собственной воле?

Ах.

Пальцы, сжимающие сосуд, еле заметно дрогнули.

Лестива ощущала в груди биение двух сердец.

Хуньятар также буйно лил аромат в её легкие, но Лестива почувствовала, как губы растягиваются в улыбке. Весь этот путь был не зря. Извилистая тропа, полная рытвин и кочек, медленно сглаживалась. Ещё немного, и цель будет достигнута.

Слепота исчезала, и в багровеющем небе слышался звук солнца.

Оно было так близко, практически на ладони.

Лестива сделала глубокий вдох и тут же поперхнулась от неожиданности. Её плечо крепко сдавила чья-то рука.

— Десятая, моя милая дурочка... ты что, дерьмо несешь? Нежненько, к сердцу прижми, как дитя, — раздался над ухом воркующий голос верховной жрицы. — Уронишь, и что делать будем?

Голос её был тёплым, но глаза чернели как две глубокие впадины, жуткие и холодные.

Покаянно опустив голову, Лестива крепче вдавила крышку в горшок и прижала к груди.

— Прошу прощения, госпожа, — произнесла, глядя на белые туфли, окутанные пурпурно-алой хоа.

Лестива, как и другие сопровождающие, медленно плыла в десятке сантиметров над землей, укутавшись в свою яркую ауру-хоагай, и магия несла её, как сияющая волна, не оставляя следов.

Хоа, она же магическая энергия, может развить куда большую скорость, но никто не посмел бы поплыть быстрее шагов наефолхе.

Верховная луноликая потрепала Лестиву по голове:

— Такой важный день, а ты где-то витаешь. Неужто переела? Говорила тебе, не влезает — в зохтов сливай, но ты такая обжорка!

В толпе раздались несколько приглушённых смешков, но тут же оборвались, стоило верховной луноликой бросить в ту сторону взгляд.

— Прошу прощения, госпожа, — тихо повторила Лестива.

— Ну-ну, полно тебе, — проворковала наефолхе. — А вы чего смотрите? — она прошлась взглядом по другим лунным жрицам. — Сколько демонов за сегодня съели? Ни одного! Бес-то-ло-чи! — по слогам выплюнула старая луноликая. — Видел бы Сэт... Дай вам суповых чертей — вы и с ними не справитесь... ай, молодежь... — жрица махнула рукой и ускорила шаг.

— Суповые черти нам сейчас только снятся, — на грани слышимости пробормотала идущая слева Восьмая, убедившись, что наефолхе, уже начинавшая терять слух от старости лет, её не услышит.

— И правда, этой вонючей кашей только врагов травить, — согласилась идущая справа Вторая.

— Что ты хочешь, экология полетела ко всем чертям... — буркнула Восьмая.

— Ха-ха-ха, — послышались тихие смешки. — Ха-ха!

Походка верховной жрицы, идущей впереди, на пару мгновений замедлилась, но затем продолжилась в том же темпе.

Лестива поджала губы.

Воздух застыл, как стекло.

Процессия медленно продолжала путь. Солнце звучало с небес, его песня бродила в горах и таяла на пушистых головках травы хуньятар. Сегодня даже верховная луноликая сняла привычные звонкие украшения, и потому в горной тишине песнь солнца была необычайно яркой, разбавляясь лишь глухим стуком посоха с хрустальным навершием.

Давным-давно одна девочка была готова продать душу лишь за то, чтоб услышать голос солнца. Солнца, которого никогда не видела.

И вот оно прямо над головой. Горит над Небесным пиком, словно тот свеча, а солнце — пламя этой свечи.

Куда ни глянь, кругом высятся горы. Шанлай, Город-Гнездо, рос будто на дне глубокой чаши — долины, запрятанной средь высоких гор, и имел естественную защиту в виде гигантских белоснежных скал-исполинов, огромной стеной замыкавших его в кольцо, и только в одном-единственном месте в этом кольце-стене был проход, тщательно охраняемый.

Чужак не пройдёт в Шанлай.

Скалистая стена дыбилась, как хребет исполинского монстра, как корона с изящными острыми зубьями, на многие километры в стороны — долина была такой широкой, что противоположная сторона «кольца» отсюда была еле видна, если не считать самый высокий её зубец, если можно назвать зубцом столь гигантское образование, как Небесный пик.

Этот пик высился над долиной и просматривался с каждого из её углов; он был настолько высок, что в самую ясную погоду невозможно было увидеть его вершину. Пик пронзал собой небеса, устремляясь в незримые дали, утопая в клубящихся в вышине облаках, и прямо над облаками, скрывавшими его остриё, ярко горело солнце.

Много веков по его склону тёк алый сияющий водопад — толстый и яркий луч спускался прямиком с солнца до самого подножия, туда, где на небольшом по сравнению с Небесным пиком возвышении стоял Солнечный Храм. Луч проникал в отверстие в крыше и падал в глубины храма, прямо под землю, в глубокий колодец, и в этом колодце соединялся с крохотной копией солнца, шарообразным Осколком солнца.

Легенды твердили, что множество лет назад Бог-Разжигатель Сэт принес сей осколок на землю, чтобы каждый мог обратиться к нему за помощью. Сэт слышал каждую мольбу, сказанную перед Осколком.

Но Осколок погас, луч исчез.

Теперь храм, стоявший тысячу лет, был разрушен до основания, и на вершине холма остался лишь обгорелый остов. Там, где шумел бамбук, остались только уголья.

«Придет Разрушитель, принесёт он с собой пыль, осколки и тень», — молвили давние пророчества.

Кое-кто так хохотал над ними, громко, едко и нахально, как умел смеяться лишь он один.

Лестива почувствовала, как гулко забились два её сердца, так быстро, словно хотели вырваться из окружения ребер.

— Ай-ай-ай, — раздалось впереди, и Лестива вынырнула из размышлений. Наефолхе прибавила шаг, устремляясь к идущей навстречу толпе.

Один аш-таммахо также отделился от шествия и, качнув головой с увесистым клювом, прошёл вперёд, чтобы принять ношу у встречающей их толпы.

Аюфолхе, окруживший себя сияющим алым светом, вручил воину аш-таммахо какой-то свёрток и гордо поплыл к верховной луноликой, чтобы отвесить ей лёгкий кивок. Его глаза сверкали из-под низко надвинутого капюшона, расшитого золотом и рубинами, а когда он повернулся спиной, на его красном плаще засияли вышитые золотом крылья. Лицо было похоже на красную маску, настолько вплотную нанесли на него ритуальный орнамент.

Аюфолхе — один из двух глав Дома Солнца, верховный солнечный вестник, равный Ломмех по статусу.

Его объёмный живот был перетянут поясом так нелепо, что разрушал всё величие образа, превращая из прекрасного самца птицы файс в толстую краснопёрую курицу.

Взгляд старика скользнул в сторону молодых луноликих жриц, такой масляный, что, казалось, оставлял следы на коже. В такие моменты хотелось, чтобы вуаль стала непрозрачной и толстой, как покров снега.

Наефолхе презрительно схватила его за рукав, расшитый золотом и рубинами, и повела вперёд.

Процессия разрослась, умножившись вдвое за счёт солнцеликих, белый цвет утонул в багрянце, и воины таммахо отошли ещё дальше, но, конечно же, продолжали своё наблюдение.

Среди солнцеликих десять вестников солнца, их лбы украшали алые ленты, а красные одеяния были богато расшиты узорами. Еще десять — воины найшалэ, они же солнечные лучи, в лёгких доспехах и багровых плащах.

Все луноликие были женщинами; так повелось с древних времен из-за различия в женской и мужской энергетике. Лунные жрицы не делились на касты, все они посвящали себя духовенству и давали обет безбрачия.

Солнцеликие, с другой стороны, имели сложную иерархию. Они не были скованы обетами, не скрывали лиц и вели обычную светскую жизнь.

Самая малочисленная ветвь солнцеликих жрецов — найшалэ, или «солнечные лучи», как переводилось это название с амарина, являлась элитной воинской кастой, сражающейся как обычным, так и магическим оружием. Чтобы вступить в их ряды, требовался определённый уровень силы — хоагай не ниже фиолетового, потому как только с этого уровня можно было подолгу удерживать энергию хоа в стабильном состоянии и создавать из неё оружие. Не каждый солдат фиолетового уровня мог стать найшалэ, но ни один найшалэ не мог быть слабее, чем в фиолете.

Сила распределялась так: от голубого до синего, от синего до фиолета, от фиолета до пурпура, и от пурпура до оттенков красного, где голубые оттенки были самыми слабыми, а красные — сильнейшими.

Другая ветвь солнцеликих называлась «вестниками» солнца и делилась на несколько каст — из них можно было выделить «медиаторов» и «резонаторов». Резонаторы по-другому назывались «направляющими».

Оглядев фигуры вестников, Лестива пришла к выводу, что все они резонаторы: на их одеяниях, расшитых птицами, солнцами и волнами, вился также сложный орнамент из множества мелких надписей. То были мантры Сэта, дающие силу духа в трудный момент, — у медиаторов такого орнамента не было, и на одеждах вместо солнечных волн и облаков вышивались ликорисы* и очертания гор; резонаторы больше относятся к воздуху, когда как медиаторы — к земле. Конечно же, эти резонаторы были боевыми резонаторами: на груди каждого сверкала золотая спираль.

*Ликорис лучистый, или же паутинная лилия, — ярко-красный цветок с длинными тычинками, напоминающими лучи солнца.

Были еще сирены и музы... но о них совсем другой разговор.

Найшалэ носили доспехи и красные плащи; вестники же надевали шелка и бархат.

Аш-таммахо, словно тени, скользили вокруг красных одежд солнцеликих жрецов и белых одеяний луноликих, на плащах призраков в тёмных одеждах также вился некий орнамент, но он такой незаметный, что нужно встать совсем близко, чтоб его разглядеть.

Но кто захочет приблизиться к аш-таммахо?

Ходит молва, что из сотни учеников, вступивших под своды Дома Теней, или же школы аш-таммахо, лишь один становится воином. О том, что случается с остальными, никто не расскажет. Аш-таммахо — особая каста воинов, отрёкшихся от мирского, и пути назад для них не существует. Провожать сына в аш-таммахо — то же самое, что хоронить. Если он и дойдёт до конца обучения — что останется от него прежнего?

Аш-таммахо из Дома Теней никогда не снимают маски, не говорят с простым людом и не называют своих настоящих имён.

А ещё говорят, что они все — безумцы. Особенно их генералы.

Кто захочет стать аш-таммахо по собственной воле?

Словно тени, мужчины в масках, похожих на головы воронов, следовали по обочинам.

Вестники и лучи плыли среди белых и чёрных одежд с гордо поднятой головой. Однако их хоагаи колебались, прижимаясь к хозяевам более плотно всякий раз, когда мимо скользил кто-то из луноликих или аш-таммахо.

Лишь один из солнцеликих равнодушно смотрел вперёд, взгляд его казался подёрнутым туманом. Светло-русые волосы он собрал в пучок, концы шёлковой ленты ниспадали на спину, как два ручейка. В пурпурно-красном свете на лице мужчины бродили резкие тени, и черты лица казались более острыми. Сложная ярко-алая роспись на лбу и щеках в виде солнечных волн, спиралей и звёзд указывала на высокий статус: молодой вестник — заместитель самого аюфолхе. Его хоагай насыщенно красный и свободно вился вокруг тела дымкой, никак не реагируя на окружающих «призраков».

Не человек, а ледник, и глаза голубые, как многолетний лёд.

Лестива замедлила скорость хоа, чтоб поравняться с ним, и едва коснулась его искристого хоагая тоненьким жгутом из своей ауры. Совсем легонько, чтоб никто не заметил.

Лицо вестника не изменилось, но её хоагай почувствовал слабый ответный щипок, а рука его, поравнявшись с рукой Лестивы, сложилась в известный ей знак.

Лестива улыбнулась краешком губ. Грудь всё так же полнилась холодом, но дышать стало легче.

***

Холмы расступались, медленно раскрывая очертания городских стен. Словно слепленные искусным мастером из искрящегося в лучах солнца снега, они величественно возвышались над землей, отбрасывая длинные тени. Не такие величественные, как естественная защита из скал-кольца, но полные изящной рукотворной красоты, той самой, которую может создать только человек.

Карминно-красные врата высились над землей, словно разделяя пространство на два разных мира, их поверхность была искусно украшена прекрасным узором: в прекрасном танце сплелись воедино солнце и луны, звёзды и горы, боги глядели на людей с облаков, могущественные птицы побеждали чудовищных змей. По обеим сторонам врат стояли огромные статуи птиц, сложивших крылья: слева — сова, справа — ворон, а над самими вратами парил, конечно же, легкокрылый файс. Их тела были так безупречно вырезаны, что можно было разглядеть каждое пёрышко.

Войти в Шанлай может не каждый. Плата за вход высока, но для призраков, вестников и лучей эти врата всегда распахнуты.

Однако, конечно, имелись и исключения.

Для многих увидеть Шанлай — мечта всей жизни.

Шанлай поражал своей чистотой и богатством. Большинство старых зданий были построены из белого, красного, жёлтого или чёрного живоглота — особого материала, добытого в здешних горах. Новый район столицы потихоньку отстраивался из камня и дерева, и эти однотонные здания выглядели так непривычно на фоне изящных переливающихся на свету стен. Здания самых различных форм — прямоугольные, круглые, как туловища медуз, кубообразные, трапециевидные, а то и совсем невообразимых форм, подобных диковинным кораллам, составляли собой дикую, странную картину, но притом почему-то весьма гармоничную в этой своей необычной дикости. Черепицы блестели под лучами солнца, словно чешуйки, соседствуя с плетёными древесными крышами. В стёклах бликовал свет, тут и там были понатыканы пункты медузной связи, жилые дома смешались с торговыми лавками. Город медленно просыпался, зажигая множество фонарей. На улицы выползли первые та-шаннэ. Скользя по земле множеством гладких щупалец, они плавно несли вперёд экипажи благородных господ. Длинные чёрные туловища оставляли влажный, быстро сохнущий след на мостовой. Кое-где мелькали хоапажи, но в нынешние времена они были весьма рискованным видом транспорта.

Лестива тихонько усмехнулась.

Мостовая из чёрного камня блестела, словно речная гладь.

Город так чист, что даже пыль не поднимется. Каждый, кто видел Шанлай, не сможет его забыть.

Лестива будто вошла в игрушечный домик. Казалось, что всё дрожит, как мираж; слишком яркое, слишком звонкое, слишком прилизанное.

Не город, а сцена кукольного театра, где вместо домов — изящные декорации, а вместо людей — идеальные куклы. Чересчур пёстро, чересчур вычурно.

И от этого вдвойне жутко.

Флюгеры крыш застыли; ветер стих, воздух стал плотнее воды и будто звенел от напряжения.

Свет солнца и фонарей плясал по окнам и крышам домов, люди тихо шептались в тени зданий, зыркая блестящими глазами в сторону процессии.

Новость настолько ошеломляюща, что в толпе боялись о ней говорить.

— Неужто сам призыватель? — долетел до слуха неясный шёпот.

— Разрушитель... это точно, точно он...

— Его мордой в песок, а он хохочет, как демон!

— Дьявол он, а не демон...

Преступник, терзавший страну столько времени, наконец оказался в руках правосудия.

— Полный безумец... — шушукались в толпе.

— Да разве это правильно, живого и на костре... — чей-то неуверенный голос слишком чётко прозвучал среди тихого рокота.

— Кто сказал? Кто это сказал?! — отвечали ему со всех сторон негодующе.

Лестива молча скользила вперёд, двигаясь в глубине белых и красных плащей.

Таммахо ушли далеко вперед, распугав толпу, но теперь, после их ухода, люди начали понемногу смелеть.

— Его и сжечь мало! Четвертовать и зохтам скормить! — выкрикнул кто-то.

— Ах! — какая-то дама лишилась чувств.

Поток людей двигался в сторону главной площади. Толпа расступалась перед их процессией, кланяясь аюфолхе и наефолхе.

Верховная луноликая стучала посохом по мостовой, и эхо свободно неслось по городу.

Ветра не было, но по коже пробегали мурашки.

Лестива чувствовала поддержку — голубые глаза с тревогой следили за ней.

Она хотела бы горделиво фыркнуть, но руки, сжимающие сосуд, дрожали.

Ну и пускай дрожат. Она так долго готовилась к этому дню, что точно справится.

Слышит ли Он свой осколок в ее груди?

Лестиве казалось, что грохот её сердец разносится над всем городом.

Двойное кольцо защиты скрывало площадь, энергия хоа вздымалась вверх на добрые шесть-семь метров, было видно лишь вершину белого столба в центре площади.

Аш-таммахо, лучи и резонаторы, перекрывшие площадь, разомкнули кольцо, позволяя пройти. Вокруг каждого из них искрили нити хоа — конечно же, только алые и пурпурные, они смешивались между собой, образуя заградительный круг. На сей раз государь выделил больше охраны, но неудивительно. Второго промаха допустить нельзя. Стража рассредоточилась по всему периметру, однако, соблюдая расстояние, достаточное для того, чтобы их энергетика не смогла оказать негативного влияния на будущий ритуал. Внешнее кольцо, состоящее из лучей и резонаторов, не пропускало на площадь простых людей, внутреннее кольцо — аш-таммахо — следило за обстановкой в глубинах площади, где велась активная подготовка к действу.

— Вы помните, что нужно делать. Не подведите, — напутствовала наефолхе помощниц, сверкая провалами глаз.

Помогать грешным душам очищаться от скверны и возноситься на небеса — удел луноликих жриц. Вестники солнца вносят последнюю лепту, разжигая костер. Энергии солнца и лун — обеих, как слепой Лиль, так и призрачной Лильфэ, — сливаются воедино и вызволяют заблудшую душу из сосуда греха, чтоб повести её к очищению.

А чтобы сосуд не противился, нужна толстая цепь и мощная стража.

Большой красный шар дрожал в небесах, вибрируя множеством длинных потоков, тянущихся во все стороны, от севера и до юга. У горизонта клубились багровые облака, распадаясь на клочья в розоватых холмах. Воздух хрустел, как корочка льда, казалось, по небу вот-вот поползут тонкие трещины.

Сверкающая цепь туго обвивала мужчину в белом балахоне, как змея скользя по его телу и прижимая к высокому столбу, стоящему посреди площади. Каждый виток цепи был натянут с такой силой, что казалось, она хотела разрезать его на части. Цепь не только фиксировала руки и ноги мужчины, но и плотно охватывала его торс, и в лучах, падающих с небес, казалось, что по звеньям струится кровь. Его голова была низко опущена, скрывая лицо под длинными иссиня-чёрными волосами.

Шелест толпы нарастал всё сильнее, сливаясь с треском пламени в факелах и затмевая собой звуки солнца.

— Семь витков, как и требовалось, — цепь забренчала так громко, словно хвасталась своей силой.

— Точно ли нужный сплав? Всё проверено? — раз за разом спрашивал аюфолхе, с опаской глядя на столб.

Подул легкий ветер, и чёрные волосы чуть шелохнулись, отчего верховный солнечный вестник вздрогнул и отступил назад.

— Так точно, господин аюфолхе! Таммали-сплав, слепого девять частей, одна часть — нейтрального, — отвечали ему. — Глядите, вот и проба стоит... — низенький прислужник в перчатках подобострастно склонил голову, держа на вытянутых руках конец серебряной цепи.

— Хорошо, хорошо, — аюфолхе довольно потёр живот и громко, протяжно рыгнул.

— Черти наружу просятся, уж извините, — ничуть не смутился он взглядов.

— Обожрался, свинья, перед таким важным делом, — верховная луноликая зашипела, как разъярённая кошка, и затрясла рукавами. — А если что-то пойдет не так?!

— Глупая баба, прекращай ныть, — отрезал господин верховный вестник. — Я мужик, мне силы нужны, — он громко хрустнул суставами пальцев и ухватился за цепь, чтобы тут же её отбросить. — Ай-яй-яй, как же жжется-то, ай-яй-яй!

Наефолхе с силой хлестнула его по лицу перчатками и пихнула их ему в руки.

— Чтоб тебя зохты сожрали, ты что, отупел?.. Был бы здесь хефолхе... А вы что застыли? — прикрикнула она на застывшее сопровождение. — Второго пришествия ждем? Начали, начали!

Таммали-серебро не оставляло следов на теле, но прикасаться к нему очень больно любому фолху, и чем оно чище — тем сильнее боль. Девять к одному — самый сложный в производстве, самый чистейший слепой сплав из всех существующих и самый болезненный для фолхов.

— Десятая, — поторопила старая луноликая.

Прикусив губу, Лестива направилась вперед, сжимая пальцами скользкий от повлажневших ладоней горшок.

— Хватит ли десяти? — бурчал аюфолхе, пока Лестива раскладывала в воздухе перед собой ритуальные кисточки.

— Десятая стоит всех остальных, — довольно сказала наефолхе. — На сей раз получится до конца...

— Столько лет, столько лет, — покачал головой аюфолхе и громко икнул.

Лестива откупорила сосуд, стараясь не вдыхать вырвавшийся наружу запах.

Длинные тёмные волосы едва шевелились легким потоком ветра.

Он был так близко, что Лестива чувствовала рябь его энергетики. Аура мужчины не светилась, потому что он не делал магических действий, но Лестива чутко улавливала колебания тонких невидимых нитей, тянущихся к ней невесомыми паутинками.

Лестива окунула длинную тонкую кисточку в тёмно-багровую жидкость — настолько тёмную, что почти чёрную.

Первый знак — «небо».

Лестива осторожно коснулась волос мужчины и нерешительно отвела пряди с лица.

Конечно, он был в сознании, но не подавал виду, словно был заморожен, даже ресницы не дрогнули.

Лестива прикусила губу.

Она знала, что он не мог её не почувствовать.

— Хун — небо, — шепнула Лестива и принялась выводить первый знак по центру его бледного лба, и в голове ей вторил звонкий детский голос: «Хун — небо! Смотри, этот знак выглядит вот так — раз черта, два черта, а вот здесь такая смешная кривулька...»

Остро пахло сухой древесиной и хуньятаром — солнцеликие готовили всё для костра.

— Фолх — сияние, — кисточка вновь окунулась в жидкость, и второй знак расцвёл справа от знака «хун».

«Они говорят, я избран для очень почётной миссии», — звенел в ушах голос из прошлого.

— Сарэ — огонь, — прошептала третье название, рисуя его черты слева от знака «хун».

Закончив выводить символ огня, Лестива опустила взгляд ниже и вздрогнула, обронив с кисти лишнюю каплю.

Серые глаза, вытянутые к вискам, остановили на ней свой взгляд, и их зрачки сжались в узкие точки.

Капля медленно соскользнула со лба, огибая внутренний уголок глаза, и ровной линией скатилась до подбородка, будто кровавая слеза, добавив красивому мужскому лицу хищный оттенок.

Лицу красивому, но и без этого порядком зловещему.

По спине Лестивы пробежали мурашки.

— Небо будет свидетелем очищения... — только теперь долетел до ушей надрывистый голос старухи.

«Говорят, я — сосуд! Лестивка, ты представляешь? Мне доверили важную миссию, но какую — пока не сказали. Не волнуйся, я всё-всё тебе расскажу самой первой!» — продолжал звенеть в голове тот же голос.

—Яо — сосуд, — немного неровной рукой Лестива вывела знак на левой щеке, старательно избегая пронзительных серых глаз.

Цепь касалась обнажённых участков шеи, рук и коленей мужчины, но он, кажется, вовсе не чувствовал дискомфорта, только следил глазами, как рука Лестивы скользит над её звеньями.

— Грех останется пеплом в земле... — верховная луноликая каркала позади ритуальные фразы.

Лестива не видела старуху, но знала, что та стояла, закрыв глаза и качаясь, как маятник, из стороны в сторону, а вокруг солнцеликие вестники начинали плести паутину из хоа совместно с лунными жрицами.

— Браво, — внезапно раздалось над её головой, в хриплом голосе тлела насмешка. — Жаль, что цепи мешают мне аплодировать.

...Его улыбка была такой широкой, такой безумной и приторно-слащавой, что любой другой предпочел бы сжечь самого себя, лишь бы не видеть подобную жуть.

В лисьих глазах из-под слоя ресниц вместе плескались холод и кипяток.

— Думаешь, я могла поступить иначе? — мягко спросила Лестива, сжимая кисть онемевшими пальцами.

Его гнев был очевиден, но у неё не было выбора.

— Ты безжалостна, — сказал он чуть хрипло. — Но знаешь... мне это нравится. Даже слишком.

Лестива вскинула бровь, сжав кисть ещё крепче.

— Ведь теперь у меня есть причина тебя наказать, — в серых глазах мелькнула усмешка.

Этот человек однозначно был дьяволом.

Лестива обречённо вздохнула.

Их встречи всегда обрамляли такие странные обстоятельства, что, казалось, им не суждено хоть однажды встретиться как-то иначе.

Можно сказать, это стало привычкой.

Каждый новый поворот жизни Лестивы казался фрагментом зловещей, абсурдной истории, где она, словно вслепую, танцевала на грани между иллюзией и кошмаром.

Однако Лестива была уверена, что с каждым её движением в танце она становилась всё ближе к желаемому.

...Пожалуй, можно сказать, что этот танец тоже давно стал привычным.

Так давно, что оставался один лишь вопрос: когда же исчезла та грань?