Разность потенциалов

Глава 1.

– Татьяна Сергеевна, добрый день! Как здоровье? Да, у нас всё хорошо, спасибо... Передам, передам... По делу, угадали. Скажите, пожалуйста, «Вопросы литературы» за 80-й год есть у вас?

И – удача! – голос на том конце провода с гордостью сообщает, что у них есть не только «ВопЛи», но и «Дружба народов», и «Литературное обозрение», однако если Лёвушка всерьёз заинтересовался критикой и публицистикой, то в идеале надо бы созвониться с профессором Ширяевым, а тот уж порекомендует... Лев не выдерживает потока энтузиазма, идёт на кухню, вежливо прощается и вручает трубку матери.

Обычно ему хватало университетской электронной библиотеки (доступ дали после победы на «Всеросе» по русскому). Подборка современной периодики там просто великолепна, а вот старые советские номера часто теряются в цифровых архивах. Для конкурсного эссе нужно было именно бумажное, пахнущее временем, издание.

***

В читальном зале полным ходом идёт сборка новой мебели. Татьяна Сергеевна, заведующая библиотекой, пытается дрессировать мастеров и пьёт какие-то капли. Лев помогает ей складывать, перевязывать и выносить в подвал коробки, в которые были упакованы шкафы. Когда рабочие уходят на обед, а Татьяна Сергеевна – в аптеку, он наконец-то устраивается в глубине центрального зала, у окошка, положив на низенький столик перед собой подшивку «Вопросов литературы».

В библиотеке становится тихо и пустынно. Он бывал здесь и раньше, с матерью. Татьяна Сергеевна, душевная женщина – её, мамы, бывшая коллега, когда-то они вместе работали в школе. Потом мама вышла замуж, а Татьяна Сергеевна, устав от шума, ушла сюда, в царство тишины и порядка.

Когда Лёвушке было лет пять, книжных стеллажей он побаивался… даже не самих стеллажей, а узкого пространства между ними. Но вот каталожные шкафы – другое дело... Их он безмолвно обожал. Волшебные длинные ящички завораживали. Он хорошо помнит: кругом странная – наполненная звуками – тишина: монотонно жужжат компьютеры, слышатся глухие шаги где-то внизу, в архиве, и гудят спокойные, уютные женские голоса. А он стоит перед шкафчиком и выбирает, какой слог он выпустит наружу сегодня. «Мар-» или «Мох-»?..

Потом жизнь ускорилась: он пошёл в первый класс, одним мигом пролетела начальная школа... потом перевод в лицей, тут уже интереснее… потом родилась Люба, у которой в приоритете оказался спорт (вообще любое движение!), а в перерывах – рисование, но вовсе не книги... Да и рисует сестра тоже на бегу, стоя, лёжа, пританцовывая… какое уж тут чтение.

В общем, ему здесь комфортно.

Вдруг с силой распахивается дверь. В тамбуре возмущённо, почти истерично дребезжит «музыка ветра».

– Ну и жара! – громко произносит кто-то, не особо заботясь о соблюдении правил.

Лев поднимает голову. В проходе стоит девица с зелёными волосами, в серых широченных джинсах и толстовке с невразумительным принтом. Она с досадой осматривается.

Лев решает, что человек просто ошибся, и машинально возвращается к журналу, но этим движением выдает себя.

– Эй, умник, зарядки тут нет? – уже в его сторону звучит голос.

Он моргает:

– Что?

– Ну, зарядки для телефона. Или розетки?

Она подходит ближе, чуть наклоняется, чтобы рассмотреть стопку журналов на его столе.

– «Поминки по эк-зи-стен-циализму», – произносит она с любопытством. – Ты серьёзно это читаешь?

– Да, – отвечает он, не понимая, что её так удивило.

– У тебя, наверное, и почерк идеальный, да?

– Ну… достаточно разборчивый.

– Офигеть. А я вот не читаю, – она пожимает плечами. – Ну, ничего, кроме инструкций. И схемы рисую лучше, чем пишу.

– Схемы?

– Ну да. Я электрик. Почти. Учусь. А ты?

– Я... филолог. Почти.

– Ого, умно. Наверное, ещё и стихами говоришь?

– Иногда, – он усмехается, но с заметным раздражением. – Розетка вон там.

Девушка фыркает, закатывает глаза и встаёт между стойкой и окном, разматывая провод от зарядного устройства.

– Придется тебе меня потерпеть. Батарея сдохла, понимаешь ли.

Он делает вид, что возвращается к журналу, но время от времени ловит на себе её взгляд. У девушки пирсинг на нижней губе справа, и в левую бровь тоже вставлено колечко. Она то смотрит в окно, отодвигая жалюзи, то барабанит пальцами по столу, то разглядывает стенд – выставку книг, оформленную ко Дню Победы. Потом вдруг спрашивает:

– Ладно, признавайся, у тебя есть любимое слово?

Лев выпрямляется:

– В каком смысле?

– Ну, филологи же любят слова, да? Наверняка есть такое, от которого тебя прям колбасит.

Он задумывается.

– «Эфемерность», пожалуй.

– Ого. Но это же что-то химическое?

– Почему? – Он невольно улыбается. – Просто нечто неуловимое, призрачное, словно дым.

Она кивает, будто запоминая.

– Красиво. А я вот люблю слово «таракан».

– Эмм... Почему?

– Оно звучит так… прытко. Уверенно. Бежит, не сдаётся, – её улыбка странно преображает лицо, оно становится совсем детским. – Знаешь, как у Кафки? Грегор Самса…

– Замза.

– Ну да, он. Но Самса – веселее, не так жутко. Ты только представь: просыпаешься и бац – жук.

– Ужасное пробуждение.

– Или наоборот – крутое. Никаких забот.

– Помимо того, что ты жук, – Льву становится интересно.

Она хмыкает:

– Ну, если с правильным настроем, можно и жуком пожить.

– Ты его читала? Кафку?

Девушка пожимает плечами.

– Однажды нашла книжку в подвале, пока инструменты с отцом искали. Думала, там ужастик, а там… Ну ты понял.

– Да.

– Ну и что скажешь? Жуком-то быть попроще?

– Думаю, всё зависит от того, примешь ли ты себя таким или будешь сопротивляться.

Она задумчиво качает головой.

– Умно. Но тоскливо. Прям как твой журнал про поминки по экзи... чего-то там.

– Ты права. Статья про утрату смысла жизни.

– Да? Теперь мне точно надо загуглить. О, уже пятнадцать процентов! Жить можно.

Зажимая кнопку, она включает смартфон, и через несколько секунд один за одним раздаются звуки чихания: «пчи, пчи, пчи!» – настолько натуральные, что Лев невольно оглядывается. Она смеется:

– Уведомления. У этого устройства аллергия на интернет.

Он не выдерживает и смеётся. Но ей почему-то не нравится.

– У тебя-то на беззвучке, стопудово, – говорит она ворчливо.

Он кивает, а девушка уже сматывает зарядное устройство.

– Ну что, счастливо оставаться, – она идёт к выходу, но на полпути оборачивается и возвращается. – Хотя... Давай-ка вот как: ты поможешь мне выбрать книжку без жуков и тоски, а я расскажу тебе что-нибудь крутое про электричество.

– Договорились, – вылетает у него быстро, слишком быстро, к собственному удивлению.

Она протягивает руку:

– Варя.

Он краснеет, понимая, что всё это время сидел, пока она стояла. Как глупо и... невоспитанно вышло. Он аккуратно двигает кресло и поднимается. Пожимает её ладонь, маленькую, твердую:

– Лев.

Глаза Вари округляются. Она смотрит на него снизу вверх – он действительно высокий.

– Вау... А можно я буду звать тебя Аслан?

Он краснеет ещё больше.

Отвечает:

– Нет.

Она спокойно принимает отказ, наклоняя голову, и ставит точку:

– Тогда до завтра, филолог. В это же время.

Свет бликует на колечке над бровью, а Лев, провожая девчонку взглядом, вспоминает, как Люба, когда была совсем маленькая, кричала, нещадно картавя: «Ура, искричество дали!» Их семья тогда только въехала в новую квартиру, а бригада таджиков, которая занималась проводкой, была «своя» – они что-то ремонтировали в Кремле, и отец нанял их за сущие копейки. «Как отделочники – неплохие специалисты, но к электричеству отнеслись халтурно», – говорил отец. В итоге практически через день срабатывала автоматика и отключался свет. «Скупой платит дважды», – сказала мама и пригласила молчаливого приземистого мужчину с чемоданом. Он залез на стремянку, покряхтел, что-то, видимо, переделал в щитке, и «искричество» стало пропадать реже, гораздо реже...

Лев делает глубокий вдох. И ловит себя на мысли, что воздух, ещё час назад густой от невидимой, но ощущаемой пыли, стал прозрачным и лёгким.

ГЛАВА 2.

Странно, но потом, через месяц, пытаясь вспомнить вечер того дня и утро следующего, Лев ничего конкретного в памяти не нашёл. Он привык анализировать перед сном: что сегодня сделано, что нужно ещё доработать... Но тогда всё ускользало. Мысли путались, сплетаясь в причудливую арабскую вязь. Вроде и держишь в голове картинку – вот она, девушка с зелёными волосами, с безумным юмором, с голосом, скользящим, словно ток идёт по коже. А рассмотреть не получается. Как в темноте на ощупь – прекрасно знаешь, что именно ищешь, но схватить невозможно.

Он не мог вспомнить, как прощался с Татьяной Сергеевной, в каком порядке сложил вещи, как шёл домой. В голове не осталось чётких формулировок, зато крепко засело ощущение – неудобное, непривычное. Как будто что-то важное забыл. Или потерял. Или нашёл.

Сомнений, что Варя может и не прийти, у него не было.

На следующий день, ровно в 14.20, как и было условлено (уроки закончились полчаса назад, он бы пришёл раньше, но задержала завуч, Маргарита Викторовна), он, запыхавшись, подходит к библиотеке. бледненькая пятиэтажная брежневка выбивается из общего ряда домов: здание метров на двадцать углублено от дороги и скромно прячется в глубине палисадника, не особо ухоженного, ещё прозрачного и голого в апреле. Мама говорила, что раньше библиотека вместе с читальным залом (у них были разные входы) занимали весь первый этаж целиком, но несколько лет назад ровно половину площади отхватило странное заведение: симбиоз бара и игрового клуба. Соседство, на её взгляд, оскорбительное.

Лев пристраивает на угол заборчика свою сумку, достаёт оттуда две книги: сборник раннего Лукьяненко – «Атомный сон», и рассказы Дины Рубиной, тоже ранние. Держит их перед собой, сравнивая, будто взвешивая на невидимых весах. Убирает Рубину, потом качает головой, шепчет: «Здесь точно нет тоски. Или есть?»

– Эй, филолог! – раздаётся звонкий голос, прорезая тишину бульвара.

Варя машет ему с противоположной стороны дороги, из сквера. Он почти бросается навстречу, зажав обе книги подмышкой, на секунду позабыв о сумке, в последний момент ухватив её за ремень. Знак пешеходного перехода чуть левее, но движение на бульваре одностороннее, машин почти нет, и он перебегает дорогу. Останавливается, хрипловато выговаривает:

– Привет.

А она с ходу спрашивает:

– Ты карусели любишь?

Он молча смотрит на неё.

– Ой, всё. Пошли, пошли.

Она хватает его за рукав и тянет к качелям, там осталась её джинсовка.

Льву эта тенденция в благоустройстве – на каждом шагу устанавливать качели – всегда казалась странной: аллеи и бульвары созданы для пеших прогулок, для качелей есть другие места. Но приходится присесть. Деревянное сиденье глубокое, в таком никак не сохранить осанку. Наконец Лев смиряется и откидывается на спинку. Солнце светит прямо в лицо, и он невольно закрывает глаза. Цепи чуть скрипят, гравий под его ногами – тоже. Чем-то похоже на море... Тепло и будто колышешься на волнах.

Минуты через две Варя стучит ногтем по корешку книги:

– Тук, тук! Кто там? Это я, Варвара-краса. А вас как звать, спящий богатырь?

Он спохватывается, протягивает ей обе книги:

– Это тебе, да. А я Иванушка-дурачок, получается.

Она чуть щурится, как кошка:

– Ой, не уверена пока. Но слишком доверчивый, однозначно. Вот почему ты решил, что мне можно верить? Я же… внезапная. Что, если книжки возьму, да и сбегу с ними в закат?

Лев, чуть теряясь, отвечает:

– Ну... если и сбежишь – хоть с хорошими книгами.

Она пытается изобразить строгое лицо, делает вид, что поправляет на носу несуществующие очки.

– Хорошесть – понятие субъективное, – смахивает «очки» с лица. – В общем, я решила: просто болтать – бессмысленно. Смотри, что принесла. Держи.

Она достаёт из кармана необъятных джинсов маленький предмет с красной кнопкой.

– Отвёртка? – удивляется Лев.

– Это не простая отвёртка, – объясняет она, как маленькому. – волшебная. Индикатор. Ловит фазу. Ну… ток, понимаешь, да? На людях, кстати, тоже работает.

– На людях?

– Ага, – Варя отвечает абсолютно серьёзно. – Подносишь к человечку, и если щёлкнет… значит, в человеке искрит. Думаю, тебе пригодится. Чтобы понимать, кто на самом деле под напряжением, а кто просто маскируется.

Оба молчат.

Лев вертит отвёртку в пальцах, будто это его любимая ручка – привычное, заученное движение. Ему было почти семь, когда на вступительных испытаниях в лицей он блестяще прошёл тесты, объяснил, чем круг отличается от шара, рассказал наизусть «Ветер, ветер, ты могуч»... Но детский психиатр сказал: «У мальчика невроз! Ну или как минимум СДВГ. Он постоянно крутит карандаш и дёргает ногой. Это предвестники нестабильности поведения!» Мама обиделась, взяла его за руку, и они ушли в прекрасную, но обычную школу. В другой лицей – совсем уж престижный, для детей элиты – где он учится сейчас, Лев перешёл после четвёртого класса. Отца тогда повысили в должности…

Он говорит:

– Вообще-то… я в физике не очень. В физмат лицей не приняли. Но! – он вдруг выпрямляется. – Реостат от резистора отличить могу.

Варя презрительно морщится при упоминании лицея, потом вскидывает бровь и довольно ухмыляется:

– Ого. А с конденсаторами как, гуманитарий? Какие знаешь?

Лев сосредоточенно вглядывается в крышу дома напротив, как будто сканирует учебник в голове:

– Электролитические. Керамические...

Он замолкает на мгновение, и вдруг выпаливает:

– Плёночные!

Варя присвистывает:

– Ну всё, тебя точно к нам возьмут! Только волосы придётся покрасить, иначе не пройдёшь инициацию.

Он, улыбаясь, смотрит на её причёску:

– Не уверен, что моя мама это переживёт.

Она вдруг становится намного серьёзнее, наклоняет голову:

– Маму надо беречь.

– От неё ничего не спрячешь, – он почти не замечает перемены её настроения. – А вот от отца – иногда приходится.

Варя совсем отворачивается, и солнце, пробившись сквозь ветки, выхватывает едва заметный шрам на её левой щеке – тонкий, как волос.

– Понимаю, – говорит она. – Только знаешь… иногда, когда долго прячешь – оно потом как конденсатор. Не разрядишь вовремя – и бабах. Привет, Кафка. Самса style.

Лев наконец смеётся, но немного растерянно, чувствуя: то ли нить разговора ускользает, то ли мысли этой девушки сейчас вовсе не здесь. Но надо что-то говорить, и он выдаёт глупое:

– И как мне теперь чайник включать?

Снова – пауза. Он, терзаясь собственной неуклюжестью, украдкой изучает её руки. На правой – четыре кольца: одно широкое, с выбитой, но почти стёртой надписью на английском, второе и третье надеты вместе – тонкое, с крошечным зелёным камнем, под цвет её волос и какое-то колючее. Ещё одно – на указательном пальце, крупное, резное, почти во всю фалангу. На левом запястье нагромождение браслетов: кожаный с металлической застёжкой, словно сделанный вручную, шнурок с подвеской в виде молнии, цепочка, которую, возможно, когда-то носили на шее и силиконовый, с надписью, выцветшей от времени.

Браслеты побрякивают, когда она жестикулирует, создавая ощущение, что у неё на руках звенит какой-то личный оркестр – нестройный, но живой. Про браслеты Лев не помнит, а вот колец вчера точно не было, он готов поклясться!

Варин телефон чихает. Она быстро смахивает всплывающее окошко и встаёт с качелей.

– Всё. Пора. Я пошла спасать мир от тьмы. А ты... ты не теряй индикатор. Книжки принесу через неделю.

Он остаётся один. Растерянный, оглушённый. Зажатой в кулаке отвёрткой прикасается к другой руке. Внутри корпуса из прозрачной пластмассы загорается дрожащий зелёный огонёк.

ГЛАВА 3.

Лев выходит из автобуса, поправляет ворот рубашки, застегивает верхнюю пуговицу пиджака. Он идёт быстрым, отточенным шагом – не потому, что спешит, нет! время он рассчитал с запасом – а потому что знает маршрут до автоматизма. Нужно всего лишь перейти главную городскую площадь, дальше – сквозь прохладную и гулкую арку Дмитровской башни, оставить по левую руку выставку военной техники, и затем прямо и наискосок.

Законодательное собрание встречает его высокими дубовыми дверями, бронзовыми ручками, отполированными до блеска, и привычным сканером на входе.

Охранник, не поднимая глаз от монитора, говорит:

– Здравствуй, Лёвушка. К отцу? Проходи.

Лев поднимается по лестнице. Направо и налево раскинуты, как длинные рукава, бесконечные коридоры, в которых тёмно-зелёные ковры глушат эхо шагов. Пахнет кофе из автоматов, тёплой, только что вынутой из принтера бумагой и чуть-чуть – высокомерием.

Некоторые сотрудники кивают ему, кто-то улыбается, мужчина лет сорока шутливо бросает:

– Наш будущий губернатор идёт!

Он отвечает сухой, протокольной улыбкой, в такие моменты чувствуя себя манекеном.

Отец поспешно выходит в коридор, вручает ему кожаную папку:

– Просто замечательно, что ты сегодня в центре. Курьеры разъехались с утра, Дарья на больничном. Это оригиналы. Срочно, в КУГИ. Вызовешь Карпова, отдашь ему лично.

«Не спросил, – слегка огорчённо думает Лев. – Но это и к лучшему». Сегодня он ездил на День открытых дверей, на филфак. В целом, очень понравилось. Было немноголюдно, даже как-то сонно, пожалуй. Выступления преподавателей и аспирантов не слишком впечатлили, но его собственное портфолио в деканате явно произвело фурор. Поступление вне конкурса обеспечено.

Вот только отцу пока не нужно знать, что на «Государственном и муниципальном управлении» его сын учится не собирается.

Тяжёлые двери законодательного собрания закрываются за Львом с тихим щелчком. Обратная дорога чуть иная. Он поворачивает направо. Дальше – мимо забора гауптвахты, за которым бессменный солдатик метёт двор – летом и зимой, и его пост потяжелее будет, чем несение гордого почётного караула, тут же, рядышком, возле Вечного огня… Мимо кафе «Кладовая башня» – пристанища студентов «педа» и «меда» (близко, бюджетно, большие горшочки пельменей с грибами – они с мамой пробовали, вкусно)… Мимо сувенирной лавки (не похожая сама на себя хохлома, городецкая роспись, разухабистые матрёшки)… и вот заветные ворота, с решёткой в ромбик. Лев проходит сквозь ещё одну кремлёвскую башню, Никольскую. Ему нравится здесь: мостик, который выходит прямо из стены, похож на подъёмник средневекового замка, он парит над оврагом. На той стороне – огромный отель с рестораном на первом этаже и крохотный храм Николая Чудотворца, будто случайно оказавшаяся здесь, по соседству с театром и помпезной гостиницей для иностранцев.

Ему нравится эта картина – объёмная панорама, самое начало весны, краски ещё приглушённые, им далеко и до нежности, и до буйства. Сепия. История. Что-то на старославянском. Если перейти мостик, свернуть налево и ещё раз свернуть возле храма, то моментально попадёшь в иной мир, на дворовую изнанку туристической, лакированной Покровки. Неоштукатуренные кирпичные стены, какие-то фургоны, мусорные баки... Обычно Лев не ходит там, а огибает отель справа, это гораздо ближе, тогда останется пройти совсем чуть-чуть. В здании рядом с драмтеатром, среди множества красных табличек прячется искомая, неприметная: «Комитет по управлению городским имуществом и земельными ресурсами».

Но сегодня он нарочно пробирается именно дворами, пересчитывает узкие окна, уворачивается от пятящейся «Газели», ныряет в узкую арку и зачем-то останавливается внутри. Держась за кованую калитку, смотрит из темноты на залитую апрельским солнцем пешеходную улицу.

Ему слышится обрывок разговора:

– ...и он такой: «А теперь расскажи мне о шаговом напряжении». А я ему: «Чего о нём рассказывать-то? Это напряжение между ног!»

Мужские голоса громко смеются, первый поясняет:

– Я ж тогда с Галиной замутил, ох и девка, огонь! Там такое напряжение было, мама не горюй!

Второй одёргивает:

– Ты, Серёга, шуточки фильтруй, вон Варька идёт.

Первый возмущается:

– А чего? Чай, не младенец, скоро восемнадцать. Николаич сам говорил, мол, парня бы ей нормального. Хотя чокнутая, конечно...

Второй угрожающе цыкает.

Варька... Так не бывает. Лев делает шаг из темноты, ещё один, и ещё. Поворачивает голову и видит её, Варю, поднимающуюся на стремянку. Бледно-зелёный локон выполз из небрежного пучка и колышется на ветру. Джинсовый комбинезон кажется слишком грубым для неё, как и всё вокруг. Совсем девчонка, маленькая, тонкая и сильная, она тянется вверх, словно росток. Руки, опять без колец, перебирают пучок проводов, как будто хотят сплести из него косу...

Мужик в синей спецовке подскакивает, чтобы придержать стремянку. Другой хватает большой круглый короб, подаёт наверх.

Варя выставляет руку:

– Э нет, сдурел? Я его не удержу.

Она оборачивается, тут же замечает Льва и ловко спрыгивает вниз.

– О, принц в костюме. Ты чего тут?

– Я... от отца. Он тут… – кивает в сторону Кремля. – Заседает.

Варя медленно прослеживает направление кивка. Покровка выходит как раз на площадь Минина, оттуда широко улыбается приземистая Дмитриевская башня. «Она поняла», – с ужасом думает Лев.

Варя внимательно, не торопясь, разглядывает его с головы до ног. Потом резко выдыхает и выдаёт целую тираду:

– А мой на холодильнике работает. Рыбный холодильник на Торфяной, знаешь? Нет? Короче, у их генерального сеть магазинов. Господин Бровкин, тоже не знаешь? Династия у них, купцы потомственные, на ярмарке рыбой торговали ещё лет триста назад. И вот зачем, спрашивается, этому олигарху подрядчиков нанимать, если свои электрики на зарплате имеются? Незачем! Он и выдёргивает мужиков, как будто у них своей работы нету. Умно, да?

И совсем неожиданно добавляет:

– Папка сейчас подойдёт, познакомишься?

Мужики в спецовках хмыкают, но молчат и явно внимательно слушают. Лев с ненавистью смотрит на них, на стремянку, на вывеску «Рыбный гастроном», на круглый короб с надписью по кругу «Море-море», и тоже молчит.

Она ловит его взгляд. Облокотившись на стену дома, глядя вдоль улицы, негромко и коротко говорит:

– Извини, идиотская шутка. Я думала, что всё… проще.

Лев отчаянно пытается подобрать слова, но не успевает: в кармане сердито вибрирует айфон. Это его пунктуальный отец, который уже просчитал время, и сын в это время не уложился.

Варя церемонно кивает, поворачивается и уходит.

Дальше КУГИ, картонная вежливость, пешком до метро по внезапно потемневшей улице. Холодно. В голове пустота. Под стук колёс, когда поезд летит по метромосту над Окой, пустота начинает наполняться, как водоём по весне, кипеть, колотиться: «Случайности не случайны, не слу-чай-ны, не слу-чай-ны...», и Лев никак не может вспомнить автора фразы. Вертится мастер Угвей, но он точно знает, что в мультике был некорректный перевод. «А ещё гордишься начитанностью, смеешь представляться филологом... Всего лишь фотографическая память, не более... плюс фантазия. Память... А какого цвета её глаза? В первый раз ты побоялся в них смотреть, во второй – мешало солнце. А сейчас? Что помешало сейчас? То, что она живая? То, что инопланетянка? А что помешало пробежать сто метров, отдать эту чёртову папку и вернуться? Скинуть пиджак, помочь людям? Да вы, похоже, просто трус, батенька».

От метро он едет на трамвае, по привычке заняв крайнее кресло. Мама раньше всегда устраивалась у окошка, да и уступать место проще, когда ты с краю. Но они с матерью так давно никуда не выбирались вдвоём, и сейчас слева никого нет, пустое красное сиденье, и в салоне человек шесть-семь – середина дня... только откуда-то взявшийся муравьишка ползёт по чёрной резине оконного уплотнителя, почти сливаясь с ним.

«Может, мама и права? Чем ты будешь заниматься, чем зарабатывать? Профессию получишь, а ремесло? Что ты умеешь делать, кроме как писать сочинения и разглагольствовать о роли переводной литературы в становлении национального менталитета? Бла-бла-бла. Как тебе поможет знание о том, что в русском на самом деле четырнадцать падежей, а в китайском их нет вовсе? Случись кризис, куда ты пойдёшь, чем сможешь быть полезен?..»

Дома тихо и пусто. Сегодня вторник, мама рано забирает Любу из сада, и они бегут сначала на английский, потом на тренировку.

Лев открывает мессенджер. Сверху в кружочке цифра 458 – количество сообщений в их классном чатике-болталке. В закрепах уже недели две висит тема «Аргументы для сочинения». Он включает ноутбук, находит свою длинную, на восемь листов десятым шрифтом, таблицу с примерами, с цитатами из разных произведений. Вот тема природы и экологии: «Ядерный загар» Медведева – отличная книга, синтез публицистики и художественной литературы, и никто её не читал, значит, будет неизбитый, не из сети, аргумент. Вот про свободу человека и ее ограничения: Зыбин из «Факультета ненужных вещей» Домбровского... Тут всё такое – любимое, важное. Он лихо, будто ныряя с незнакомого пирса, отправляет документ в болталку, как ответ на закреплённое сообщение. Минут пять тишины, потом Данила пишет: «Ты мощь, Ефимов!», остальные сыпят благодарными гифками и начинают делить темы – кому что взять, чтобы не повторяться.

Удовлетворения нет. Не в состоянии усидеть на месте, не зная, как успокоиться, он идёт в комнату к сестре. Светлая мебель – в наклейках, на турнике – гирлянда колготок, по ногами – мячики, скакалка, маленькие боксёрские перчатки, россыпь из обрезков цветной бумаги… и кругом – рисунки, рисунки, рисунки. Диковинные акварельные, гуашевые звери. Комната, где живёт ураган. На ковре – пара опрокинутых ящиков с игрушками. Кукол мало (розовый период вообще обошёл её стороной), в основном машины, Лего, настолки... Вот белка на подставке, весёлая игра, когда-то дядя привез её из Германии для него, трёхлетнего Лёвушки. Но белка замерла с открытым ртом, не кружится и не щёлкает орешки. Он переворачивает игрушку, пытается открыть отсек с батарейками. Вспоминает про Варину отвёртку, бежит к себе, прямо на весу с трудом снимает крышку и видит страшную картину: ржаво-коричневая вязкая масса залила контакты, батарейки безнадежно испорчены, покрыты белёсыми пузырями. Первое желание – прикрутить крышку обратно, потом накатывает волной: нужно избавиться от некрасивого, неправильного, уничтожить опасное!

Он справляется с собой. Да, выбросит. Но не всю игрушку, только батарейки. Завтра, возле дома, там есть приёмный пункт. А сейчас, затаив дыхание, он долго и аккуратно чистит отсек влажными салфетками и, распахнув окно, хочет уложить белку на подоконник, чтобы быстрее высохла.

От сквозняка хлопает дверь, и его осыпает снегом.

Восьмое апреля. На улице бушует метель.

ГЛАВА 4.

Комната заполняется сероватым светом. За окном – не весенняя шутка, когда с неба летит мелкая, бодрящая крупа, нет, это настоящая, плотная, непроглядная, как в январе, метель. Снег неумолимо ложится на дороги, крыши и деревья.

Как там у Блока? «Дикий ветер стекла гнёт...»

Нет, нет, нет, дальше слишком остро. Лев закрывает окно.

Чёрт с ней, с белкой. Есть дела поважнее. Он делает круг по комнате, останавливается перед рабочим столом, быстро достаёт из сумки, из ящика стола, с полки свои сокровища – оригиналы дипломов, грамот, аттестат с отличием за девятый класс, фотографии с награждений, распечатки с программой ГМУ... Нужно их отсортировать. Он складывает отдельно свои награды по русскому и литературе, и отдельно – те, которые считает незаслуженными («если благодаря отцу у школы есть новая баскетбольная площадка – разумеется, у сына будут восторженные грамоты, как же иначе!») Посередине, сомневаясь, кладёт диплом победителя Всероссийской олимпиады, вишнёвого цвета корочки с золотым гербом. Почти готовое, уже распечатанное эссе он рвет в клочья, скидывает со стола.

Правильный, талантливый, целеустремлённый... Гордость школы, гордость семьи. Что или кто стоит за этими словами? Почему сейчас всё, что казалось смыслом – обесцвечено? Почему и зачем странная девчонка перевернула его жизнь? Руки дрожат едва заметно. Внутри гораздо сильнее дрожит невидимая струна.

Он снова делает круг по комнате, переставляет пару книг, потом полусадится на стол, спиной к стопкам грамот, берёт с подоконника отвёртку, быстро крутит её в пальцах. Снег всё так же валит – под наклоном, настойчиво, упрямо закрашивая белым, заново грунтуя холст уже почти готовой апрельской картины.

– Может быть, и она – как этот снег? Красиво, свежо, не вовремя... Мешает? Неделю назад я бы точно сказал: да. Пугает? Точно нет. Может, очищает? От чего?..

Он не слышит стука в дверь. Оборачивается, только когда чувствует чьё-то присутствие. На пороге стоит мама, прижимая к себе аккуратно сложенные полотенца. Она кладёт их на край комода и останавливается, хочет что-то спросить, но он опережает:

– Мам, почему иногда всё идёт не так?

Мама подходит ближе. Смотрит в окно вместе с сыном, пожимает плечами, отвечает негромко:

– Бывает.

– И у тебя было?

– Конечно. С тобой, например. Нервы-нервы, – она произносит именно так, почти слитно. – Десятое июля, а по ощущениям – ноябрь. Холодно, ветрено, стекла дрожали... И страшно было, и непонятно. У папы проблемы на работе и… много проблем, в общем. Где жить, на что жить?..

Лев знает эту историю, но не прерывает, слушает. Мама – вторая жена отца. У первой не могло быть детей, отец ездил с ней по клиникам, и когда убедился, что диагноз окончательный, подал на развод. Он так и объяснял, спокойно, холодно, терпеливо: «Если у женщины имеются нарушения в репродуктивной системе, значит, она неполноценна. Лечение, ЭКО – вмешательство в нормальный ход вещей. Подумай: если природа изначально не дала ей шанса – это и есть естественный отбор». Льву было лет четырнадцать на момент того разговора, и он всё порывался спросить: «А как же твои камни в почках, папа? Зачем ты их дробил, если их тоже создала природа?» Не спросил, побоялся.

И он знает, что мамины «нервы-нервы» не из-за трудностей с деньгами и жильём, а из-за того, что он, Лёвушка, в конце августа должен был родиться, но – нервы-нервы, отец-то тогда ещё был женат – родился недоношенным, и вместо выписки из роддома, с цветами и шариками, их забрала скорая и увезла в «Айболит». Туда, в детскую больницу, мама бегала каждый день. Плакала, потому что не было молока (опять не то, не так, неправильно!), забывала есть (а какой в этом смысл?), сдала в ломбард серьги и цепочку с крестиком, чтобы заплатить Татьяне Сергеевне (той самой, из библиотеки) за детские смеси и памперсы, за то, что приютила, а та оскорбилась, денег не взяла и заставила выкупить золото обратно.

Отец снова появился в их жизни только через год, уже свободный, был рад тому, что врачи единогласно дали Лёвушке отличный прогноз. К неполноценному младенцу папа точно не был готов. И расписались они с мамой, когда Лёвушке исполнилось два.

– ...но потом… потом всё вернулось на круги своя и стало как раньше.

Лев оборачивается.

– Ты была этому рада?

– Лёва, так было лучше, гораздо лучше, чем быть одной. Одна я бы не справилась.

– Как раньше... А если я не хочу – как раньше?

Мама через силу улыбается, голос её звучит мягко, но слегка прохладно, отрезвляюще:

– Тогда придумай, как будет по-новому. Я – не смогла.

Он смотрит в глаза матери. Невысокая, скорее плотная, чем стройная, золотистые волосы чуть вьются. У Любы такие же волосы, цвета спелой пшеницы, лёгкие, тонкие, непослушные, а у него самого – гораздо темнее, но тоже с намёком на кудри.

Однажды он пришёл за сестрой в сад. Пожилая нянечка заплетала её после тихого часа, ловко перебирая прядки и приговаривая:

– Какое богатство, Любаня! Златовласка ты наша! Рапунцель! Девчонки кучу денег оставляют в салонах, – кучу! – чтобы такого оттенка добиться, а у тебя всё от природы-матушки!

Златовласка не особо вникала, дёргала головой и колошматила палкой от пирамидки по соседнему стулу.

Её долго ждали, эту мелкую бестию, слишком долго. Ей многое позволяют, слишком многое. Но она и родилась в срок, и кормила её мама до полутора лет, и у сестры точно нет клаустрофобии, от которой даже в прозрачном лифте (и особенно в нём!) накатывает дикая паника. Года четыре назад, когда Лев осознал свою зависть к чужой (и такой родной) свободе, он окончательно решил брать другим – достижениями.

Мама, будто прочитав его мысли и испугавшись, возвращается к полотенцам, торопливо убирает их в ящик комода, но всё-таки спрашивает:

– Как думаешь, английский ей рано? Почти год занимается, а толку ноль.

– Ей всего шесть, – Лев сегодня жесток. – А отец уже спит и видит: Любовь Ефимова – студентка МГИМО, а потом – новый пресс-секретарь правительства, не меньше. Рано, мам, рано. Отстаньте от ребёнка.

Вибрирует айфон. Милана (на аватарке Гермиона Грейнджер) пишет в ответ на его таблицу с аргументами: «Офигенная подачка, с барского плеча! А что, в декабре не судьба была поделиться?» Лев морщится. Ему и так трудно сосредоточиться. «Авада Кедавра» пролетает мимо.

Мама спрашивает:

– Как ты съездил сегодня?

Он жестом показывает «окей», и мама тихонько закрывает за собой дверь.

Поздно вечером, уже в кровати, он шепчет:

– Три встречи подряд. Три! А знаешь что, Лев Кирилыч? Не сработал ни фольклор, ни классика. Не сыграл принцип тройственности! Думаешь, был бы ты Иванушкой-дурачком – сыграл бы? Хромает логика. Что ж. Придумать по-новому, значит? Фишка в том, что всё новое – хорошо забытое старое. Ну что, Варвара-краса, царевна-Лягушка, Тиана или кто ты там... Думаешь, я тебя не найду?

У него всегда было правило – никаких соцсетей за полтора часа до сна. Но правила разрушила та, о ком он пишет в поисковой строке: «зелёные волосы, пирсинг, Нижний Новгород, электрик». В ответ – калейдоскоп бессмысленных картинок. Он смеётся: оказывается, женщин-электриков называют «электричками». А дядя Павел, брат отца, так зовёт свою «Теслу»… Ладно.

А если глянуть ближайшие колледжи? Вот же – политехнический, совсем рядом. Сайт, специальности? Есть! «Техническая эксплуатация и обслуживание электрического и электромеханического оборудования». И ссылка на группу колледжа в «Вк» имеется! Отлично! Дальше, дальше! Подписчики сообщества – поиск – Варвара? Семь, всего семь Варвар: Варя123 – слишком банально, Варвара Алексеевна – совсем молоденькая, но не похожа… наверно, педагог, потом ещё кто-то, ещё... и вот, наконец – Varvarka. Пальцы замирают перед экраном.

Да. Варварка. Чёрно-белое фото, лицо наполовину скрыто капюшоном. Сердце колотится: неужели так просто, слишком просто? Он заходит в профиль. Закрыт, но на аватарке – точно она, колечко на пухлой детской губе. Информации мало: только день и месяц рождения. У него сжимается горло: двадцать пятое августа. Это мог быть и его День рождения.

Он кладёт телефон на тумбу. Смотрит в потолок.

– Завтра. Завтра я пойду.

Можно ли назвать сном его отрывочные погружения в мир теней и фантазий? Нет, пожалуй. Это пограничное состояние, раскачивание на тонкой ниточке между явью и сном. Сначала ему видится совсем молодая мама, которая боится всего – звонков, встреч, разговоров, и дикий страх передается ему, Лёвушке, течёт сквозь их сомкнутые ладони, большую и крошечную, и горячими иголками проникает в затылок.

Вспоминается он сам, классе в шестом, на каком-то конкурсе читающий Пастернака:

«Снег идёт, снег идёт,

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод.

Словно с видом чудака,

С верхней лестничной площадки,

Крадучись, играя в прятки,

Сходит небо с чердака».

Потом снятся взрослые мужики в синих кафтанах, тянущие невод с тысячами золотых рыбок... А вдалеке, возле избушки, не глядя на прекрасное синее-синее море, перед деревянным корытом сидит человек в костюме. Он поворачивает голову, и Лев, вздрагивая, очнувшись, узнаёт отца.

По-настоящему уснуть удаётся только под звон колокольчиков. Это Варины браслеты – то ли поют ему колыбельную, то ли вторят музыке ветра. Её локон снова трепещет на ветру, касаясь мягкой щеки, танцует, зовёт...

ГЛАВА 5.

Утром снег и не думает таять, и город смирно лежит под одеялом, словно погружённый в шок или в наркоз.

Из дома Лев выходит рано, в джинсах, рубашке и лёгком пуховике, со своей обычной сумкой на плече, идёт быстро, почти бежит. Он планировал сначала пойти в школу, а уж потом... Но нет, ждать оказалось совершенно невозможно. Невыносимо.

Их дом стоит на горке, выше остальных, рядом со стадионом, а внизу течёт Левинка – недлинная, грязноватая, типично городская речушка, что начало своё берёт в Больничном озере, течёт между гаражей и высоковольток, под дорогами и шоссе, а впадает в итоге ни много ни мало – аж в Волгу. Люба до сих пор думает, что речку назвали в честь брата: Лев-Левинка. Забавная она, сестра. И вместе с тем удивительно тонко чувствующая. Даже не заглянула вчера – как-то поняла, что ему не до неё. Он вдруг понимает, что забыл батарейки на столе, но пути обратно уже нет.

Лев ступает на узенький пешеходный мост, в это утро похожий на иллюстрацию к «Властелину колец»: с реки поднимается густой туман, на дне которого – шорохи, хлопанье крыльев. Стояла жара, утки уже прилетели... Асфальт под ногами – щербатый, в выбоинах – усиливает ощущение зыбкости. Внезапно хочется вернуться... но тут навстречу выскакивает лохматая трёхцветная собака, а следом – женщина в кислотно-розовом спортивном костюме и белой жилетке, с сонной, но счастливой улыбкой. Морок рассеивается.

К площади он подходит со стороны парка. Взглядом упирается в жёлтый бастион – это бывшие (или не бывшие?) общежития, гордые сталинки, три в ряд, уверенные, невозмутимые, смотрят на квадратную, аккуратную, уже вылизанную от снега площадь. Издалека виден поникший флаг над зданием администрации. Перед ним парковка и галерея больших портретов – здесь поселились уважаемые люди района. Вот «Метеор», когда-то летавший по Волге, а сейчас замерший в воздухе, этакий памятник другой эпохе. Но не безвольной глыбой он застыл, а как пойманная в кадр летучая рыба, расправившая плавники-крылья... Раньше, давным-давно, памятник стоял возле кинотеатра, потом его с пафосом перевезли сюда (якобы на более достойное место, а на самом деле – просто освободили пространство под торговый центр), потом внутри хотели сделать кафе, но не сложилось, потом боролись с вандалами... А прошлой осенью Люба забралась на винт «Метеора», и ему пришлось снимать её, хохочущую, оттуда.

Всё знакомо до мелочей: неработающий пока фонтан, скамейки по кругу... здесь он учился кататься на велике, сюда ходил с родителями на парад, этой же дорогой неделю назад шёл в библиотеку к Татьяне Сергеевне, понятия не имея, что тот день станет точкой невозврата.

Лев нарочно замедляет шаг, замедляет мысли, позволяя им растекаться, лишь бы не думать о том, что произойдёт и как произойдёт.

Наконец он поворачивает голову к колледжу... тот тоже смотрит на площадь, но чуть иначе – отгородившись мощными, разлапистыми елями. У старого здания с колоннами и высоким крыльцом явно меньше амбиций и больше опыта и характера, чем у безликой администрации.

Искоркой мелькает в сознании ощущение дежавю: жёлтые стены, белые колонны, высокие двери с отполированными до блеска старинными ручками. Только вчера он был в заксобрании, но там подчиняло и давило внешнее – духота, лицемерие... а сейчас правит странная чистота и внутренняя дрожь.

Он поднимается по ступеням, заходит внутрь, но на пороге его тормозит охранник, молча и лениво кивая на турникет. Лев заученным жестом достаёт свою школьную карту-пропуск, прикладывает. Увы, нет.

Охранник вопросительно изгибает бровь.

Тогда Лев вспоминает семерых Варвар, решает рискнуть и безбожно врёт:

– Я... мне бы к Варваре Алексеевне, по поводу курсовой.

Охранник выпрямляется, хмурится, смотрит подозрительно:

– Она же уволилась перед Новым годом. Ну-ка, не загораживай проход.

Лев возвращается на крыльцо, становится у стены. В сущности, так даже лучше, чем метаться внутри. Пойди туда, не знаю куда... Подвело дежавю – в Кремле его встречали с распростертыми объятьями, а здесь чуть ли не с позором выгнали. Но от этого абсурда ему внезапно делается весело. Да, он впервые прогуливает уроки. Да, впервые ждёт девушку, не зная – придёт ли она. Он не может анализировать, что именно сейчас чувствует – азарт, предвкушение... но ему нравится! Хочется совершить одно из двух – или нелепость, или безумство.

Он и в самом деле пришёл рано: студенты – по одному, парами, стайками – начинают подтягиваться к колледжу где-то через полчаса.

Возле самого крыльца тормозит микроавтобус, из него выгружают какое-то оборудование. Охранник открывает и фиксирует двери, помогает заносить что-то громоздкое. Лев краем глаза видит: большие сценические колонки и, похоже, световая аппаратура. Суета мешает ему сосредоточиться, микроавтобус загораживает обзор.

Вдруг за спиной слышится смех.

К нему подходят трое. Один – парень с наушниками на шее, второй – с сигаретой и в шапке с черепом, а третья из компании, девушка в джинсовке на меху, останавливается слишком близко и хрипловато спрашивает:

– Ты чего здесь забыл, зайка?

– А это наш новый швейцар, – с готовностью отвечает первый парень. – Вишь, дверки распахнул.

Второй, здоровый, как лось, прицельным щелчком отправляет окурок в урну:

– Та нее. Это ж официант, стопудово. Щас он нам за пивком сгоняет. Да, пацанчик? Или тебе не продадут?

Лев неторопливо, слегка театрально наклоняет голову:

– И вам доброе утро.

Девушка фыркает, придвигается ещё ближе, так, что он чувствует её дыхание – слишком ментоловое, с привкусом табака.

– Я вопрос задала. Ты не ответил. Чё стоим, кого ждём?

– Человека жду. А что, нельзя?

Детская эта фраза работает как красная тряпка: второй парень, который с черепом, отодвигает девчонку и шагает на него, сжав кулаки...

Незнакомый озорной пожар закипает в крови. Прекрасно понимая, что он здесь чужой, Лев готов принять нечто вроде боевого крещения: «Ударит? Интересно – ударит или нет?» Он инстинктивно перемещает центр тяжести на правую ногу, мозг мигом оценивает диспозицию: пригнуться не выйдет, значит – резко уйти влево, и опрокинуть через бедро не этого, а первого...

Но тут на крыльцо выскакивает женщина в цветастой блузе, ёжится от холодного воздуха и кричит так, как будто криком можно согреться:

– Лопатин, ну-ка, помогай с техникой! Стоит как барин, руки в боки! Ковалёва и Прохоренко, марш на пары! Вечно опаздывают!

Лопатин – первый, с наушниками – проходя мимо, нарочно задевает Льва плечом, а друзьям кидает небрежное:

– Да пошли уже, хрен с ним. Пасутся тут всякие...

Второго тянет за собой девчонка, он смачно сплевывает в сторону.

Но Лев уже и не смотрит на них, потому что замечает ещё двоих девушек-студенток, и ему кажется, что одна из них – Варя. Он сбегает с крыльца, но нет... Нет. Ошибся. Девушки скрываются внутри, и почти сразу же из дверей доносится звонок. Звенит, звенит, заливается... Неужели он перепутал? Или она пришла раньше? И что, всё зря? И куда теперь?..

Её голос (он узнал моментально!) раздаётся совсем рядом – не заметив Льва за машиной, она уже на середине лестницы, и с кем-то говорит по телефону:

– Успела, да! Пробка опять на виадуке...

– Варя!

Она замирает на мгновение, вздрогнув всем телом, и оглядывается.

За ней – распахнутые двери колледжа, по бокам крыльца – огромные ели. И двери только и ждут, чтобы захлопнуться, проглотить её, когда она зайдёт внутрь, и еловые лапы, подло скрывая колючки под невинными шапками снега, хотят спрятать её, украсть, уколоть... А она такая маленькая, в короткой куртке и мешковатых джинсах, без шапки... и солнце – откуда-то взявшееся солнце, то ли зимнее, то ли весеннее – снова играет с колечком над бровью, и творит магию, алхимию: превращает серебро в золото. Каждый брелок на её рюкзаке – иероглиф из тайного языка, который так хочется, так необходимо расшифровать: что она любит? О чём мечтает? Смеётся ли во сне?

Варины слова, взгляд, поза, руки, обнимающие рюкзак, усыпанный значками, приподнятое плечо, которым она прижимает к уху телефон, игра света на виске... вся эта сцена навсегда отпечатается в его памяти, как родимое пятно, как шрам от глубокого ожога, как первая татуировка, которую ничем не вытравить.

Она спрашивает звонким, срывающимся голосом:

– Ты... Ты за книгами? Слушай, я ещё не успела...

На половине фразы Варя видит, что он качает головой: «Нет, не за книгами», улыбка расслабляет его черты, но глаза загораются мягкой решимостью.

Она не успевает ни выдохнуть, ни опустить рюкзак, ни убрать смартфон, потому что Лев прыгает на ступени, хватает её за локоть и бежит, почти скатившись с крыльца, бежит вместе с ней, своей добычей, в сторону дороги.

– Эй! – смеётся Варя, и звук её голоса пьянит, будоражит. – Ты чего?

Но он уже тащит её налево и вперёд, к пешеходному переходу. Машины сигналят, одна резко тормозит, чудом не задевая их.

– Ты что, псих?! – она опять смеётся, но не вырывается. – Мы чуть не умерли!

Они добегают до кованых парковых ворот, но за ними – девственный снег, на который страшно ступать. Он останавливается, тяжело дышит. Варя всё ещё смеётся, лицо у неё раскраснелось.

– Филолог, – говорит она, качая головой, – ты меня удивляешь.

Лев смотрит на неё. Кажется, сейчас весь мир – это чистый холст непостижимо-яркого апрельского снега, её искрящиеся глаза и стук его сердца где-то в горле. А ещё он вдруг замечает, что сегодня колечка на нижней губе у неё нет, и от этого по коже бегут мурашки.

– Я боялся, что ты уйдёшь. И я не успею.

– Что не успеешь?

– Эмм... Понятия не имею. Поговорить, пожалуй.

– То есть меня выследил, украл, чуть не угробил – чтобы потрындеть?

– Именно.

– Треш. В смысле, конечно-конечно. Давайте побеседуем. О смысле жизни, не иначе?

Но дальше они идут быстро, молча и долго, оставляя следы на дорожках, как в мягкой глине. Идут мимо запорошенных будочек касс, небольшого и чистенького зоопарка, и наконец выходят к фонтану. Скульптура Данко в его центре: каменное сердце в поднятой руке, похожее на снежный шар. Варя останавливается, слегка запрокинув голову:

– О, баскетболист.

– А если серьёзно?

– А серьёзно... – Варя бросает на него быстрый взгляд. – Похоже на планету. Как будто он её спасает, всю, целиком. Только вот и сам в снегу – застыл, заледенел.

Лев смотрит на каменного Данко.

– Все хотят, чтобы кто-то держал мир. Но мало кто готов замёрзнуть ради этого.

– Умно. Сам придумал?

Лев пожимает плечами. Пожалуй, надо избавляться от привычки всё подряд облекать в круглые, деланно-философские фразы.

Они, не сговариваясь, садятся на парапет фонтана, и снег моментально начинает таять под ними.

– Когда в седьмом классе Горького проходили, – вдруг говорит Варя, – я ездила на Ярмарку, всё хотела представить, как он там выживал.

– Кто, Алёша?

– Ну. После такого детства – и так писать... Получается, тот, кто создаёт великое, сначала должен страдать? Это прям обязательно?

Он долго молчит.

– Великое – оно всегда честное. А какая же честность, если сам не пережил?

– Умно...

– А я не всегда могу – честно. Отец...

Варя прерывает:

– Мне понравился «Атомный сон». Отложенное возмездие – жутковато, и... Как-то подло.

– Прочла? – спрашивает он, чуть повернув голову.

– Ага. До середины. Потом стало как-то... слишком. Мутанты эти, – она вытягивает ноги вперёд и смотрит в небо.

– Дочитай. Не пожалеешь.

– У тебя, кстати, все хорошие книги такие сложные?

– Да разве это сложно? – удивляется он. – Фантастика.

– Я хочу, чтоб в книгах всё было просто. Хотя бы в книгах.

Он молча смотрит на неё. Варя впервые не улыбается и не шутит.

– У тебя когда-нибудь бывало так, – она теребит, перебирает свои браслетики, – что ты вроде бы живёшь, ходишь, учишься, а внутри – провал. Темнота. И никто не видит.

Он слушает. Что ж, пусть, пусть говорит. Он ещё успеет, а ей, наверное, нужнее.

– Я не люблю про всякое такое, – бросает она, чуть резче. – Но ты... ты всё равно спросишь, да?

– Только если ты захочешь.

Она опускает голову, проводит пальцем по цепочке на запястье, вздыхает.

– Мне иногда кажется, что если быть ярче, громче, то всё внутри замолчит. Волосы вот... Это не тренд! это же... как броня. Или как сигнал, – стучит ногтем по треугольному жёлтому значку «радиация» на кармане рюкзака. – Типа «не подходи, опасно».

– А на самом деле?

– На самом деле иногда до смерти хочется, чтобы кто-то подошёл.

– Я же подошёл.

Лев тоже трогает её цепочку, но цель другая – прикоснуться, почувствовать кожу ладони, узнать – ответят ли пальцы...

Варя чуть улыбается и встаёт с парапета, но руку его – не выпускает.

– Не только. Кажется, ты ещё и остался.

Он шагает за ней:

– Терпеть не могу недочитанные книги.

– Ты уверен, что хочешь меня дочитать? – шепчет она. – Я сложная.

– Мне нравится сложное.

Впервые ему удаётся поймать её взгляд и удержать. Нет, глаза не зелёные. Они серые, с рыжими подсолнухами вокруг зрачков. Так выглядит солнечное затмение – чёрный кружок и яркие сполохи вокруг.

То самое, неуловимое и неумолимое движение её глаз – чуть ниже, к его губам – он читает как разрешение, наклоняется...

– Лёвка. Лёвка! – она пытается остановить его, и на какие-то секунды он замирает, прижимаясь губами к её виску.

Но как же кружится голова от этого «Лёвка», сказанного ею легко, по-домашнему, так естественно и так... да, сладко. Можно ли торжествовать, ликовать от собственного имени, произнесенного голосом странной и волшебной девочки? Оказывается, можно.

– Ты вообще понимаешь, что происходит? – дыхание от её шёпота греет ухо, волосы щекотят щёку.

– А надо ли? Я устал везде находить смыслы.

Чуть в стороне, у фонарного столба, бегает мальчик лет трёх, в синем комбинезоне. Он лепит корявые снежки, подбрасывает их, смеётся от восторга, падает в снег и с хохотом встаёт. Молодые родители тоже смеются, глядя друг на друга так, как будто и снег, и их ребёнок – чудо, впервые случившееся на Земле...