Разорванная нить

Слёз не было в её глазах. Взгляд растерянно блуждал по стенам кухни, где минуту назад прозвучали страшные слова. Внутри росло желание уйти из дома. Уйти навсегда.

Она увидела буханку хлеба и медленно пошла к кухонному столу. Взяла нож. Разрезала хлеб пополам.

«Нехорошо идти к бабушке с пустыми руками, — думала Оленька, запихивая хлеб в авоську. — Но и своих без хлеба оставлять нехорошо…».

Она вышла в прихожую, торопливо оделась. Не прощаясь с сестрой, спрятавшейся в своей комнате, неслышно закрыла дверь родного дома.

Колючие снежные иглы больно ударили в лицо. Но не больнее, чем убийственная правда, брошенная старшей сестрой в запале ссоры.

Метель торопилась запорошить все дорожки, ветер — пробраться ей под пальто, снег — залепить глаза, но маленькая девочка упрямо шла, не пугаясь непогоды. Не оглядываясь.

Руки быстро замёрзли — варежки она забыла. Она на секунду остановилась, спрятала хлеб под пальто, прижала к себе, а ладони засунула в рукава. «Надо, чтоб хлеб не замёрз», — без конца повторяла она про себя, загребая валенками снег.

Выйдя из посёлка, она остановилась. Деревеньку, где жила бабушка, от него отделяло всего лишь поле. Дорога вдоль него шла под прямым углом: прямо и влево. «Долго…» — вздохнула Оленька. И решительно свернула в поле.

Замёрзшая, уставшая, она с трудом брела по белой пустыне, проваливаясь по колено в снег. В середине пути один валенок застрял в снегу. Оленька плюхнулась в сугроб. «Зачем куда-то идти? Зачем вообще жить? Зачем, если я никому не нужна? Зачем, если мама меня рожать не хотела?..» — горькие мысли и слёзы душили её. И она, наконец, заплакала.

Метель быстро засыпа́ла её маленькую фигурку. Когда зубы застучали от холода, девочка встала и пошла дальше. Через несколько шагов и второй валенок остался в снегу.

Когда она, как маленький снежный ком, появилась на пороге дома бабушки, Мария Ивановна, ахнула:
— Господи! Олюшка, что случилось-то?

Быстро раздела её, усадила на лавку, стянула промокшие колготки и носки. Сбегала за другими носками — вязаными, тёплыми. Стала растирать ледяные ноги.

— Валенки-то ты где потеряла? — всхлипывая, спросила она.
— Они там, в поле застряли… — прошептала Оля.
— Через поле-то зачем пошла? Вот уж поперёшная так поперёшная, — причитала Мария Ивановна, целуя её холодные руки и согревая их своим дыханием.

— Бабушка, а почему я поперёшная? — еле вымолвила Оля.
— Да потому… Когда ребёнок начинает ходить, его ставят вдоль широкой половицы и смотрят, как пойдёт. Обычно-то все так и идут — вдоль половицы. А ты постояла-постояла, развернулась да и потопала поперёк всех половиц до другой стены дома, — еле сдерживая улыбку, рассказывала Мария Ивановна. — Сразу стало понятно, что послушной да покорной ты не будешь, да и прямо по одной половице-то никогда ходить не будешь… А хлеб-то ты зачем принесла? Я чужой хлеб не ем. Он невкусный. Я же свой пеку. Ты же знаешь…

— Бабушка, я к тебе жить пришла. Насовсем. Не прогонишь? — шептала Оля, чувствуя, что теряет голос.
— Да что ты такое говоришь-то — прогонишь… — снова всхлипнула Мария Ивановна, сердцем чувствуя, что расспрашивать сейчас внучку ни о чём не стоит. — Значит, ты со своим куском хлеба решила прийти?

— Я на печку полезу, бабушка… Ты потом… научишь меня вкусный хлеб печь?.. — из последних сил спросила Оля.
— Научу, Олюшка. Конечно, научу… Тебе надо согреться поскорей. И отдохнуть. А лучше поспать… Ой, подожди! Только вот чаю горячего, с мёдом, надо выпить… — спохватилась она.

Напоив внучку чаем, Мария Ивановна помогла ей подняться на печку. Укрыла тёплым одеялом. Ласково гладила её русые волосы, тихонечко вздыхала: «Ну не наградил тебя Бог волосами, шибко жидкие они у тебя. Зато глазки твои кошачьи больно умные и носик курносенький так гордо на мир смотрит…».

Когда Оленька закрыла глаза, засопела вздёрнутым носиком, Мария Ивановна тихонечко спустилась со ступенек и беззвучно заплакала.

Вечером прибежали родители Оли.
— Тихо! — приказала им Мария Ивановна. — Она спит.

Но Оленька уже не спала. Просто глаза ей открывать не хотелось.

— Марья, ты не знаешь, что случилось? — тихо спросила Лида, невестка.
— Это я вас хотела спросить, что случилось, — Мария Ивановна выжидающе смотрела на них.

— Да, похоже, что старшая ей рассказала историю её появления на свет… Хотя, что она может знать? — виновато пробормотала Лида.
— Рассказала?! Да как посмела?! Она что, с ума сошла?! — Мария Ивановна схватилась за голову. — Что она может знать, говоришь?! А ты думаешь, она не помнит, как ты все девять месяцев пыталась ребёночка-то выкинуть? Как родила синюшного дохлого заморыша с двойной пуповиной на шее? Как никто не надеялся, что Олюшка выживет?..

Все замолчали.

А Оленька всё это время то кусала пальчики, то зажимала маленькими ладошками искусанный рот, то худенькими ручками хваталась за шею, пытаясь разорвать вдруг проступившую душащую петлю…

— А что мне оставалось, когда ты мне запретила аборт делать, пригрозила, что не пустишь на порог своего дома, если я это сделаю!.. А уходить нам некуда было…

— Так это я ещё и виновата?! — перебила её Мария Ивановна. — Да, сказала, что не будет ноги грешницы в моём доме… Так чего ж не ушла-то? Чего ж жильё-то не сняла? Осталась, жила, терпела до тех пор, пока вам квартиру не дали…

Мать Ольги попыталась оправдаться:

— Должна же она понять, как нелегко нам всем в одной избе твоей было…
— Понять?! Окстись! Ты что такое говоришь-то? Разве ребёнок в шесть лет в силах это понять?! — прошипела Мария Ивановна.

Отец Оли заметил полбуханки хлеба на столе:
— Это она принесла? У нас такая же половинка на столе осталась…
— Она, Иван, она… — покачала головой Мария Ивановна. — Цепляется она, видать, за хлеб, как за жизнь… — и она горько, беззвучно заплакала.

— Ну, цепляться за жизнь она ещё в утробе матери научилась… — тяжко вздохнув, тихо произнёс Иван.

— Да уж… — тихо, как бы сама с собой, заговорила Олина мать, — у каждого своя судьба… Кто-то выносить не может, а кто-то выкинуть не может…

Мария Ивановна гневно посмотрела на неё.

— Только вот как ей сейчас жить-то с вами?.. Слишком рано порвалась её пуповина, эта незримая с матерью нить… Разорвала сестричка её на две половинки… Сумеет ли Олюшка разорванную-то ниточку судьбинушки своей соединить?..

— Мать, не переживай… Мы постараемся… — Иван замолчал, не находя слов.

— Постараются они… А сейчас уходите! Не дам сейчас внученьку тревожить! — Мария Ивановна махнула рукой в сторону двери. — Да, и новые валенки купить ей не забудьте…

…Оля беспокойно спала всю ночь. Во сне одно видение сменялось другим. Она снова и снова резала хлеб, но чувствовала, что режет своё сердце. Она снова и снова сидела в белой пустыне, укрытая снежным покровом метели. И ей казалось, что она не в силах подняться, что останется там навсегда…

Утром стало понятно, что она захворала. Болело горло. Говорить она не могла.

Несколько дней бабушка терпеливо и заботливо выхаживала внучку. В доме с утра всегда пахло свежим хлебом, а днём – вкусной едой. Бабушка кормила и поила свою Олюшку, как маленькую, с ложечки. Убаюкивала на своих руках. И Оленька засыпала под уютное потрескивание полешек в печи. А когда она начала поправляться, бабушка стала учить её печь хлеб.

Если приходили родители, Оленька пряталась от них на печи, в её надёжных и тёплых объятиях. И никакие уговоры не могли заставить её спуститься вниз.

Но когда Оля окончательно выздоровела, отец сам снял её с печи. Сам одел. Взял крепко за руку и молча повёл домой.

...Маленькая девочка-старушка с потухшим взглядом, в новых валенках, мелкими шажками семенила за отцом, прислушиваясь к скрипу снега под его шагами. Она то и дело оглядывалась на любимый дом, крепко прижимая к груди завёрнутый в тёплое полотенце свежий, большой и вкусный каравай бабушкиного хлеба, стараясь согреть замёрзшее в белой пустыне сердце.