Разрушительница проклятий

КАЙЛ ИТОРР

РАЗРУШИТЕЛЬНИЦА ПРОКЛЯТИЙ

(Мир трех лун)

Очень многие из ваших песен и сказок сочинены не людьми.

[Пол Андерсон "Царица ветров и тьмы"]

– Никогда не любил историй о Красной Шапочке, – без тени улыбки сообщает кардинал Ришелье.

Могу лишь опустить веки и виновато развести руками, затянутыми в нитяное перчаточное кружево.

– Не моя вина, монсеньор. Не я их рассказывала.

– Нет, не вы. Вы всего лишь та барышня в красном шапероне, что доставляла некое послание в некий охотничий домик некоей пожилой даме и повстречала по пути волка-оборотня...

– Увы, – вновь развожу руками, – задание следовало выполнить. И смею заметить, оборотень был не самой... сложной частью.

– Отчего же? Насколько мне известно, ваш знаменитый головной убор скрывает вас от чужих взглядов – но соткали его, как поныне говорят в Люсоне, "на той стороне", и как раз от нечисти, а оборотень таковой является, защитить этот шаперон не может.

– Вы ошибаетесь, ваше преосвященство, – как бы невежливо сие ни звучало, промолчать не могу. – Да, в отличие от патрулей Морне, оборотень увидел меня, это правда. Но он увидел и мой шаперон. И подарок крестной – узнал. А это защита куда как надежная.

– Крестной, значит. – Длинные, аристократично тонкие пальцы собеседника перебирают бусины четок. Темное дерево, отполированное разве только многократными хозяйскими прикосновениями. – А в какой... церкви вас крестили, сударыня?

– Там, где родилась, разумеется. В Пеннотье, церквушка там одна на четыре окрестные деревеньки.

– Название мне незнакомо.

– Я бы удивилась, монсеньор, будь иначе. Глушь недалеко от испанских границ, полдня пути до крепости Каркассон.

– Ах вот как. Сплошь гугенотские края.

– Так и есть.

– И тем не менее, вы служите католической церкви.

– Никоим образом, ваше преосвященство, – традиционно виновато развожу руками. – Конечно, и вы, и отец Жозеф в некотором роде представляете церковь, но задания мои шли... по светской линии, если можно так выразиться. Вот по военной части они были, или по какой-либо иной, с уверенностью заявить не могу.

– Занятный у вас... взгляд на вещи. Спрошу иначе: многие... южане, и жители вашего края в том числе, поддержали мятеж гугенотов, вы же выбрали иную сторону. Почему?

– Лет двадцать назад в Англии как раз по обвинению в мятеже и государственной измене казнили некоего сэра Джона Харрингтона, так вот, он чуть ранее сказал замечательнейшую фразу – "Treason doth never prosper? What's the reason? for if it prosper, none dare call it treason", – ловлю сосредоточенный взгляд и извиняющимся тоном добавляю: – Простите, монсеньор, вам, вероятно, не было надобности изучать английский...

– Нет-нет, сударыня, ваш аргумент вполне понятен. Но порождает ряд других вопросов.

– Все, что знаю – готова пояснить.

– Вот и поясните. Деревенская девчонка из самой глуши земель Ок, с крестной "на той стороне", с манерами пусть провинциальной, но дворянки из приличной семьи, и образованием, какое в университете имеет не всякий профессор, не то что студент ваших лет, по собственному опыту знаю. Ваши заслуги несомненны, но вот сами вы – непонятны. И пояснить это непонятное – в ваших же интересах.

Что ж. Ни серый кардинал Франсуа Леклер дю Трамбле, которого чаще именуют отцом Жозефом, ни сам красный кардинал Арман Жан дю Плесси, с недавних пор герцог де Ришелье – не страдают избытком доверия. Даже к собственным людям.

Особенно к собственным людям.

Они точно знают: предают – только свои.

Не могу так же уверенно сказать, что мне сильно нужно их доверие. Но вот недоверие, выраженное столь открыто – не нужно точно.

Честно предупреждаю:

– Это долгая история, монсеньор.

– У нас есть весь вечер и, если нужно, вся ночь.

– И вы можете не поверить многому из того, что я расскажу, а доказательств у меня нет.

– Я достаточно хорошо разбираюсь в людях, чтобы знать, когда мне врут. Излагайте, сударыня.

– Хорошо. Прежде всего, родилась я в тысяча девятьсот шестьдесят втором году эры Христовой...

* * *

Отправилась, называется, на природу. Развеяться и отдохнуть от людей. Побродить по лесным тропинкам, выбрав не самые популярные туристические маршруты – Арденнский лес для этого достаточно просторен. Отыскать родник и искупаться в крошечном озерце. Вода чистая, сладкая, аж искрится...

А потом, когда я выбираюсь на берег, меня пробирает до костей ледяной волной.

Вода не холодная, нет. Она такая, какой ей и следует быть в двадцатых числах июня.

Только вот озерцо – совсем не такое крошечное. И небо над ним не золотисто-розовое от лучей предзакатного солнца, а в темно-фиолетовых тонах глубоких вечерних сумерек. И в этом небе медленно плывет крупная бледно-серебряная луна, и восходит еще одна луна, чуть поменьше, красно-розовая. И в озеро со скалы в три человечьих роста льется небольшой водопад, и под завесой этого водопада полощет длинные светлые волосы голая, а какая же еще, купальщица...

Она чувствует мой взгляд, поворачивается, удивленно смотрит на меня.

У меня же и вовсе челюсть отвисает, когда она, забыв о купании и не обращая внимания на собственную наготу, в несколько вздохов оказывается рядом. То ли озеро в нужных местах много мельче, нежели мне запомнилось, то ли она пробежала по поверхности воды, не обращая внимания на мелочи вроде земной гравитации... в любом случае, вот она была там – а теперь здесь, рядом, и теперь, несмотря на закатный полумрак, вполне видно, что к человеческому роду ее можно отнести только по Платону. Двуногая и без перьев, ну да. Сколько ей лет? Точно не шестнадцать, хотя у меня такой воздушно-стройной фигурки и в те беззаботные дни не было, но не видать и никаких возрастных морщинок, присущих более зрелым женщинам; и конечно, нет и следа косметики, если и была – смыло в озерных водах. Назвать ее "красивой" – все равно, что окрестить "церквушкой" Нотр-Дам, а еще ее глаза, как у кошки, чуть светятся в сумерках, и волны мокрых светло-русых волос раздвигают не очень большие, но явственно острые ушки.

– Давно такого не случалось, – в серебристом голосе ее слышен странный акцент. – В тебе нет родства, нет силы, нет желания сюда попасть, и все-таки ты здесь.

– Знать бы еще, где это – здесь, – отстраненно говорю я, потому как не стоять же молчаливым обледенелым столбом.

– Нетрудно сказать, – уголками губ улыбается она.

И этих двух слов достаточно.

Мне – достаточно.

Очень уж часто именно этот оборот употреблялся в легендах и сказаниях, по большей части – кельтских, но не только. От лица тех, кто претендовал на знание и понимание "той стороны". От лица тех, кто жил – там. В волшебной стране Кухулина и Томаса Рифмача, феи Мелюзины и нибелунгов, короля Оберона и иных... славных соседей, как иносказательно их зовут, когда не хотят оскорбить – чего не захочется ни одному разумному человеку.

Прочтя в моем взгляде понимание, она улыбается еще шире – и по-прежнему не разжимая губ, – и кивает.

– Умница. Тогда ты знаешь и другое.

– То, что обратно просто так не вернуться?

– Вернуться-то как раз мелочи. Главное – что просто так здесь не бывает вообще ничего.

– Так и у нас, там, тоже вроде бы.

– В краях одной луны действует определенный... завет. Или, если угодно, договор. О невмешательстве. Поэтому у вас, там, с тех пор многое бывает именно что просто так.

Над этим всем я еще подумаю, а сейчас... а сейчас меня подхватывает все та же ледяная волна.

– Раз у вас, здесь, ничего не бывает просто так, и я вынырнула именно в этом озере не своей силой и желанием и не по праву родства – выходит, что именно к тебе меня и притянуло. То есть я нужна тебе.

– Занятное наблюдение, – чуть склоняет она голову. – И для чего же ты мне нужна?

– Нетрудно сказать, – возвращаю ее слова – и ее улыбку. – Я, как ты говоришь, из краев одной луны. Где для вас, как ты говоришь, действует договор о невмешательстве. Поэтому, чтобы вмешаться в происходящее там, у нас – тебе нужен кто-то вроде меня.

Молчание. Легкий смешок.

– Надо же. Умница. Все расставила по местам, и расставила правильно. Может, скажешь еще, во что именно я хочу вмешаться?

– Раз этого хочешь ты, значит, тебе и говорить. Если скажу я, это будет моим желанием, а ты как-то мало похожа на подвластного мне джинна, чтобы такие желания исполнять.

Она снова смеется.

– И здесь твоя правда. Случалось, кое-какие желания я в краях одной луны выполняла, но то было даром и наградой, а не потому, что кто-то мне приказывал... Знаешь, обычно за то, чтобы держать испытание, которое определит, достоин ли претендент идти ко мне на службу и в обучение, устраивали целые баталии; а ты это испытание уже прошла.

Молча изображаю реверанс. Знаю, неуклюжий. Читать всякое по этикету – читала, а с танцами и прочей гимнастикой как с детства не задалось, так и потом все, почитай, никак.

– Да, обучение тебе точно нужно, – улыбается она.

– Я согласна, наставница.

– И никаких условий с твоей стороны?

– Если бы я и знала, какие ставить условия – теперь поздно, – пожимаю плечами. – Я все равно уже здесь, и что со мной будет дальше, так и так зависит в первую очередь от тебя.

– И снова же – не поспоришь, – соглашается она. – Действительно, за тебя сейчас под тремя лунами держать ответ только я и могу. Что ж, пока не выучишься здешним... порядкам – будешь со мной и при мне, Умница. О службе поговорим потом.

* * *

Кардинал вновь перебирает четки, вырезанные из сердцевины бука.

– Своеобразное у вас вышло знакомство со... "славной соседкой на той стороне". Не скажу, что услышал что-то совсем новое, но удовлетворите уж мое любопытство, почему свою... наставницу вы называете крестной?

– Тому три причины, монсеньор, – мечтательно улыбаюсь я. – Я ее узнала, это первое. Не в лицо, не по имени – имени своего наставница мне не открывала, оно-де тебе и не нужно, – но по одной... истории, в которой она некогда принимала участие. Очень мне в детстве нравилась постановка о Сандрильоне, особенно музыка... и да, когда я спросила наставницу напрямик, она подтвердила, мол, было такое, хотя и не совсем так, как потом рассказывали.

– Сандрильона? – имя собеседнику явно незнакомо.

– Всемирно известной эта история станет лет через пятьдесят, если не ошибаюсь. Ее автор то ли еще не родился, то ли пока совсем ребенок, не помню. Сюжет обычный, о девушке, которую с детства третировали и унижали сводные сестры и мачеха, но она в итоге вопреки всему вышла замуж за принца. И естественно, там фигурирует крестная фея, которая помогала героине-Сандрильоне...

– Цеццолла, – фыркнув, припечатывает кардинал. – Неаполитанскую сказочку эту как-то слышал, вряд ли такая пошлятина заслуживает всемирной известности.

– Правда? Вот не знала. Ну, значит, известность придет к ее облагороженному французскому пересказу. В литературе подобное случается.

– Это верно. Хорошо, первая причина понятна.

– Она и правда приняла меня из купели, это второе. Не в церкви Пеннотье, конечно, где меня крестили как положено; но, в некотором роде, действительно сразу после рождения. Ведь когда я неведомыми путями перенеслась из арденнского озерца в то, другое, "на той стороне" – я родилась заново.

– Хм... Не согласен с вашим выводом, но готов принять и его.

– И наконец, ей очень, очень не нравится это прозвище. Она ничего не имеет против моего нательного креста, не боится святой воды и серебра, а любые экзорцизмы ее разве только вгоняют в скуку. Просто не нравится. Ну и как тут устоять?

Улыбка красного кардинала, детски-ехидная, отображает мою собственную.

– Действительно. Никак.

* * *

Проклятые луной, говорят народные предания.

Они не ошибаются.

Сложное воздействие, что обращает разумное и договороспособное существо в бешеную кровожадную тварь, действительно имеет отношение к луне. И завязано это воздействие как раз на тот самый завет-договор, о котором под тремя лунами знают все, а у нас, как выражаются, в мире одной луны, благополучно позабыли. Поэтому именно уроженцы нашего мира под такое проклятье всегда и попадают, ведь незнание законов не освобождает от ответственности – и впервые сказано это было совершенно не по поводу юридических казусов.

Насколько дело связано с древнейшими воинскими культами-традициями, что встречаются в разных уголках мира одной луны и восходят, по уверениям экспертов, еще к каменному веку – принимаешь-де в себя "дух зверя", после чего рвешь на тряпочки любых противников, которым такого счастья не перепало? Наставница подобным вопросам лишь ухмылялась, мол, эксперты эти отродясь живьем не видели ни каменного века, ни тех самых воинов – настоящих, а не тех, кого вместо того, чтобы сражаться как следует, обучили выть-рычать-мяукать на потеху себе и публике.

А еще, добавляла она без всякой улыбки, человек – сам по себе тварь поопаснее любого зверя. И здесь с наставницей сложно не согласиться.

Но сейчас речь именно о лунном проклятии. Получают его при разных обстоятельствах, верно, только почти всегда обстоятельства эти связаны как раз таки с неправильным взаимодействием с миром трех лун. С нарушением тех самых законов, которые никем и никогда не были записаны. Не в грамотности дело, тут славные соседи многих наших академиков поучить способны. Иные во время оно и учили, а возможно, кое-кто занимается этим до сих пор.

Просто нельзя записать, зафиксировать в четком и неизменном виде – то, что неизменным не является, потому что неизменным не является ни мир одной луны, ни мир под тремя лунами, ни их зыбкая и переменчивая граница. Сколько всяких непростых правил упомянуто в легендах о "той стороне" касаемо общения с ее обитателями? Смею заверить, на этой самой "той стороне" правил общения с уроженцами края одной луны как бы не больше. И все равно при всякой встрече, даже зная все эти правила назубок, даже когда сама встреча не предполагает ничего большего – разумные, мудрые и многоопытные представители обоих миров стараются вести себя крайне осторожно.

И нет, лунное проклятие – не единственное такое.

И не худшее, наставница описала несколько других... вариантов. Даже вспоминать не хочется, а забывать мне, Умнице, не хочется тем паче.

И да, всякое проклятие можно снять, здесь народные предания также не ошибаются. Лунное – не исключение.

Бывает и так, что убить – проще. Не спорю. Но имей наставница привычку выбирать то, что проще, а не то, что нужно – мир под тремя лунами, да и наш тоже, был бы совсем другим. Так что и мне – не следует поддаваться искусу простых неправильных решений.

Пару поколений назад решить вопрос было бы просто.

Пару поколений назад владетелем здешних земель и носителем графского титула был, ох уж эти сложные кунштюки с вассалитетом и прерыванием линий наследования, сам король Арагона, Хайме Завоеватель. Вряд ли он сам хоть раз навещал этот замок в лесной глуши, более того – вряд ли он вообще помнил, не прибегая к помощи герольдмейстера, что среди его владений в землях Ок, унаследованных от отца трофеев войны с неистовым Монфором, числится и вот это вот небольшое графство. В сравнении с богатой Тулузой, старинным Марселем и буйным Провансом – тихое захолустье. Зато и проблем от здешних обитателей выходило куда меньше.

Пару поколений назад хозяином замка Жеводан был человек короля Арагона, который просто исполнял свои обязанности, как умел. Именем короля собирал налоги, отправлял законы, старался, чтобы вековая взаимная нелюбовь местных баронов-вассалов не переросла в большую усобицу. Графскую корону не носил, "по доверенности" это не делают, зато, будучи ветераном мавританских кампаний, вполне успешно командовал парой дюжин таких же опытных ратников и полусотней охочих парней из местных. Хватало приструнить любого здешнего землевладельца из слишком норовистых и оборонить коронное владение от всякого желающего поживиться чужим добром. Тогда – здесь был порядок, уверяли старики, что помнили еще те благословенные времена.

Увы, кунштюки большой политики привели к тому, что пару поколений назад графство Жеводан, как и несколько других территорий, перешло из-под арагонского скипетра под французский, став частью коронного домена уже у руа де Франс. То, что король Луи, тогда еще не прозванный Святым, больше интересовался организацией крестового похода, нежели здешними делами, как раз для обитателей графства было неплохо, свои вопросы лучше уж решать принятыми обычаями и самостоятельно, а не по указанию большого коронованного начальства. Это оно вводит для всех территорий единый закон – основанный, разумеется, на уложениях земель Уи – и зовет "прогрессом". Для людей вне земель Уи цена этого прогресса может оказаться чрезмерной, и тогда поднимается смута.

При прапрадедах схожее дело на землях Ок переросло в полномасштабное восстание, которое не удалось задушить даже неистовому Монфору – да, против него бессильны оказались болезни и яды, равно как обычные мечи, копья и стрелы, но... удара мраморного ядра из тулузского камнемета не выдержал и он. В здешнем захолустье бурление смуты, к счастью, вышло не столь серьезным, но все же по округе бродило несколько серьезных банд, и одна из них – а может, сразу две или три, совместными усилиями, – захватили городок и разграбили базилику Сен-Жюльена.

Пару поколений, случись такое непотребство, командир графского гарнизона вывел бы в поле летучий отряд и послал окрестным баронам весточку "присоединяйтесь к развлечению", затем втоптав нечестивцев в кровавую грязь, а выживших – развесив на окрестных деревьях. Что ж, нынешний сенешаль Жеводана примерно это и сделал, несмотря на то, что под его рукой не матерые ратники с опытом серьезных войн, а всего лишь бывшие его подчиненные из городской стражи, и сам он, хоть и носит рыцарское звание – не отставной ветеран мавританских кампаний, а просто снят с прежнего поста за казнокрадство, но успел поделиться с кем надо, поэтому получил новую должность в далекой южной глуши. Он и его люди здесь чужие, до короля далеко, однако местные, не испытывая пиетета перед большой властью земель Уи, сейчас предпочли поддержать именно сенешаля, а не разбойников. Поэтому нечестивцев успешно выследили, благополучно окружили и задавили по всем правилам куртуазного Бертрана де Борна.

И вот сейчас в замке Жеводан празднуют победу. За высоким столом – сам сенешаль, его казначей, а также соседи – барон и второй сын другого барона. А еще странствующий миннезингер, брат-ризничий из Сен-Жюльена и паломник-пилигрим, который ходил поклониться святыням в землях Си, а ныне возвращается домой. Все, кроме пилигрима, участвовали в славной битве, даже ризничий – сам мечом не махал, конечно, но без его помощи не удалось бы опознать в трофеях все, что прежде было достоянием базилики.

Вот насчет одного из ларцов споры и возникли. Квадратная шкатулка резного кедра примерно пол-локтя в ширину, довольно тяжелая, все стыки залиты свинцом. Печать на замкнутой крышке никому не знакома, но митра в намете вместо шлема свидетельствует, что принадлежала она какому-то епископу.

Общий вид у ларца именно такой, какой полагается ковчежцу из реликвария, в таких хранят мощи святых. Печать епископа также подразумевает, что ларец в Сен-Жюльене хранился не случайно. Однако для ковчежца конкретно этот – или слишком мал, или слишком тяжел. Непонятно.

Сосед-барон после очередного глотка граппы сообщает, что его дед был участником Четвертого крестового, и после того, как на его глазах из храмов Константинополя вынесли двадцатую голову Иоанна Крестителя, в святость всех реликвий верил не так чтобы очень. О, Господь велик и Ему под силу, несомненно, наделить святостью хоть двадцать, хоть сто двадцать отрубленных голов, дабы не было споров, которая из них настоящая, и все же что-то здесь явно не так...

С такими разговорами да под крепкую выпивку в итоге решают ларец вскрыть и посмотреть содержимое. Брат-ризничий против, паломник тоже сиплым и тонким голосом возражает, мол, не стоит, а миннезингер во время спора уже посапывает на скамейке, побежденный Бахусом. Но они в меньшинстве.

Так что с помощью ножа и топорика, прорезав слои свинца, крышку открывают.

Факела на стенах и восковые свечи в двух поставцах – плохая замена дневному свету, но кое-что позволяют увидеть и они.

Сверток, большой и рыхлый, во весь ларец. Достают – тяжелый, – нетерпеливо разворачивают ткань, винно-красного цвета сукно с бледным геральдическим зверем, скорее всего, когда-то это носили гербовым налатником. И на стол, непристойно высвобожденный из суконной обертки своей, каменно-гулко выкатывается черный шар.

Сквозь запахи жареного мяса, копченых угрей и сдобренного пряностями вина горячей медью пробивается вонь запекшейся крови.

* * *

– Я понял, что под личиной паломника из Италии были именно вы, – отмечает кардинал. – И сумели защититься от проклятия благодаря науке вашей крестной, а все остальные стали оборотнями?

– Я сумела защититься благодаря науке крестной, – киваю, отпив глоток разведенного бургундского. – Но не от проклятия. Вернее... проклятьем всех их одарила я сама. Не успела в тот миг придумать иного способа, как прикрыть и остальных.

– Лучше приемлемое решение сразу, чем идеальное потом.

– Крестная тоже так сказала. Потом. С лунным проклятьем – плохо, но живут, а если знать как, его и снять можно. Потом. С тем, что выпустили из ларца... Крестная справилась бы. Я – если бы имела время и возможность загодя это изучить, что-нибудь тоже придумала бы, наверное, а вот так вот сходу...

– Мне спросить, что же лежало в ларце? Все-таки канцелярия епископа на что попало печать не ставит. Даже в тех краях и в те давние времена, когда порядка было поменьше... Или вам об этом не дозволено сообщать, как бишь там, "ни знаком, ни словом, ни взглядом"?

– Нет, я не приносила обета о неразглашении. Просто... монсеньор, для вас это лишь исторический казус, а я столкнулась лично и очень не хочу вспоминать.

– Ох, сударыня, – чуть морщится кардинал, – знали бы вы, сколько исторических казусов и их последствий я за свою жизнь имел неудовольствие вспомнить... тем более, вы уже открыли достаточно много, чтобы останавливаться на сказанном.

– Ваша правда, монсеньор. Тогда кратко: на красном гербовом налатнике серебром был вышит двухвостый лев.

– Монфор, – без тени сомнения, даром что дом этот пресекся триста лет назад; пресекся, но не забыт. – И наверняка принадлежала накидка тому самому, Симону-старшему, командиру крестового похода против альбигойцев, а значит, камень...

– Значит.

– О Симоне де Монфоре и врагами его, и соратниками говорено немало, однако демоном он точно не был. Обычного оружия против таких людей вполне достаточно.

– Так ведь и у Лонгина было самое обычное копье.

Ришелье вздрагивает.

– Сударыня, это уже богохульство.

– Простите, монсеньор. Богом я Монфора не называла и называть не собираюсь, демоном он, как вы сами сказали, не был, и святым не был тоже. Но камень, обагренный его кровью, стал... тем, к чему не должны прикасаться человеческие руки и взгляды. Во всяком случае, без должной защиты.

– Ясно. Вернее, не ясно, однако пока я верю вам. И где же этот камень сейчас?

– Полагаю, он не "где", а "когда".

– Поясните.

– Вас не удивило, что историю я начала с замка Жеводан в конце правления Луи Святого?

– Ну, если учесть, что родились вы, по вашим же словам, почти через три с половиной столетия от нынешнего дня... я так понимаю, в мире под тремя лунами время течет не как здесь?

– Там все сложно не только со временем, монсеньор. Можете считать, что так. Есть особые... способы перемещения, под тремя лунами их называют "туманными тропами". Мысленно настраиваешься на то, что нужно, идешь сквозь туман – и приходишь. Просто иногда получается, что это самое "то, что нужно" может находиться не только "где-то", но и "когда-то". Вот и выяснилось, что сперва мне было нужно именно в Жеводан весной тысяча двести шестьдесят восьмого года. Потом я вернулась к наставнице, мы обсудили план действий, и я начала по одному отлавливать тех, кого сама же превратила в оборотней, исправляя то, что натворила. С четырьмя уже разобралась – одного пришлось убить, трое от проклятья избавлены и вернулись к обычной жизни.

– Осталось, значит, двое? Или, с учетом солдат в зале, больше?

– Миннезингер тогда не пострадал, а солдатам повезло оказаться вне... зоны воздействия. Остался только один, бывший сенешаль. И камень должен быть где-то с ним.

– И вы отправитесь за ним.

– Да. Гарантировать не могу, но почти уверена: дело опять будет в Жеводане, в восемнадцатом столетии. В тысяча семьсот шестидесятых годах, сейчас точнее не вспомню, да и не имеет это особого значения, в тех краях появился некий Жеводанский зверь, чудовищный волк-людоед, которого пришлось убивать чуть ли не армией егерей.

– В оборотнях вы разбираетесь лучше меня.

Не только в оборотнях, однако говорить об этом будет... самое малое, невежливо. Потому как вопросов, практических и теоретических, в которых первый министр Франции разбирается лучше меня – много больше. А наставница все-таки не зря окрестила меня Умницей.

* * *

Подаренного крестной шаперона-невидимки нет, волосы стянуты простым шнурком.

Вместо скромной корзинки на сгибе локтя у меня за плечами более практичный драгунский ранец. Двойной слой хорошо промасленной кожи, по уверениям местных солдат, может выдержать удар сабли или пики, а если повезет, остановит и мушкетную пулю. На себе не проверяла и не намерена. Важнее то, что в корзинке мне бы этот груз далеко не утащить, в ранце – другое дело, так часами могу идти даже я. А меня никак не спутать с дюжей пейзанкой, привыкшей к ежедневному тяжкому труду. Конечно, у наставницы стати еще менее впечатляющие, ну так она из славных соседей, а я просто ее ученица, рожденная под одной луной.

Шаперон – в ранце.

Я не настолько доверяю своим умениям, чтобы брать ЭТО – голыми руками. А сотканная в краях трех лун ткань кажется мне надежнее обычных тряпок-прихваток, и даже кожаных рукавиц.

Наставница не знала, почему мои... цели так расшвыряло во времени. Я тоже не знаю. Но не удивлена. Силы этого камня хватило бы и на большее, вот только управлять такой силой... нет, я не готова.

Скажу даже больше: я не готова даже выложить перед наставницей этот камень, похвастав добычей и попросив совета. Я верю наставнице, искушение подобной силой для нее будет не первым и не сто первым, с ее-то опытом. Не в том сложность.

А в том, что добыча-то – моя.

Значит, моя и ответственность.

Так-то, конечно, попросить совета не стыдно, тем паче – у наставницы. Но это будет перекладыванием ответственности. Снова-таки, наставнице, как всякому представителю учительского сословия, не привыкать, по себе-прошлой знаю, это дело что под тремя лунами, что в краях одной луны одинаково.

Дело не в наставнице.

Дело во мне.

Я все это начала, значит, мне и завершать. А что самой опасной частью задачи в итоге оказались не оборотни, так какая разница.

Я не готова управлять силой камня и совершенно не готова вверять эту силу кому-то еще. Слишком опасно. Прятать "до лучших времен" – не выход, скрытый в монастырских реликвариях ларец-ковчежец с епископскими печатями не сумел противостоять пьяному любопытству, и ни один схрон, рукотворный он или природный, также не даст действительно надежной защиты. А значит, камень нужно уничтожить.

Большой привет кольцу всевластия.

С сотворенным гением Профессора артефактом все понятно, в том числе потому, что из текста известна вся его история, а знатоки европейской литературы и мифологии могут точно ткнуть в каждый первоисточник этого образа. С добытым мною камнем такой ясности и близко нет.

Я не знаю, откуда взялась эта сила.

Я не знаю, откуда в осажденной Тулузе взялся этот камень, и был ли он таким – до того, как забрал жизнь Симона де Монфора. Так-то могла бы прогуляться и посмотреть, вовсе необязательно самой соваться в пекло рукопашных схваток, есть способы наблюдения издалека. Наставница, та и не сходя с места может заглядывать куда и когда ей удобно; я так не умею, но пройти туманными тропами в нужное время – могу.

Честно скажу: боюсь.

Не пройти, нет. А именно посмотреть.

Есть то, к чему человеческие руки и взгляды прикасаться не должны.

Невезучему сенешалю, например, даже вся защита лунного проклятья не помогла. Камень отворил новую тропу сквозь время, в какие-то совсем уже доисторические времена, судя по выпрыгнувшей с той стороны твари. Похоже, именно ее и назовут "Жеводанским зверем", в отчетах современников фигурирует очень крупный волк, но в их же описаниях и рисунках – нечто, скорее смахивающее на гиену. Я таких смутно помню по альбомам с реконструкциями всякой палеонтологической живности, в детстве любила разглядывать. То ли амфицион, то ли гиенодонт... в общем, банального волка-оборотня никакая повышенная регенерация не спасла. Загрызли на месте.

Впрочем, с Жеводанским зверем моя помощь ни к чему. Тварь хищная и сильная, но сталь и пуля сильнее. Ничего сверхъестественного в ней нет, жители краев одной луны справятся сами.

Сверхъестественное в смысле камень – забрала я, упаковала в ранец, и вот сейчас, встав на туманные тропы, несу туда, куда нужно. А нужно мне к Ородруину, иначе говоря – к действующему вулкану, достаточно активному и могучему, чтобы в его жерле расплавилось любое... непотребство. Везувий и Этна мне в этом плане доверия не внушают, даже Кракатау и Санторин кажутся слабоватыми. Вот Флегры или Тоба – вариант хороший.

Нужный мне Ородруин, чем бы он ни был, смутным массивом уже чернеет сквозь туман.

И тут мою тропу пересекает другая.

В мире трех лун "пересечь дорогу", иначе говоря, грязными лапами влезть в чужую операцию – сродни открытому объявлению войны. Потому как на туманных тропах нет ничего вещественного, случайно там пересечься невозможно в принципе, когда двое идут из разных мест к одной цели – они встретятся только прямо у цели, и неважно, находится цель под тремя лунами или под одной. А пересекаются прямо на туманной тропе именно те, кто хочет ее пересечь. Я, кстати сказать, так не умею.

И по воле славного соседа, который пересек мою тропу, нас обоих выводит из тумана в вещный мир. Взгляд в небо, просто проверить, по какую именно сторону нас вывело, ничего не проясняет: на небосводе не видно ни трех лун, ни одной, лишь густая серая хмарь. А еще воняет серой и пеплом.

Противник – врагом пока не назову, но противником безусловно, – не скрывается. Рослый и мощный, повыше и заметно массивнее и наставницы, и меня, в черной хламиде непонятного кроя, чуть раскосые глаза на эбенового отлива физиономии сверкают двумя звездчатыми сапфирами, а волосы пламенеют неожиданной рыжиной. И само присутствие его физически подавляет.

Неподготовленного человека.

Пусть я не ровня наставнице и подобным ей славным соседям из мира трех лун, но определенную подготовку прошла, а потому, стряхнув ранец наземь, сплетаю пальцы в замок.

– Верни мое, – требует он.

– У тебя я ничего не отбирала, – ледяная решимость и уверенность в своей правоте. Иначе с такими нельзя.

– Ты нашла.

– Мало ли что я нашла. Объясняй, что ты потерял. Подробнее.

Гортанный рык.

– Свою кровь я учую везде и всегда, куда еще подробнее?

Та-ак. Если "своя кровь" – это я... Хьюстон, у нас проблемы.

– То есть тебе не камень нужен?

– Камень? Да провались он в бездну вместе с теми идиотами из Толоссы! Одна капля, и ядро катапульты само нашло бы цель, так нет, Монфор их настолько напугал, что они всю чашу выплеснули! А дальше и Толоссу, и Каркассу, и Монсекуру оборонять было уже нечем...

Ох. А я-то копье Лонгина помянула красного словца для. Кто ж знал...

Что за чаша хранилась в закромах у верхушки альбигойцев, в легендах описано. И чья в той чаше некогда была кровь, тоже.

Нет, этот славный соседушка никак не может быть... Им.

А вот что та самая чаша вместе с иными альбигойскими трофеями тихой сапой ушла к рыцарям храма – о таком да, поговаривали. И в поклонении кому – потом – этих самых рыцарей обвиняли, когда Филипп Красивый разгонял орден храма, – это я тоже помню.

– Бафомет.

Новый гортанный рык.

– Это имя не мое.

– Конечно, – соглашаюсь, – ты, как и подобает славному соседу, должен прозываться то ли Черным, то ли Пламенным. – Собеседник вздрагивает, примерно как наставница при обращении "крестная". – Но в свое время в краях одной луны тебя знали именно как Бафомета, я права?

– Пустой разговор. Верни мое.

– Вернула бы, только как разделить твое и тот самый камень? – Особые свойства которому, уже понятно, придала кровь отнюдь не Симона де Монфора.

– Выкладывай. Разделим.

Открываю ранец и осторожно разворачиваю красную ткань.

В руках у Черного неведомо откуда возникает... скрипка. Нет, не совсем скрипка, форма чуть другая, кажется, это зовется "виела", но врать не стану, в старинных музыкальных инструментах не разбираюсь. Сама в руках только обычную гитару-шестиструнку держать умею, и в этом деле ни разу не мастер. Смычок взлетает, подобный клинку перед разящим ударом, касается струн, исторгая протяжный плач, и еще раз, и еще, и шар черного камня на красном шелке шаперона словно выцветает.

Музыкальное волшебство славного соседа забирает из камня то, что он зовет "своей кровью". Как – неясно, да и неважно.

Важно другое: я по-прежнему ощущаю в камне ту самую силу, из-за которой сочла правильным его уничтожить. Что ж, задачей и было – разделить, а не сделать мою работу за меня.

Музыки больше нет, виелы – тоже. Нет и Черного, в смысле славный сосед есть, стоит все там же, но теперь именовать его правильнее будет именно что Пламенным. Рыжая грива волос переливается языками костра, под черной кожей ощущается уютный жар очага.

– Благодарю, Умница, – голос все такой же низкий и гортанный, однако рычащих ноток в нем больше нет. Откуда он знает мое имя? очевидно, оттуда же, откуда его имя узнала я. Увидел. В мире трех лун это полезное умение, и обучиться ему – можно. – С меня причитается. Привет наставнице.

Делает шаг вбок-вперед-вверх и пропадает в клубах тумана.

Прячу камень обратно в кожаный ранец, вновь открываю туманную тропу и преодолеваю оставшиеся до цели шаги. Их немного. Смотрю с опасного и неудобного ракурса в огненную бездну вулканического жерла, жар сушит кожу и опаляет брови, мысленно уверяюсь – да, здесь будет все как надо, – и, раскачав ранец неудобным маятником, швыряю его в бурлящую магму, после чего сразу скрываюсь в тумане, зная, что Ородруин ответит на приношение бурным всплеском-взрывом.

* * *

Крестная встречает меня теплой улыбкой.

– Отчета не нужно. Видела, – кивает на водопад, вернее, на клубы водяной взвеси над ним. Она любит, сидя на толстой ветви приозерной ивы, медитировать на эту взвесь, заодно проявляя в ней то, что желает проявить. Воли и умений на это наставнице хватает с верхом. – Держи, – вручает мне костяную коробочку; открываю, внутри густая бесцветная мазь. Ясно, это для "приведи себя в порядок после вулкана". И то, лишним не будет.

Завершаю косметические процедуры и устраиваюсь у подножья ивы на выступающих корнях, прикрыв глаза. Мне привычнее медитировать не на сам водопад, а на его близкое размеренное журчание.

Из общего потока выделяются шесть отдельных струй. Мысленно подкручиваю колки, настраивая тональность и тембр, левой рукой организую струи-струны вдоль длинного грифа, правой устраиваю на колене гулкий гитарный изгиб – и, так же мысленно материализовав в пальцах правой руки серебряный кругляш шестиливрового экю, такой же, каким будет вместо пули убит Жеводанский зверь, провожу монетой-плектром снизу вверх, взяв левой рукой пробный аккорд. Да, примерно так Черный-Пламенный и делал со своей виелой. Когда хватает силы и желания, настоящий инструмент с собой носить уже незачем.

Я не выбираю, что играть; музыка журчит сама, падая со струй-струн каплями беспечной и обманчивой ртути.

Ах, если бы время в бутылку

Вином благородным разлить -

Тогда мы с тобой до скончания дней

Могли бы его вместе пить.

Тянулись бы медом стоячим

С тобой проведенные дни,

И ткань воплощенных желаний была бы

Волшебней и краше, чем сны.

Увы – ни бутылки, ни бочки не хватит,

чтоб чаяний время отмерить.

Чтоб сделать, что должно, чтоб сделать, что можно,

чтоб жить – а не грезить и верить...

К О Н Е Ц

Примечание: на авторство хита Джима Кроче (1943-1973) ни разу не претендую, просто поиграл с переводом (К.И.).