Разряды

Остались последние несколько метров ненавистного коридора на самом последнем этаже. Только шли эти этажи не вверх, а вниз. Выбора ему никто не предоставил. Только так. Только жёсткий каменный пол, гулкое эхо шагов гвардейцев за его спиной и последние удары сердца…

* * *

Сегодня его шестой день рождения, но всё вокруг казалось каким-то бесцветным. Мать плакала и причитала с самого утра, отец молча накрыл на стол. Да, там стояли все любимые блюда, но настроение родителей передалось ему, и ел он без удовольствия. А ещё ему ничего не подарили.

Потом в дверь постучали. Два имперских гвардейца молча стояли и ждали, когда он и родители выйдут.

Они пришли на центральную площадь, где перед зданием Совета Империи собрались другие родители с детьми его возраста. Он задрал голову. Небо — потрясающе голубое, почти синее. А солнце заливало всю площадь теплом и ярким светом.

Там он впервые увидел её — маленькую рыжую девчонку, крепко держащую мамину руку. Она, прищурившись, смотрела на закрытые двери здания. Губы плотно сжаты и даже побелели. Волосы девочки горели на солнце и искрились, будто маленький пожар.

«Она похожа на лисёнка» — решил он.

Двери распахнулись, и все прошли внутрь под пристальным взглядом троих Отцов-основателей, взирающих с огромных портретов на стене просторного холла без окон, но с тысячью лампочек холодного дневного света.

Женщина в строгом чёрном костюме с белой повязкой на рукаве, сообщавшей всем, что она член Совета, приветствовала их с улыбкой. Улыбка не дотягивалась до её холодных глаз, увеличенных стёклами очков. Когда улыбалась мама, у неё прежде всего улыбались глаза.

— Приветствую вас, граждане Шестого города. Сегодня великий день для всех нас, а особенно для маленьких именинников! Среди них мы найдём тех самых, одарённых природой детей. Они будут служить нашей великой Империи! Они встанут плечом к плечу с нашими Отцами-основателями на защиту Империи от коварных врагов, старающихся пробить наши магические щиты и лишить нас спокойной, размеренной жизни!

Её голос, разносившийся по всему холлу из динамиков громкоговорителей, казался торжественным. Но сама она походила на механическую куклу с заранее записанной на пластинку фонограммой. Люди вокруг стояли, не поднимая голов, и как будто чего-то боялись. Как только речь закончилась, женщина тут же стала серьёзной, а взгляд — ещё холоднее.

Они сидели в коридоре перед кабинетом, где принималось решение о пригодности. Из него уже вышли три семьи, сияя от счастья. Он видел, с какой завистью глядела на них мать.

Потом, когда перед ними оставались только две семьи, одна из которых — семья рыжей девочки, из-за закрытой двери раздались рыдания и громкий голос мужчины. Он что-то кричал. Послышался стук, будто кинули какой-то тяжёлый предмет, и два выстрела — коротких и звонких в тишине странного здания без окон.

Двери открылись, и на носилках вынесли два чёрных мешка. За ними пара гвардейцев в форме императорских войск вели щуплого мальчика в очках. Он упирался, но сильные руки буквально тащили его волоком.

Рыжая девочка вновь сжала губы, вздёрнула подбородок и пошла к двери. Мать последовала за ней. Перед тем как открыть дверь, она обернулась на него, в страхе прижавшегося к отцу, подбадривающе улыбнулась и подмигнула. От этого страх не ушёл, но получилось отпустить руку отца и сесть прямо.

У неё, как и у него, обнаружили то, что так необходимо Империи — Дар. Когда он в кабинете положил руки на специальную доску, человек, сидящий за машиной, присвистнул и удивлённо сказал:

— Сто двадцать два заряда!

Тогда он ещё не понимал, что это означало. Ему не дали попрощаться с родителями, и, как оказалось, с солнечным светом. Но рыжая девочка была с ним…

* * *

Люминесцентные лампы противно жужжали. Каждая из них находилась на значительном расстоянии друг от друга. Его путь то погружался во тьму, то снова заливался мёртвым белым светом, уродуя шершавый камень на полу и стенах. Впереди уже виднелась дверь — старая, ржавая и непропорционально большая для такого узкого коридора…

* * *

Они старались держаться вместе все эти три года. Расставались только ночью и когда одного из них забирали в Комнату. Сначала с ними был тот мальчик в очках. Но через год он сильно заболел — его кожа покрылась гноящимися болячками, и от него плохо пахло. А потом его просто не привезли обратно. Как и многих других.

В небольшом холле напротив лифта стоял потёртый кожаный диван. Сидеть на нём было неудобно, но каждый раз, когда его Лисёнка забирали в Комнату, именно здесь был его ожидательный пункт. Ему повезло узнать количество своих зарядов из-за удивлённого возгласа Тестировщика. Он вычитал их из известной ему суммы после каждого посещения Комнаты, а возили его туда чаще других. Сейчас у него оставалось чуть больше пятидесяти. Но все остальные пребывали в неведении. Никто не знал, когда наступит финал. И она тоже не знала. Пока…

Кабина лифта с грохотом остановилась на этаже. Створки разъехались в сторону, и первое, что он увидел, — копна рыжих волос на подушке. Ну точно лиса! Гвардейцы вывезли каталку, и он поплёлся следом.

В руках он крутил яблоко. Зная, как хочется есть после Разрядки, он спрятал его за ужином. Гвардейцы оставили её в пустой специальной палате, предназначенной для тех, кто побывал в Комнате.

Он аккуратно притворил за собой дверь. Странно, но за ними никто никогда не следил. Как только заканчивался рабочий день, все помещения пустели. Да и зачем следить, если бежать некуда.

Он тронул её за руку, свисающую с края кровати. На ней он заметил такие же болячки, как и у мальчика. Через катетер вводилась какая-то прозрачная жидкость, заменяющая еду и помогающая восстановиться. Но настоящее яблоко точно лучше этой дряни.

— Получилось? — шёпотом спросил он.

Она открыла глаза, и на подушку потекла слезинка.

— Да, — ответила она и отвернулась.

Он протянул руку к её рту, и она выплюнула металлическую пластинку, которую он с таким трудом достал на Запретном этаже. Эта штуковина блокировала наркоз. Он аккуратно погладил её по голове и положил в её ладонь красное яблоко. В его глянцевой поверхности бликовал унылый искусственный свет. Он уже не помнил, как выглядит настоящий живой солнечный свет. Но яблоко точно впитало его…

— Было больно? — с тревогой спросил он, догадываясь об ответе.

— Это не просто боль… Как будто вынимают всё, что внутри тебя, и тянут, тянут… Но зато я смогла увидеть…

— Сколько?

— Остался один…

* * *

Дверь оказалась прямо перед ним. Он стоял на пороге самого страшного места.

Милая полная женщина в белом халате, местами испачканном старыми пятнышками крови, как всегда тепло приветствовала его. Доброе лицо, казалось, должно успокаивать, но только ещё больше пугало. Она указала ему на кушетку, и он привычно разделся и лёг. Пальцы женщины засуетились вокруг его груди, присоединяя пластины с проводами, уходящими куда-то в высокий потолок. Шумное дыхание неприятно щекотало голую кожу. Запахло спиртом — это она протёрла кожу, готовя его к уколу.

Сейчас он заснёт в последний раз. А его Лисёнку придётся приходить и приходить сюда из-за него…

* * *

— Тише, — шикнул он на Лису, когда она задела какую-то стойку с инструментами, — если нас поймают, то всему конец. А так у нас есть шанс остаться друг с другом до последнего заряда.

По крайней мере, он так думал.

Запретный этаж отличался от других и располагался сильно выше остальных. Здесь было светлее и чище. Лампы не жужжали и не мигали с противным чпокающим звуком. Ночью этаж пустовал, как и все другие, оставленные всеми сотрудниками. Мало кто из детей Империи отваживался на такие путешествия. Они все сдались, а он нет. Он исследовал все этажи. Кроме последнего, где наверняка есть окна и солнечный свет. Но туда он так и не смог пробраться. Наверное, поэтому за ними никто не следил.

Он держал её за руку и тащил за собой. Наконец они остановились перед безликой белой глянцевой дверью. Он толкнул её, и они оказались внутри.

Здесь что-то низко гудело и потрескивало. Посреди комнаты стояла Машина. Он подслушал о ней случайно в беседе двух санитаров и искал несколько ночей.

— Садись, — он указал на крутящуюся табуретку слева от Машины.

— Ты уверен, что всё получится? — нервно спросила она, постоянно косясь на вход в комнату.

— Уверен! — твёрдо ответил он, хотя и не представлял, чем всё это может закончиться.

Он пристроил к её груди пластину с проводами и аккуратно поправил рыжую прядку волос, упавшую на правый глаз.

— Просто сиди. И ничего не бойся.

Прикрепив точно такую же пластину себе, нажал большую кнопку, и лампочки на машине замигали. Он отдаст ей половину того, что у него осталось. Тогда они уйдут почти одновременно.

На табло слева горела цифра один, на табло справа — пятьдесят.

Он потянул за рычаг. Машина загудела громче.

«Только бы получилось…»

В груди что-то больно закололо, и стала разливаться пустота.

«Так вот что она чувствовала без наркоза…»

Он с трудом концентрировался на цифрах. На правом табло цифры уменьшались, на левом — увеличивались. Он следил за её табло.

Три… Боль в груди разрасталась.

Пять… Наверное, не зря они забирали по одному заряду.

Семь… В глазах потемнело… Он с трудом разлепил их.

Сорок девять…

«Рычаг! Надо дёрнуть рычаг!»

Оказывается, умирать страшно. Как он мог вырубиться? Теперь ей придётся остаться без него. А если он не успеет прямо сейчас…

Руки почти не слушались. Сил перевести рычаг в изначальное положение не было. Оставалась кнопка. Он упал на неё, выставив обе руки. Перед тем как Машина выключилась, он увидел на её табло цифру пятьдесят.

— Всё закончилось? Всё получилось? — Она подбежала к нему, на ходу срывая пластину. Её щёки горели румянцем, и глаза светились счастьем. А на руке, которую она протянула к нему, не осталось и следа от болячек.

— Да, — с трудом выговорил он. — Всё просто замечательно…

* * *

Наркоз начал действовать.

Свет лампы над ним стал меняться с мёртвого белого на жёлтый. Он источал тепло…

«Пусть и она увидит настоящее солнце…»