Развлечение для Демиурга

Скука — не чувство. Скука — состояние, которое не проистекает из времени, потому что для него время слишком мелко. Она похожа на гладкую, безупречную поверхность, на которой невозможно оставить след: ни мыслью, ни поступком, ни даже катастрофой. И всё же даже такой поверхности иногда хочется трещины. Не из нужды — из прихоти.

Демиург наблюдал за бесчисленными связками причин и следствий, как человек мог бы смотреть на струны инструмента, натянутые между мирами. Где-то они звучали, где-то дребезжали, где-то рвались и вновь связывались узлами новых закономерностей. В таком многообразии легко было разучиться удивляться.

Но однажды его взгляд зацепился за две вещи. За две формы жизни, обе — почти идеальные паразиты, только каждая по-своему.

Первая — вирус, что называли «Чёрным светом». В некоторых мирах он превращал людей в оружие и бедствие, в других — в легенду, в третьих — в предупреждение. Он был жесток, хаотичен и вместе с тем гениален, как природная эпидемия, если бы та вдруг научилась мыслить и творить. У него была страсть к адаптации, стремление выживать любой ценой и способность строить новое из старого — без сантиментов и с холодной точностью.

Вторая — симбиот, клинтарец, которого люди называли Веномом. Он был не просто организмом: он был союзом, контрактом, жаждой. Там, где «Чёрный свет» переписывал материю, симбиот переписывал связь — между телом и волей, между страхом и силой. Он умел прятаться, маскироваться, поддерживать хозяина и усиливать его, превращая слабость в рычаг.

Демиург не стал брать их целиком. Ему не нужны были имена, история, ошибки. Он отщипнул по крохе — по капле сути, по зерну принципа. И сразу же очистил.

Очистка была не лабораторной процедурой, не фильтрацией и не магией в человеческом понимании. Это была правка на уровне «как оно должно быть». Из «Чёрного света» исчезли избыточные побочные эффекты, неустойчивость, излишняя демонстративность. Осталась совершенная способность к перестройке, поглощению и восстановлению — без деградации, без сбоев, без той дрожи случайности, которая делает любой вирус уязвимым.

Из клинтарца исчезли токсичные зависимости, животная истерика, тяга к хаосу. Осталась совершенная связь с носителем, способность защищать и усиливать, маскироваться и приспосабливаться, питаться не страданием, а энергией жизни — как инженерный модуль, а не как ревнивая тварь.

Два совершенства лежали рядом — две капли тьмы, каждая прозрачная, каждая безукоризненно ровная. Демиург смотрел на них, как мастер смотрит на два идеально выточенных клинка, и ему захотелось третьего — ножен, которые станут частью клинка.

Он соединил их.

Смесь не вспенилась и не взорвалась. В ней не было войны компонентов — Демиург убрал саму возможность конфликта. «Чёрный свет» стал двигателем перестройки и регенерации, симбиот — интерфейсом, бронёй и связующим слоем. Вместе они образовали нечто, что нельзя было назвать ни вирусом, ни симбиотом. Это был инструмент. Способный сам выбрать себе оболочку, привести её в порядок и сделать пригодной для жизни.

Но инструмент без водителя — всего лишь механизм. Для функционирования тела нужна душа.

Демиург мог создать душу. Мог вылепить её как скульптуру и вдохнуть в неё назначение. Но это было бы скучно. Настоящее веселье — в случайности, в том, что кажется случайностью.

Он выцепил первую попавшуюся душу, ещё тёплую от недавней смерти.

Душа была человеческой. Жёсткой, как кабель, и обожжённой, как металл после сварки. Она несла в себе привычку к дисциплине, к грязной работе и к ответственности, которую не делят поровну. Она пахла порохом и машинным маслом.

Человек умер не героем, не легендой — просто солдатом и мастером, который слишком много раз вставал утром, потому что иначе некому было.

Его звали… впрочем, имя в памяти Демиурга было лишним. Но сама душа помнила.

Она помнила Афганистан — не как кинохронику, а как тяжёлый воздух, где песок забивается в зубы и в механизм автомата, где горы смотрят равнодушно, а смерть — не торжественная, а будничная. Он служил в составе армии СССР. Умел командовать, умел считать, умел не паниковать, когда вокруг рвётся земля. И однажды земля рванулась так близко, что забрала у него ногу.

Его списали в звании майора.

В мире, где для многих война — вершина личности, списание могло бы стать концом. Но для него это было просто очередным переломом, который нужно обойти.

Он не отчаялся. Он стал электриком. Потом механиком. Потом автомехаником. Потом выучился на инженера. Он был тем человеком, который не ждёт, пока ему дадут инструмент, — он делает инструмент сам.

Даже будучи инвалидом, он жил жизнью трудяги и зарабатывал хорошо — не потому что ему повезло, а потому что он умел делать то, что другие делать не хотели: чинить, собирать, думать, отвечать.

Но мир любит вмешиваться.

2013 год принёс волнения на его землю. Украина. Донбасс. Рваные заголовки, крики, лозунги, флаги. И снова то, что он ненавидел больше всего: когда люди, не нюхавшие войны, зовут войну красивыми словами.

Он не мог принять то, что творилось. Он помнил русские корни. Помнил деда, который воевал в Великую Отечественную против фашистов. Слова «никогда снова» для него были не лозунгом, а техническим требованием к реальности. И если реальность не соответствовала — её нужно было чинить.

Он взял автомат и пошёл защищать дом.

Навыки заржавели, но ржавчина — это не конец металла, если знаешь, как её снять. Он вернулся в форму. Служил, как умел: без романтики, с прямым взглядом на риск и цену.

И в 2025 году, во временном расчёте артиллерии, погиб. Фугас пришёл так, как приходит война — без предупреждения, без театра.

Демиург всадил эту душу в смесь.

И дал наказ, который был одновременно программой и законом:

Найти первую попавшуюся подходящую оболочку. Занять её. Реанимировать. Восстановить функциональность. Сделать тело пригодным для жизни. Жить.

Смесь дрогнула — не от страха, а от запуска.

И отправилась в путешествие по мультиверсу.

---

Мультиверс не был дорогой. Он был морем без воды, пустотой без пустоты — межмирьем, где нет направлений, потому что направление определяет наблюдатель. Смесь шла по вектору приказа, как магнитная стружка собирается в линию силы.

Её выплюнуло резко, как камень выталкивает из пращи.

Вселенная была узнаваема даже без знаний: слишком много энергии, слишком много следов древних цивилизаций, слишком много живой Силы, которая пронизывает всё, как электричество — медь.

Геонозис.

Песок цвета ржавчины, воздух сухой и резкий, как наждак. Арену Петранаки ещё трясло эхом недавней бойни. Где-то вдали стонали механизмы, где-то догорали обломки, а на самом песке лежали тела.

Джедаи.

Клоны.

И тот, ради кого всё это началось — Джанго Фетт.

Смесь не испытывала жалости. Это была не жестокость — это было отсутствие человеческих чувств до момента полной интеграции с душой. Приказ прост: первое попавшееся тело.

Ближайшим оказался человек в разорванных одеждах джедая. Тело лежало так, будто падало медленно, а потом резко остановилось. Сердце молчало. В груди — пробитая броня, ожоги, переломы. Но структура была ещё пригодна.

Смесь вошла в него, как кровь входит в сосуд.

И началась работа.

Вирусная часть переписала клетки. Симбиотная часть развернула защитную сеть, удерживая тело от окончательного распада, как ремни удерживают разваливающийся механизм, пока его не сварят заново. Кости сращивались, ожоги затягивались, кровь возвращалась в сосуды, сердце получало импульс — не магический, а биохимически точный.

Но тело было далёко от идеала. Слишком много повреждений. Слишком мало материала.

И тогда смесь сделала следующий шаг.

Она протянула невидимые нити — не в смысле мистики, а в смысле биологического зова, химического и энергетического притяжения. Она позвала то, что лежало рядом.

Тела начали сдвигаться.

Сначала медленно — будто песок сам по себе ползёт. Потом быстрее. Рука клона, оторванная взрывом, подтащилась по земле. Тело джедая, сломанное и обугленное, потянулось, оставляя за собой борозду. Бронепластина скользнула, как будто у неё появился разум.

Это выглядело бы ужасом для любого свидетеля.

Но свидетелей рядом не было — только тишина и далёкие крики выживших, которых арена ещё не выпускала наружу.

Смесь вскрывала ткани и забирала то, что нужно: белок, минералы, стволовые клетки, органику, микроэлементы, даже электрические потенциалы нервной ткани. Вирусная часть перерабатывала, симбиотная — распределяла, удерживала и маскировала процесс.

К телу джедая, который лежал в центре этой страшной сборки, притягивались всё новые останки.

Клоны — десятками.

Джедаи — единицами, но каждый из них был насыщен Силой, и смесь, не понимая Силу как философию, понимала её как ресурс: как поле, которое можно чувствовать и использовать.

И даже Джанго Фетт не избежал участи. Его тело, ещё недавно живое, ещё недавно полное звериной уверенности, оказалось слишком близко. Слишком пригодно. Слишком богато генетикой, боевым опытом, мышечной памятью.

Смесь поглотила и его.

Не ради унижения. Ради совершенства.

Процесс длился не минуты — он был вне времени, потому что в нём время измерялось скоростью восстановления. Но под песком всё было сшито быстро: Демиург сделал её совершенной. Здесь не было опухолей, не было ошибок копирования, не было случайных мутаций. Только расчёт и безупречная адаптация.

Тело джедая менялось.

Мышцы становились плотнее, но не громоздкими. Сухожилия — эластичнее, кости — прочнее. Нервная система — проводнее, чувствительнее. Сердце — сильнее. Лёгкие — выносливее. Кровь — чище, быстрее.

Регенерация — как встроенный ремонтный цех.

Продолжительность жизни — растянутая на столетия и дальше, пока не иссякнет ресурс мира. Минимум две тысячи лет — не предел, а гарантия.

И ещё — Сила.

Смесь не была чувствительна к ней в человеческом смысле, но она усиливала проводимость тела, тонкость рецепторов, качество восприятия. Тело стало лучше слышать то, что джедаи называли Силой, потому что теперь оно было лучше настроенным инструментом.

Но была ещё память.

Память — не просто набор фактов. Это навыки, страхи, привычки, автоматизмы. Вирус и симбиот, переписывая и впитывая ткани, забирали следы нейронных связей. Из клонов — дисциплину, работу в отделении, тактику, обращение с оружием Республики. Из джедаев — отрывки учений, карты звёздных систем, ощущения Силы, принципы боя световым мечом. Из Джанго — хищную уверенность, понимание охоты, профессиональную наглость и опыт человека, который много раз убивал и много раз выживал.

Всё это складывалось в одну странную библиотеку, где книги написаны разными почерками.

Когда тело наконец стало цельным и достаточно совершенным, смесь сделала последний шаг: впустила душу полностью.

Душа вошла, как ток входит в схему.

И мир вспыхнул.

---

Он вдохнул резко, будто до этого был под водой.

Песок пах кровью и железом. Воздух царапал лёгкие. Глаза открылись — и увидели не потолок, не небо родной земли, а чужое багровое небо Геонозиса, в котором плыли тучи пыли.

Он лежал на арене.

Вокруг — тела. Сотни. Куски брони, обломки оружия, разорванная ткань, остатки плащей. Световые мечи — где-то валялись, погасшие, как выбитые предохранители.

Его сердце билось ровно. Слишком ровно. Слишком сильно. Он чувствовал себя так, будто кто-то заменил старый двигатель на новый — и этот новый двигатель не знал усталости.

И в то же время в голове было… тесно.

Сначала он вспомнил себя — Донбасс, позиция, артиллерия, команда, расчёт. Потом — удар, белый свет, и тьма.

Но тьма не удержалась.

В сознание хлынуло другое: воспоминания о кораблях, о гиперпространстве, о строгих залах с колоннами, где люди в мантиях говорили о Силе так, будто это закон электротехники. Воспоминания о тренировках с мечом, который горит и режет металл как масло. О песчаных планетах и чужих языках.

Он дёрнулся и сел, машинально проверяя конечности, как после контузии. Нога была на месте. Обе ноги. Руки — целые. Боли почти не было, только остаточный отклик в груди, как после сильного удара током.

Он посмотрел на свои руки — они были чужими и в то же время его.

Темные как смоль волосы упали на лоб. Он коснулся лица — кожа гладкая, без привычных шрамов. Где-то в глубине сознания всплыло имя, как подпись на документе.

Кайл Росс.

Тридцать семь лет.

Рыцарь-джедай. Исследователь дальних рубежей. Археолог.

И рядом, вторым слоем, поднимался он сам — майор, электрик, инженер, солдат.

В голове появилась трещина между двумя жизнями, и в эту трещину лилась третья — обрывки чужих воспоминаний, не принадлежащих ни одной из двух личностей полностью. Они ощущались, как инструменты в ящике: некоторые знакомы, некоторые нет, но все — пригодны.

Он сжал кулак. Сухожилия отработали движение легко, без скрипа. Он поднял ладонь — и вдруг почувствовал вокруг… присутствие. Будто воздух наполнен невидимыми нитями, которые натянуты между всем живым и неживым. Песок, металл, кровь, кости — всё было связано.

Он моргнул, отгоняя это ощущение.

— Что за… — выдохнул он и осёкся.

Голос был чужим — ниже, увереннее, чем его собственный старый голос. Но и не совсем чужим. Как будто он говорил через другой корпус, но тем же током.

Он огляделся внимательнее.

Рядом действительно лежали клонские доспехи — белые, местами обожжённые, местами пробитые. Валялись бластеры, запасные батареи, какие-то гранаты, крепления, ремни. Ближе — обрывки джедайской одежды, плащ, пояс. На песке виднелся след от чего-то, что тянули — длинная борозда, ведущая к месту, где он очнулся.

Он вдруг понял, что вокруг него нет целых тел близко. Слишком чисто. Слишком… пусто для арены после бойни.

И в груди на миг вспыхнуло странное чувство — не вина и не ужас, а холодное понимание: что-то здесь произошло, и он — причина.

Тело дало короткий сигнал боли, как датчик, который проверяет цепь. Но боль быстро ушла, будто кто-то повернул регулятор.

Кайл Росс — а теперь уже и не только Росс — поморщился и встал.

Песок под ногами не был вязким. Он стоял уверенно, будто привык к этому телу всегда. Он сделал шаг, другой, проверяя равновесие. Ловкость была пугающей: движение получалось слишком точным, слишком экономным.

Он наклонился и поднял бластер клона. Оружие легло в руку привычно — и эта привычность была не его, а чужая, из памяти поглощённых солдат. Он проверил заряд, отщёлкнул крышку, оценил состояние.

«Перегрев. Если долго палить, клинанёт. Надо брать несколько», — мелькнула мысль, сухая и практичная, как инструкция.

Он поднял взгляд на белые доспехи. Если вокруг ещё идут бои, джедайская роба — яркая мишень. А он не знал, что именно происходит. И что более опасно — он не был тем самым фанатом, который знает хронологию событий по минутам.

Он видел шесть фильмов Джорджа Лукаса. В юности или уже позже — неважно. Он помнил Вейдера, Люка, Императора, помнил световые мечи, но Войны клонов были для него чем-то из разговоров внука. Он слышал, что есть сериал, что там всё подробно, но не смотрел. Жизнь не оставляла времени на чужие космические сказки.

А теперь сказка стала реальностью.

«Если это реальность. Если я не в бреду. Если я не умер и не вижу предсмертную картинку…»

Он вдохнул ещё раз и заставил себя действовать.

Сначала — экипировка.

Он присел у ближайшего комплекта клонской брони. Пластины были разбросаны, но многое оставалось целым. Он не стал пытаться одеться идеально — времени могло не быть. Он выбрал нагрудник, наплечники, наручи, частично поножи. Под броню нашёл чёрный комбинезон, кое-где порванный, но пригодный. Шлем он пока не надел — обзор важнее, но поднял и закрепил на поясе.

Затем — оружие. Он собрал несколько бластеров: один в руку, два за спину на ремнях, ещё один поменьше — на бедро. Поднял пару запасных энергоячеек. Движения были быстрыми и без лишних раздумий, будто он делал это сотни раз.

Где-то внутри поднялась другая часть — джедайская — и шепнула: «Световой меч». Он огляделся, нашёл рукоять среди песка и поднял её. Холодный металл. Тяжесть, которая не равна массе, а равна значению.

Он не активировал клинок. Пока нет.

И только когда он закончил, он позволил себе остановиться и осмыслить.

Он стоял на арене Петранаки. Название всплыло из чужой памяти, как отметка на карте. Это было место, где джедаев заманили в ловушку, и где Республика впервые ввела в бой армию клонов.

То есть — начало большой войны.

Если это действительно оно, то вокруг должны быть… его.

Кто — «его»? Республика? Джедаи? Клоны? Или просто любые живые, кто не будет стрелять сразу?

Он не знал. Он вообще не был уверен, кто он теперь. В нём уживались солдат и инженер, джедай-археолог и осколки чужих личностей. И где-то под всем этим, как тихий гул, работало нечто третье — смесь, которая сделала его таким.

Она молчала, но он ощущал её, как встроенную систему жизнеобеспечения: она могла включиться в любой момент.

Кайл Росс поморщился от ещё одного короткого укола боли — скорее напоминания, чем страдания — и посмотрел в сторону выхода с арены. Там, среди развороченных конструкций и обломков, виднелись проходы.

Нужно было выбираться.

Он поправил ремни, проверил, как сидит броня, и пошёл, стараясь держаться в тени у стен, где песок перемешивался с обломками камня.

И пока он шёл, в голове всплывали знания — фрагменты, как подсказки: «Геонозисцы. Дроиды. Десант Республики. Джедаи. Сенатор. Граф Дуку…»

Он знал эти имена по фильмам. Но теперь они звучали иначе — как реальные угрозы и реальные люди.

Кайл Росс ускорился.

Ему нужно было найти своих — тех, кто ещё жив. И понять, кем он станет в этой войне, если он вообще может стать кем-то, кроме чужого оружия.