Re: Meet. Любовь назло.

Возвращение в школу прошло как в тумане. Я был полностью разбит, внутри воцарилась такая пустота, в которой, казалось, не было дна. Наверное, поэтому я и не заметил, что у двери класса столпились ученики, и я нечаянно задел кого-то. Даже не запомнил кого. Меня толкнули, не ожидая такого, я завалился на спину.

Падение было на удивление мягким и плавным; кажется, я при падении снова кого-то задел, и это явно была девушка. Трудно это не заметить, когда перед глазами — ноги и бельё в синюю полоску, а также подол юбки. Я лежал на полу, а над моей головой, прямо перед лицом, открывался такой вид, и пришло понимание, что я нахожусь между ног девушки. Вокруг воцарилась тишина, и я услышал голос, в котором не было ни капли злобы или смущения.

— И долго будешь любоваться?

Я был слишком погружён в свои мысли и неприятности, поэтому всё это доходило до моего сознания с запозданием. Мой взгляд, безразличный и пустой, скользил по деталям. Бельё. Синее в белую полоску, или белое в синюю полоску. Простое, даже скромное. Странно. Это же, если судить по голосу, Ичиносе Харуно. Девушка с репутацией вызывающей и легкомысленной кокетки, чьё имя обросло дюжиной сплетен. А под юбкой у неё… бельё в полоску, как у невинной школьницы. Такой разительный контраст между её публичным образом и этой частной, интимной деталью на мгновение пробил даже мою апатию. Не интерес, а просто констатация абсурдного несоответствия.

Я медленно, без суеты, поднялся с пола, отряхнул форму и встретился с ней взглядом. Она стояла неподвижно, её прекрасное лицо было абсолютно бесстрастным, лишь в глазах читалось холодное любопытство. Толпа вокруг замерла, ожидая спектакля. Я видел краем глаза, как Ичиро смотрит на нас с округлившимися от шока глазами, а Амико, стоящая чуть поодаль, скрестила руки на груди. Её поза была напряжённой, и я почувствовал исходящий от неё почти осязаемый холод. Она смотрела в нашу сторону, и ее взгляд выражал молчаливую, леденящую ярость.

Ичиносе не двигалась с места, её взгляд был тяжёлым и оценивающим.

—Ну что? Ямада. Ничего не хочешь сказать? — спросила она тем же ровным, безразличным тоном.

Мой мозг, всё ещё зацикленный на этом нелепом противоречии, выдал первое, что пришло на ум. Я посмотрел прямо на неё и произнёс спокойно, без намёка на насмешку или смущение, просто констатируя факт:

— Они в полоску.

Её маска напускного хладнокровия на мгновение дрогнула. По её лицу, пробежала волна смущения, щёки залила краска. Её глаза, всегда такие холодные, вспыхнули униженным гневом.

— Хам! — её голос, сорвавшийся с высоты её спокойствия, прозвучал резко и громко.

Пощёчина была точной и звонкой. Моя щека вспыхнула огнём.

Я не сказал ни слова. Я просто не почувствовал ни боли, ни обиды, ни удивления. Просто посмотрел на неё, затем пожал плечами, всё таки я был отчасти сам виноват, развернулся и пошёл к своему месту, оставив её одну в центре всеобщего внимания с пылающим от стыда и гнева лицом. Мне было всё равно, внутри снова воцарилась полная пустота.

Щека всё ещё горела от стыда, но это было ничто по сравнению с пожаром, полыхавшим внутри. Унижение. Чистейшее, неразбавленное унижение, какого она не испытывала с тех пор, как в средней школе осознала свою власть над противоположным полом.

Он посмотрел на неё. Нет, не на неё, а сквозь неё. Пустым, мёртвым взглядом, в котором не было ни капли восхищения, ни смущения, ни даже банального интереса. Как на кусок мебели. И этот его безразличный вздох, это пожатие плечами, прежде чем он развернулся и ушёл, будто ничего и не произошло! Толпа застыла в немом шоке, и в этой тишине Ичиносе слышала лишь грохот собственного рухнувшего эго.

«Хам», — вырвалось у неё тогда, и пощёчина стала единственным возможным ответом. Но он и на это не среагировал. Словно она шлёпнула не человека, а статую.

Она стояла, чувствуя, как жар стыда разливается по шее, и с ненавистью наблюдала, как он садится на своё место и утыкается в окно, полностью отрешившись от происходящего.

Весь класс постепенно ожил, перешёл на шёпот, бросая на неё украдкой взгляды — смесь сочувствия и злорадства. Но её это не интересовало. Её взгляд был прикован к нему. К Сатору Ямаде.

Первый урок, математика, прошёл как в тумане. Она сидела, идеально прямая, с холодным и безразличным выражением лица, но вся её концентрация была направлена на него, на Сатору Ямаду. Он сидел, уставившись в окно, не записывая и не слушая объяснений учителя. Он был похож на опустошённую скорлупу. И это её бесило ещё больше. Почему он мог позволить себе такую роскошь — быть несчастным из-за кого-то другого?

И тут, сквозь туман ярости, в сознании начали всплывать обрывки наблюдений, которые она раньше игнорировала.

Он. Единственный. Во всей этой жалкой школе. Ни разу не попытался с ней заговорить. Не пялился, как все эти слюнтяи, не пытался подкатить, не писал глупых сообщений. Она была для него воздухом. Она, Ичиносе Харуно, ради чьего внимания парни готовы были унижаться, предавать друзей и лезть в драку, была для этого заурядного Ямады невидимкой.

На перемене её, как обычно, окружила стайка поклонников, но сегодня их лесть резала слух. Их взгляды, полные подобострастия, лишь подчёркивали тот единственный взгляд, который был лишён всего этого. Её глаза снова и снова возвращались к нему. Он не вышел в коридор. Её взгляд скользнул на его друзей. Ичиро Хонда — тот всегда смотрел на неё с привычным обожанием, ничего интересного. Амико Сиина… а эта тихоня Сиина подошла к нему, что-то тихо сказала, положив перед ним домашнюю выпечку. Он кивнул, даже не взглянув на неё, и Амико отошла с таким выражением боли, что Ичиносе стало почти интересно.

Мысль, как ядовитая змея, ужалила её: а может, он… нет? Но она тут же отбросила её. Она видела, как Сиина смотрит на Ямаду — с обожанием, с надеждой. И видела, как Ямада мягко, но неуклонно отстраняется, избегает её. Это был взгляд человека, который сам знает, что такое неразделённое чувство. Он был влюблён. Но не в Сиину. Значит, он способен на чувства. Просто не к ней. Не к ней!

Кто? Кто эта особа, что смогла занять его мысли настолько, что он даже не удостоил вниманием саму Ичиносе Харуно? Чьё-то призрачное присутствие в его сердце стало для неё личным оскорблением. Никто не мог быть для него привлекательнее её. Никто.

Обида, острая и детская, закипела в ней. Эта обида была знакомой, старой подругой из детства, когда родители были слишком заняты своими браками по расчёту и новыми любовницами, чтобы заметить её новое платье или пятёрку в дневнике. Она заполняла пустоту, становилась топливом.

Следующий урок был литературой. Вела её Уэно-сенсей, молодая и, как многие считали, привлекательная учительница. Ичиносе, всё ещё пережёвывая планы мести, вдруг заметила странность. Взгляд Уэно-сенсей. Та несколько раз посмотрела в сторону Ямады — не как учитель на ученика, а с каким-то сложным, виноватым выражением, быстро отводя глаза, когда он случайно поднимал голову. Это было… странно. На секунду Ичиносе заинтересовалась этим. Но нет. Сейчас её мысли были заняты другим. Она мысленно отмахнулась от этого, как от назойливой мухи. Её цель была здесь, в классе. Какое ей дело до чувств какой-то училки? Чувства других людей её никогда не волновали.

Обеденный перерыв. Обычно её парту осаждали «поклонники» с дорогими бэнто, но сегодня она рыкнула «Отстаньте!» так яростно, что все разбежались. Она сидела одна, с силой вонзая палочки в свой изысканный обед, и наблюдала.

Когда прозвенел звонок с последнего урока, она была уже на взводе. Весь день. Целый проклятый день она потратила на него! На мысли о нём, на наблюдения, на построение коварных планов. Он украл её день. И теперь, собирая вещи, она увидела, как он, не глядя по сторонам, направился к выходу. Он шёл прямо мимо её парты. Он не замедлил шаг, не бросил взгляд, не изменил выражения лица. Просто прошёл, как сквозь пустоту.

И это стало последней каплей. Её гордость, и без того покорёженная, была растоптана в пыль. Он снова сделал её невидимкой. Сейчас, после того как он заставил её думать о нём каждую секунду, он уходил, не удостоив её даже мимолётного внимания.

В этот миг ярость, копившаяся весь день, достигла апогея. Её пальцы так сильно сжали ремешок портфеля, что кожа побелела.

«Хорошо, Ямада, — прошипела она про себя, её губы искривились в беззвучной усмешке. — Ты хочешь играть в равнодушие? Посмотрим, как долго ты продержишься.»

Она не просто его соблазнит. Она сломает. Она заставит его ползать на коленях, бредить её именем, забыть обо всём на свете, включая ту неизвестную дуру, что разбила ему сердце. Она позволит ему больше, чем кому-либо — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы зависимость стала невыносимой. Она заставит его отвернуться от этой жалкой Сиины, предать своего туповатого друга Ичиро. А потом… потом она отшвырнёт его. С тем же безразличием, с каким он только что прошёл мимо. Его отчаяние, его боль должны будут затмить всё, что он чувствует сейчас. Никто не мог быть несчастным из-за другой женщины в её присутствии. Она была солнцем, и все остальные чувства должны были сгореть в её лучах.

Мысль об этом заставила её сердце биться чаще — не от волнения, а от азарта охотника, учуявшего редкую, строптивую дичь. «Попробовать» его. Проучить. Вернуть себе контроль и своё пошатнувшееся величие.

Ведь она была самой-самой. И все должны были это признать. Особенно он.