RE VORK

Последний луч сомнительного питерского солнца, больше похожий на пятно жира на грязной тарелке неба, умирал на потолке Алисиной комнаты. Он не освещал, а лишь подчеркивал унылую фактуру побелки, трещину в форме Италии и пыльную паутину в углу у карниза. Алиса лежала на спине, рука под щекой, и слушала тиканье будильника. Тик-так. Тик-так. Это был звук ее жизни. Метроном, отмеряющий одинаковые, пустые промежутки между работой, сном и редкими вылазками в кино с Олей.

Но сегодня утром под левым ребром, прямо там, где, по ее представлениям, жила душа, трепетала странная, теплая бабочка. Не надежда даже. Предвкушение. Сегодня был День, написанный с заглавной буквы.

Она потянулась к телефону на тумбочке. Пластик был холодным и липким от сна. Экран вспыхнул, ослепив в полумраке. Никаких новых уведомлений. И это было хорошо. Последнее сообщение от него висело неприкосновенной иконой, отправленное вчера в 23:47.

*Завтра. 19:00. L'Attente. Увидимся.*

Ни смайлика. Ни сердца. Сухо, почти по-деловому. Раньше это ее смущало. Теперь же эта лаконичность казалась признаком занятости, важности, взрослости. Он не тратил время на сентиментальные ерундовые стикеры. Он просто назначал встречу. Как в хорошем, черно-белом фильме.

Она прикоснулась к строчкам, как будто через стекло экрана могла почувствовать тепло его пальцев, набиравших это сообщение. Где он был? В каком интерьере? Может, в кабинете с панорамными окнами, откинувшись в кресле из черной кожи. Или в полумраке бара, приглушенно светящегося медью и темным деревом, помешивая ложечкой не виски, а какой-нибудь редкий чай. Она фантазировала. Фантазировала много и с наслаждением. Это было лучше, чем любая реальность, которую она знала.

С трудом оторвавшись от экрана, она встала. Пол был холодным, линолеум слегка лип к ступням. Она прошлась босиком до окна, раздвинула гардины. Двор-колодец спального района встретил ее привычной картиной: детская площадка с облупившимся зеленым забором, пара кривых сосенок, рядами припаркованные, будто уставшие, машины. Мир за окном был серым, плоским, двухмерным. А там, в центре, куда она поедет сегодня, мир был другим. Объемным. Насыщенным. Настоящим.

Душ она приняла как священный обряд. Сначала долго регулировала воду, чтобы она была не обжигающей и не прохладной, а идеально теплой, почти телесной. Включила колонку, поставила легкий, ненавязчивый французский шансон, текст которого не понимала, но мелодия казалась уместной. Гель для душа был с запахом миндаля и ванили — сладкий, чуть приторный, но стойкий. Она намылила им кожу тщательно, массируя каждый сантиметр: шею, ключицы, грудь (задержавшись на мгновение, представив другой взгляд), живот, бедра, ноги. Пена была густой и воздушной. Она смотрела, как струйки воды смывают ее, обнажая кожу, и думала, что смывает с себя не грязь, а всю вчерашнюю Алису. Алису-кофеварку. Алису-одиночку. Алису, которая боится лишний раз заговорить с незнакомцем.

После душа — эпиляция. Ненавистная, но необходимая процедура. Она села на край ванны, закинула ногу на прохладный белый бок. Крем пах химически резко. Она нанесла его ровным слоем, подождала пять минут по таймеру на телефоне, а потом начала счищать тупой пластиковой лопаткой. Кожа под ней становилась красной, раздраженной, покрывалась мелкими мурашками. Щипало. Она стиснула зубы. *Он оценит*, — думала она, гладя ладонью ставшую идеально гладкой кожу икры. *Его рука. Его пальцы. Они почувствуют эту гладкость.*

Она не торопилась вытираться. Стояла перед запотевшим зеркалом, позволяя каплям воды скатываться по телу, и смотрела на свое расплывчатое отражение. Не идеальное. Никогда не идеальное. Слишком полные бедра, чуть коротковатые ноги, родинка на левой лопатке, которую она всегда стеснялась. Но сегодня эти недостатки казались ей не проклятием, а изюминкой. Особенностью. Он, такой утонченный, поймет.

Фен гудел, как разъяренный шершень. Она сушила волосы прядка за прядкой, направляя горячую струю воздуха от корней к кончикам, как учила когда-то парикмахер в дорогом салоне, куда она сходила один раз на день рождения. Волосы — ее гордость. Не натуральный блонд, конечно. «Медовый блонд» из бутылочки №7.13. У корней уже отросло на пару сантиметров, пепельно-темное, но она умело укладывала волосы так, чтобы этого не было видно. Сегодня они должны были лежать идеальной, мягкой волной. Она боролась с непослушной прядкой у правого виска, которая вечно вилась не в ту сторону. Три раза наносила пенку, три раза смывала, пока волосы не начали казаться сухими и безжизненными от переизбытка химии. В горле запершило от горячего воздуха и нервного напряжения. В итоге она сдалась, заколола эту прядь невидимкой сзади. *Будто бы так и задумано*, — убедила она себя. *Небрежный шик.*

Потом началась главная церемония — выбор одежды. Весь ее скромный гардероб оказался вывален на покрывало с цветочным принтом, купленное мамой еще в девяностых. Получилась бесформенная, пестрая гора, от которой веяло отчаянием. Она примеряла.

Черное платье до колена. Смотрелась в зеркало. Слишком офисно. Слишком пытается выглядеть серьезно, взросло. Сняла.

Ярко-розовая блузка с рюшами. Выглядела как переросток-подросток на выпускном. Кричаще и пошло. Сняла.

Джинсы и свободная рубашка. Слишком буднично, слишком «просто встретиться с подружками».

Она стояла среди этого хаоса в одном белье, чувствуя, как паника, тонкой холодной иглой, начинает скрести под ребрами. Времени оставалось все меньше. Она глубоко вдохнула, закрыла глаза и попыталась представить его. Что на нем будет? Наверное, что-то простое, но безупречное. Темные брюки. Светлая рубашка, возможно, с закатанными до локтей рукавами. Без пиджака. Элегантная небрежность.

Она открыла глаза и вытащила из груды вещей юбку-карандаш. Не черную, а цвета пыльной лаванды. Купила ее полгода назад на распродаже, ни разу не надела — некуда было. И шелковый топ цвета слоновой кости. Топ был на размер больше, сидел свободно, красиво драпируясь на груди и животе, лишь намекая на формы, но не выпячивая их. Сочетались ли лаванда и слоновая кость? Она не была уверена. Но это казалось… небанальным.

Туфли. Пришлось порыться на антресолях. Черные лодочки на шпильке, в которых она однажды пыталась пройтись на собеседовании и чуть не сломала ногу. Каблук был высотой в целую жизнь, отделявшую ее от той, кем она хотела быть. Она надела их и сделала несколько неуверенных шагов по комнате. Икры напряглись, заныли сразу. *Ничего, посижу в кафе*, — утешила она себя. *Дойду от такси до столика и сяду.*

В 16:30, когда она уже наносила базу под тональный крем, зазвонил телефон. Оля.

Алиса вздохнула, но взяла трубку. Голос подруги, хрипловатый от утренних сигарет, ворвался в комнату, разрушая хрупкое настроение.

— Ну что, невеста, готова к аудиенции? — послышалось в трубке.

— Перестань, — сказала Алиса, и ее собственный голос прозвучал фальшиво-высоко, как у девочки, пытающейся солгать. — Мы просто встречаемся. Кофе.

— Кофе в «L'Attente»? — Оля фыркнула. — Алиска, да там чашка эспрессо стоит как полный обед в нашей столовой. Он точно не «просто».

Алиса посмотрела на экран ноутбука, где до сих пор был открыт его профиль в приложении для знакомств. Всего три фото. Одно — рука с чашкой кофе на фоне книжной полки. Книги старые, в кожаном переплете, кофе в фарфоровой чашке, а не в бумажном стакане. Второе — силуэт у окна в дождливый вечер. Свет сзади, фигура размыта, виден только контур — высокий, прямой. Таинственный. Третье — вид с высоты на ночной город, как будто с крыши небоскреба, бесконечное море огней. Ни одного четкого кадра с лицом. В этом была своя, особая поэзия. Он не выставлял себя на показ, не делал селфи в спортзале. Он предлагал загадку. И она с наслаждением эту загадку разгадывала.

— Настоящие, — сказала она, пытаясь вложить в голос уверенность. — Он не похож на других. Он… чувствует.

— Все они сначала не похожи, — вздохнула Оля, и Алиса услышала, как та затягивается. — Пока не похожи. А потом оказываются такими же, только с более длинным списком претензий. Ладно, не слушай меня, зануду. Звони, как всё пройдёт. И удачи. Правда.

Разговор оставил во рту привкус соли и пепла. Не злости на Олю, а той самой, знакомой тревоги, которая жила в ней всегда, просто сегодня утром она сумела ее заглушить. Теперь тревога вернулась, удвоенная. Она заглушила ее музыкой, включив тот же французский шансон погромче, и снова погрузилась в макияж.

Каждый штрих был магическим ритуалом, заклинанием. Тональная основа, чтобы скрыть легкую неровность кожи на лбу и следы бессонницы под глазами. Рассыпчатая пудра, чтобы лицо не блестело от нервного волнения. Легкие, почти невидимые тени цвета шампанского. Тушь, которую она наносила, широко раскрыв глаза и задерживая дыхание, чтобы не моргнуть. И наконец — помада. Не ярко-красная, не вызов. Оттенок «розовый нарцисс» — нежный, естественный, но запоминающийся. Она сомкнула губы, промакивая их салфеткой, и посмотрела в зеркало. Перед ней стояла незнакомка. Красивая, хрупкая, с таинственным блеском в глазах. Актриса, готовящаяся выйти на сцену самой важной в жизни роли.

Такси приехало ровно в 18:00, как и было заказано. Машина была серой, не новой, пахла внутри искусственным «альпийским бризом» из дезодоранта и чужим, въевшимся табаком. Водитель, мужчина лет пятидесяти с лицом цвета влажного асфальта и глубокими морщинами у рта, лишь кивнул, услышав адрес, и больше не произнес ни слова. Он включил радио. Спортивный комментатор срывал голос, описывая атаку какой-то футбольной команды. Звук был хриплым, назойливым.

Алиса не слушала. Она смотрела в окно. Знакомые серые панельные пятиэтажки с балконами, заваленными хламом, постепенно сменялись более старыми, но ухоженными домами с лепниной. Потом мелькнула набережная, серая вода канала, чугунные решетки. Город преображался, сбрасывая с себя повседневный, унылый халат и надевая вечерний, немного театральный костюм. Она видела женщин в элегантных пальто и с большими кожаными сумками, мужчин в длинных плащах, которые шли уверенно, зная себе цену. Она сидела на заднем сиденье такси, в своем шелковом топе и юбке цвета лаванды, и чувствовала, как вписывается в этот мир. Ненадолго. Всего на один вечер. Но она была его частью. Она была той самой девушкой, которая едет на свидание в дорогое кафе в центре города. Не Алисой из кофейни на окраине. А Алисой. Просто Алисой.

«L'Attente» оказался даже красивее, чем на фотографиях в интернете. Он располагался в старинном здании, в основании которого была арка, ведущая во внутренний дворик. Небольшая площадь перед входом была вымощена брусчаткой, теперь мокрой и блестящей. Кованые столики и стулья под темно-зеленым навесом стояли пустые — начинало накрапывать. Вывеска — золотые лаконичные буквы на темном, почти черном стекле. Никаких кричащих неоновых огней. Только сдержанность. Дороговизна, которая не кричит о себе, а шепчет.

Ее сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. Горло пересохло. Она расплатилась с водителем, стараясь не мямлить «спасибо-до свидания», а произнести четко и уверенно, как будто делает это каждый день. Вышла, поправила юбку. Каблуки громко зацокали по брусчатке. Звук был твердым, решительным. Хороший звук.

Дверь открылась бесшумно, на плотных, хорошо смазанных петлях. Волна теплого воздуха, насыщенного ароматами, обволокла ее. Пахло свежемолотым кофе — глубоким, горьковатым. Дорогой кожей кресел. И чем-то еще… слабым, едва уловимым ароматом груши и ванили. От ароматических свечей, стоявших где-то в глубине. Звучала негромкая, томная джазовая музыка — саксофон, переливающийся меланхоличными нотами. Свет был низким, исходил от ламп под абажурами из темного, почти черного стекла, отчего все вокруг было залито теплым, янтарным, интимным сиянием. Казалось, время здесь текло медленнее.

Она почувствовала на себе взгляды. Сначала бармена, высокого мужчину с седеющими висками, который вытирал хрустальный бокал белоснежной салфеткой. Его взгляд был профессионально-оценивающим. Потом пары в углу — немолодые, красиво одетые, тихо беседующие за бокалом красного вина. Женщина на секунду подняла глаза на Алису, и та прочла в них легкое любопытство, быстро сменившееся равнодушием. Ей показалось, что все они видят: она здесь чужая. Что ее юбка из масс-маркета, а туфли, хоть и на каблуке, уже прошлогодней модели. Что она пахнет не грушей и ванилью, а бюджетным гелем для душа с миндалем.

— Вас ожидают? — мягко, почти бесшумно возник рядом официант. Юноша, немногим старше ее, с идеально уложенными темными волосами и такой же идеальной, тонкой линией бровей. На нем был черный фартук и белая рубашка.

— Да, — выдохнула она, и голос снова предательски сипнул. Она сглотнула. — Я… ко мне присоединится спутник.

— Конечно. Проходите, пожалуйста. Выбор столиков свободный.

Она выбрала столик у самого окна, с видом на маленькую площадь с фонтаном. Фонтан был неярко подсвечен изнутри, струи били невысоко, переливаясь в свете. Сели, стараясь не шуршать. Стул был тяжелым, кожаным, очень удобным. Она положила маленькую сумочку на соседний стул и водрузила телефон на стол экраном вверх. 78% заряда. Хороший знак.

Официант принес тяжелое, в кожаном переплете меню.

— Что-нибудь прохладительное, пока ждете? Лимонада, воды?

— Воду, пожалуйста. С лаймом. Без газа.

— Отлично.

Меню она даже не открыла. Время: 18:55. Она положила руки на колени, чтобы они не дрожали, и уставилась в окно. За стеклом мир медленно погружался в синеву. Фары проезжающих машин начинали оставлять на мокрой брусчатке длинные, расплывчатые следы. В кафе было тихо, уютно, безопасно. Она была внутри стеклянного шара, в котором царили тепло, красота и ожидание.

Первые пятнадцать минут пролетели в сладком, почти болезненном напряжении. Каждый раз, когда дверь открывалась, ее тело вздрагивало, а в груди вспыхивала и тут же гасилась бабочка надежды. Не он. Вошла пожилая элегантная дама в сопровождении крошечной пушистой собачки на поводке. Потом молодой человек в очках и дорогом свитере, с ноутбуком в руке, он занял столик в дальнем углу и сразу уткнулся в экран. Потом компания из трех девушек, громко смеявшихся, сбрасывая с себя капли дождя. Их смех прозвучал здесь нелепо, слишком громко, и бармен бросил на них вежливый, но однозначный взгляд. Девушки притихли.

Алиса отпивала воду. Кубики льда звонко позвякивали о стенки стакана. Она чувствовала, как холодная жидкость течет по горлу, успокаивая легкую дрожь. Лайм давал приятную, едкую горчинку, освежал. Она ловила свое отражение в темном стекле — призрачную, красивую девушку в ореоле мягкого света. *Я здесь*, — говорило отражение. *Я пришла. Я жду тебя.*

19:15. Ни звонка, ни сообщения. Тихо. Она открыла мессенджер. Их переписка, которая утром казалась такой живой и глубокой, теперь выглядела глянцевой и пустой, как красивая, но бездушная открытка. Последнее сообщение было ее. Она написала в 18:50: «Я на месте)». Маленький смайлик, пытающийся скрыть нервозность. Теперь она добавила новое: «Всё в порядке? Я за столиком у окна». Отправила.

Сообщение осталось непрочитанным. Маленький серый галочки-близнецы смотрели на нее укоризненно.

Тревога, которая до этого сидела где-то на задворках сознания тонкой, холодной иглой, теперь начала превращаться в тупое, тяжелое сверло где-то под левым ребром. Она сделала еще один глоток воды, но в горле встал ком, и глотать было больно.

19:30. Она поймала взгляд официанта. Тот, уловив ее беспокойство, мягко подошел.

— Может, что-то закажете, пока ждете?

— Эспрессо, пожалуйста.

— Одну минуту.

Эспрессо пришел в крошечной, толстостенной фарфоровой чашечке, с золотистой, плотной пенкой «крема». Рядом лежали два квадратика темного шоколада. Он был обжигающе горячим и горьким, без единой гранулы сахара. Правильный кофе. Тот, который пьют не для удовольствия, а для вкуса. Он не пил кофе из бумажных стаканчиков с пластиковыми крышками. Он пил именно такой.

Она отпивала маленькими глотками, и горечь расползалась по языку, смешиваясь с горечью нарастающей паники.

19:45. Она больше не могла притворяться, что изучает что-то за окном или наслаждается атмосферой. Она пристально, почти не мигая, смотрела на телефон. Яркость экрана была выкручена на максимум, и белый свет бил ей в глаза, но она боялась упустить момент, когда появятся заветные «Прочитано». Она открыла их переписку с самого начала и начала листать вверх, ища подсказку, намек, любую зацепку. Может, она что-то не так поняла? Может, это шутка? Проверка на прочность?

Переписка была ровной, грамотной, интеллигентной. Он отвечал не сразу, всегда обдуманно. Интересовался не только ее внешностью (хвалил фото осторожно: «У вас очень выразительный взгляд»), а ее мыслями. Спросил, что она читает. Она, смутившись, солгала, назвав недавно просмотренный фильм вместо книги. Он, к ее удивлению, этот фильм видел и прислал цитату из рецензии на него, тонко подметив слабые места сценария. Она чувствовала себя глупо, но и восхищенно. Он был таким… глубоким. Он цитировал Бродского строчкой, которую она не знала: *«Ворона криком не каркает, а как бы говорит: я здесь»*. Она потратила час, чтобы найти ее и понять контекст, прежде чем ответить что-то умное. Он оценил.

И вот теперь эта глубина, эта начитанность обернулась ледяной, немой стеной. Ничего. Пустота.

В 19:50 она не выдержала. Набрала его номер. В описании профиля он его не указал, но неделю назад, договариваясь о встрече, он скинул его в личные сообщения «для оперативной связи». Она так ни разу и не позвонила, боясь показаться навязчивой.

Длинные, бесконечные гудки. Раз-два-три-четыре… Ее сердце стучало в такт. На пятом — щелчок. И безликий, механический женский голос автоответчика: «Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

*Би-и-ип.*

Она бросила трубку, не в силах вымолвить ни слова.

Ее охватила паника. Холодная, липкая, физическая. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, хотя в кафе было тепло. Ладони стали влажными. Она огляделась, и ей показалось, что все в зале смотрят прямо на нее. Официант что-то тихо говорил бармену за стойкой, и оба на мгновение бросили в ее сторону быстрые, скользящие взгляды. В ее воспаленном воображении в этих взглядах читалась не вежливая обеспокоенность, а *жалость*. Унизительная, горькая жалость к дурочке, которая нарядилась в шелк и приехала в центр города, чтобы сидеть одна и ждать принца, который и не думал приходить.

Унижение поднялось к горлу горячей, соленой волной. Она сглотнула слезы, которые предательски навернулись на глаза. *Нет. Только не здесь. Только не сейчас.*

И тут, словно в довершение кошмара, за окном что-то щелкнуло. Первая тяжелая, одинокая капля упала на темную брусчатку прямо под фонарем, оставив мгновенное черное пятно. Потом вторая. Десятая. И вдруг небо прямо над площадью разверзлось. Дождь хлынул не постепенно, а обрушился сразу — сплошной, бешеной, ревущей стеной. Он захлестывал по стеклу с такой силой, что весь мир за окном поплыл, распался на сотни бегущих, перекрещивающихся потоков. Фонтан на площади исчез, превратился в размытое пятно бледного света. Огни фар машин растеклись в длинные, призрачные полосы. Гул дождя, глухой и мощный, ворвался даже сквозь толстое стекло, став низким, угрожающим фоном.

В кафе от этого стало еще уютнее, еще безопаснее. Свет ламп казался теплее, музыка — тише и проникновеннее. Но это была *чужая* безопасность. Чужое тепло. Ее время здесь истекло.

Официант подошел с тем же мягким, профессиональным выражением лица, но теперь в его глазах читалось уже нечто большее, чем служебный интерес.

— Простите за беспокойство. Может, еще что-нибудь? Или, возможно, приготовить счёт? — спросил он так тихо, как будто сообщал плохие новости.

— Счёт, — прошептала она, не в силах поднять на него глаза. Она смотрела на свои руки, сжатые в бессильных кулаках на коленях. Ногти впивались в ладони.

— Сейчас.

Он вернулся с маленьким черным кожаным подносом, на котором лежал сложенный пополам чек. Она развернула его. Сумма за воду с лаймом и эспрессо была неприлично, оскорбительно высокой. Полторы тысячи рублей. Почти ее дневная выручка в кофейне. Она открыла кошелек. Там лежали несколько хрустящих купюр, оставшихся до зарплаты, которая была послезавтра. Она отсчитала нужную сумму, ее пальцы дрожали.

— Вам, может, зонт? — снова мягко спросил официант, и в его голосе теперь звучало неподдельное, человеческое сочувствие. От этого стало еще больнее.

Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Поднялась. Каблуки громко, вызывающе застучали по деревянному полу. Все в кафе — бармен, пара в углу, девушки — на мгновение замолчали, провожая ее взглядами. Взглядами на мокрую, жалкую птицу, вылетающую из теплого, безопасного гнезда прямиком в бурю.

Дверь снова открылась бесшумно, и на нее обрушился рёв дождя. Он был в тысячу раз громче, чем казалось изнутри. Как будто стоял рядом реактивный двигатель. Хлесткий, ледяной ветер ударил в лицо, сразу залепил глаза.

Она сделала первый шаг под потоки. Дождь обрушился на нее не как вода, а как физическая субстанция. Тяжелые, холодные хлысты били по голове, плечам, спине. Ее идеальная укладка была уничтожена за секунду. Тяжелые, мокрые пряди упали на лицо, залепили глаза и рот. Шелковый топ моментально промок насквозь, прилип к телу, став полупрозрачным, отвратительно обнажая контуры бежевого бюстгальтера. Юбка набрала воды и тяжело обвисла.

Она не побежала к укрытию. Она стояла посреди брусчатки площади, под свинцовым ливнем, и смотрела на размытые огни «L'Attente». Изнутри это место все еще казалось райским островком тепла и света. Но дверь была закрыта. Обратного пути не было.

Она пошла. Ноги двигались сами, тяжелые, непослушные. Каблуки скользили по мокрой брусчатке, она едва удерживала равновесие. Дождь заливал ей рот, нос, стекал за воротник, под топ, ледяными ручьями по позвоночнику. Она не плакала. Слезы были бы слишком теплыми, слишком человеческими для этого всепоглощающего, космического холода. Внутри нее была пустота. Та самая, знакомая пустота, которую она пыталась заполнить его вниманием, его словами, его обещанием другого, красивого мира. А мир оказался вот таким: мокрым, равнодушным, безжалостно холодным и очень, очень громким.

Она дошла до края площади, где начиналась оживленная улица с потоком машин. Под каким-то узким, жалким козырьком, закрывавшим от дождя лишь макушку, она остановилась. Вытащила телефон. Экран был мокрым, сенсор не слушался. Она вытерла его мокрым рукавом, разблокировала. Приложение такси показывало «Ожидание 18 минут». Все иконки машин на карте были красными. Пиковое время. Плюс ливень. Все, кому не лень, вызывали такси.

Она попыталась поймать машину на улице, вышла на обочину, подняв дрожащую руку. Одна машина, желтая «светлячок» частника, проехала мимо, не снижая скорости, обдав ее грязной, ледяной волной с асфальта. Брызги попали ей в лицо, в рот. Она отплюнулась. Вторая, уже официальное такси, даже не притормозило, хотя водитель явно видел ее.

Она отступила обратно под козырек, но дождь, гонимый порывами ветра, настигал и там. Она стояла, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и смотрела на поток машин. Их фары в вечернем мраке и косых, падающих стенами струях дождя были похожи на глаза каких-то гигантских, безразличных существ. Они плыли мимо, не замечая ее. Весь этот город, весь этот мир — плыл мимо. Она была невидима. Не Алиса в красивом топе, а просто мокрый, жалкий комок несчастья на обочине.

Мысли перестали быть связными. Они были обрывками пленки, прокручивающимися в промокшей насквозь голове.

*Никому не нужна. Смешная. Полная. Глупая. Оля права. Все правы.*

Картинка: она сидит перед зеркалом, так старается.

*Весь этот макияж, эта юбка, эти дурацкие, ненавистные туфли... На что?*

Картинка: его профиль. Темный силуэт. Его изысканные фразы.

*Чтобы сидеть одна и платить за воду полторы тысячи? Чтобы он, где бы он ни был, посмеялся?*

Картинка: взгляды официанта, бармена. Жалость. Унижение.

*Дурочка. Лохушка. Так тебе и надо. Так всем, как ты, и надо.*

И тогда, из самой глубины, откуда-то из подкорки, где жили страх и боль, поднялась мысль. Не мысль даже. Чистый, белый, ослепительный импульс, не оформленный в слова.

*ХВАТИТ.*

Одно слово. И за ним — образ. Простой, ясный, как математическая формула.

Чтобы все это прекратилось. Чтобы эта боль в груди, этот лед под кожей, этот всепроникающий стыд — остановились. Раз и навсегда.

Чтобы они все увидели.

Чтобы *он*, если смотрит откуда-то из своего теплого, идеального мира, увидел.

Что он сделал.

Образ был таким: шагнуть. Просто шагнуть вперед. В этот поток света и металла. И обрести тишину. Вечную, безразличную, спокойную тишину, в которой не будет ни холода, ни жара, ни надежды, ни разочарования.

Она вышла из-под козырька. Дождь снова обрушился на нее всей своей мощью, но теперь она его почти не чувствовала. Она стояла на краю тротуара, в двух шагах от мокрого, блестящего асфальта, и смотрела на поток. Машины шуршали шинами, оставляя за собой дымные шлейфы от выхлопов, смешанные с брызгами. Их фары в полумраке были похожи на размытые, слепые глаза.

Потом она увидела его. Большой, грязно-белый грузовик с длинным прицепом. Он плыл в общем потоке, но был медленнее, массивнее, серьезнее. Двигатель его ревел низким, басовитым рыком, заглушаемым воем дождя. Его широкие фары разрезали мрак и пелену воды двумя тупыми, мощными конусами мутного света.

Внутри нее все отключилось. Шум дождя, рев моторов, собственное неровное дыхание — все слилось в один сплошной, ватный, белый шум, в котором не было ни боли, ни страха. Только ожидание. Она смотрела на приближающиеся фары. В них не было зла. Не было ничего. Только свет. И движение. Прямолинейное, неотвратимое движение.

Ее лицо под струями дождя было абсолютно спокойным. Пустым. Без малейшей гримасы. Следов слез не осталось — дождь все смыл. Губы, на которые было потрачено столько сил, были просто бледными, чуть приоткрытыми. Она смотрела сквозь фары, сквозь кабину, куда-то вдаль, в ту точку, где заканчивался дождь, заканчивался город, заканчивалась жизнь.

Она сделала шаг.

Не прыжок. Не бросок в отчаянии. Шаг. Плавный, уверенный, почти грациозный. Как шагают в теплое, ласковое море с пологого песчаного берега, когда уже не терпится ощутить воду на коже.

Белый шёлк ее топа, промокший и тяжелый, вспыхнул в свете фар на одно мгновение — ярким, ослепительным, почти нереальным пятном в серой мгле.

Потом раздался звук. Отчаянный, животный, раздирающий визг тормозов, который даже сквозь всепоглощающий рёв ливня и города вонзился в уши, в мозг, в самое нутро. Пронзительный, металлический стон, который оборвался так же резко, как и начался.

Но он опоздал.

Был глухой, мягкий, влажный удар. Не громкий. Похожий на звук падения огромного, тяжелого мешка с мокрым песком. Его почти не было слышно под шумом дождя.

Тело не отлетело в сторону, как показывают в кино. Его подхватило, затянуло под массивные колеса. Было короткое, ужасающее вращение, хруст, который не звучал, а чувствовался всеми клетками. Грузовик дёрнулся, проехал еще несколько метров, завывая заблокированными, скользящими по мокрому асфальту колесами, и замер.

На мгновение воцарилась тишина. Только бесконечный шум дождя. Потом из кабины вывалился водитель. Мужчина в потрепанной куртке, с лицом, искаженным немым, невыразимым ужасом. Он не кричал. Он просто стоял, уставившись на то, что осталось под колесами его машины, и трясся мелкой дрожью.

На асфальте, на блестящей от воды и теперь уже не только воды поверхности, осталась длинная, рваная, размазанная полоса. В ней смешались грязь, дорожная пыль, осколки стекла от разбитой фары и что-то темное, густое, что дождь немедленно, неумолимо принялся размывать, разбавлять, уносить в стоки. Стирать, как неаккуратную, чудовищную ошибку в школьной тетради.

Люди начали выбегать из «L'Attente», из соседних магазинов. Раздались крики, чей-то визгливый женский голос звонил в скорую. Кто-то пытался подойти к водителю, тот отмахивался, все так же глядя в одну точку. Свет фар грузовика и мигалка подъехавшей через минуту полицейской машины выхватывали из мрака разорванный каблук, валявшийся в луже, и клочок шелковой ткани цвета слоновой кости, намертво зажатый в какой-то детали подвески.

На противоположной стороне улицы, в глубокой, непроглядной тени под узким козырьком закрытой витрины антикварного магазина, стоял мужчина. Длинный плащ темно-серого, почти черного цвета сливался с темнотой. Капюшон был надвинут, скрывая волосы и верхнюю часть лица, но не нижнюю. Дождь стекал по краю капюшона и плаща, но сам он стоял недвижимо, как часть архитектуры.

Его лицо, то, что было видно, было красивым. Скульптурно четкий подбородок, прямые, узкие губы. И они были слегка приоткрыты. На них играла улыбка. Не злорадная. Не торжествующая. Не садистски-довольная.

А какая-то… завороженная. Глубоко эстетическая. Как у ценителя, наблюдающего в тишине оперного театра за идеальным, безукоризненным исполнением сложнейшей арии. Как у художника, нашедшего наконец нужный оттенок, завершающий картину. В его глазах, скрытых тенью, отражались мигающие синие огни полицейской машины, но в них не было ни отражения чужой трагедии, ни любопытства.

Он смотрел на суету вокруг грузовика, на кричащих людей, на бесформенное пятно в луже, которое дождь продолжал неумолимо размывать. Он смотрел, и легкая, почти невинная улыбка не сходила с его прекрасных губ.

Он простоял так ровно минуту. Ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: процесс завершен. Алгоритм отработан до конца. Затем он развернулся — плащ шелестнул по мокрому асфальту, — и неспешным, абсолютно спокойным шагом двинулся вглубь темного, узкого переулка, который вел в сторону набережной.

Через несколько шагов его силуэт растворился во мраке и пелене дождя, словно его и не было. Осталось только холодное, пустое пятно под козырьком, где он стоял, и легкое, почти призрачное ощущение, что кто-то только что выдохнул, удовлетворительно и тихо.