Reallusion. Сказка о сердце

Когда они окружили дом,

И в каждой руке был ствол,

Он вышел в окно с красной розой в руке

И по воздуху плавно пошёл.

Высоко над Лесом шумел, спиралью скручивая серо-синее небо, большой ветер, доносящий запах костровища до вершин вечных деревьев. Солнца не было, но был бледный, прозрачный свет, завивающийся в потоках воздуха тонкими кольцами.

Тиль, лежащий в тени листьев высоко над землёй, то поднимал короткую морду, глядя в небо, то свешивался низко с ветки, высматривая кого-то внизу. Золотистая шкура, пятнистая и полосатая, угольным орнаментом наскального рисунка покрывала его плечи. Ещё недавно вошедший в Лес почти чужаком, Тиль вот уже несметно давно приобщился к жизни тех удивительных и невыразимых, одним из которых стал сам. Ветер трепал его тёмные волосы, баюкал, унося от затянувшегося ожидания дальше, к давно известным берегам, к Грани…

***

Они вломились в квартиру около полудня. Серьёзные, суровые, готовые взыскивать и задавать вопросы. Твёрдо уверенные, что имеют право получить ответ.

Жильё удивило их – никогда ещё не приходилось человеку видеть такую странную, сразу и выдержанную и хаотичную обстановку. Пахло ладаном, дешëвыми сигаретами и влажной землëй. В открытое окно наносило ветром мелкий снег или дождь, вместе с застывшим серым небом.

Ленивые крысы в высокой клетке, зевая, смотрели на гостей и в бусинках их глаз искрилось презрение. И тогда люди впервые задумались: нужно ли было им приходить сюда? Стоило ли искать и призывать к ответу то, что они не умели даже определить? Под потолком на сквозняке хрустко перестукивал амулет из ракушек, костей и чьих-то длинных клыков, а люди стояли в смущении, сбиваясь вместе, как терпящие бедствие.

Он появился мгновенно, будто вместе с горстью ни то снега, ни то дождя, влетел в окно. Усмехнулся, тряхнув копной тонких кос.

— Вам уже пора, разве не ясно? Вы не мои, я не ваш, давайте не будем поминать Булгакова и ловить чревовещательного чёрного кота в светлой комнате, где его всё равно нет, — похожий на индейца, тëмноглазый, одетый в цветастое рубище, он привалился к оконной раме, не глядя на них, и закурил снова.

— Ты не наш, и тебе здесь нет места. Уходи туда, откуда ты пришёл, — запальчиво крикнул один из них и в голосе его звучало нечто вроде страха или возмущения.

— Я и так там. Вы, конечно, понятия не имеете, о чëм речь…

Тиль повернулся к ним и, выдохнув облако дыма, рассмеялся. Его смех, холодный и хриплый, заставил людей замереть в страхе и отвращении.

— Несчастные, мне ведь нечего вам даже сказать… Но, знаете, может быть, это всё же поможет вам?

Унизанная кольцами лапа, уже не бывшая рукой, скользнула за пазуху. Раздался дикий рык: ликование, ужас, облегчение и боль слились в нём, а Тиль выбросил под ноги своим гостям трепещущий, покрытый пеплом и кровью живой комок. Упавшее на ковëр отвратительно пульсировало, издавая тяжëлый металлический запах, и отшатнувшиеся в ужасе люди не видели, да и не пожелали бы видеть, как чужак и дикарь слизывает с когтистой лапы потëки тëмной крови.

— Я свою цену заплатил, теперь пришло время вашей. Есть среди вас тот, кто очень несчастен и хотел бы начать сначала? — без всякой угрозы спросил он, мягко спрыгнул на пол и двинулся к ним.

Не прошло и минуты, как на лестнице затих топот последнего из посторонних, бегущих от древнего дикого зла, занявшего нехорошую квартиру на юге севера, между злой любовью к Real и доброй верностью Lusion'у. Тиль поднял черный комок с ковра, посмотрел на него, чуть склонив голову, и вдруг одним резким движением бросил в окно, в тихий двор. Впрочем, асфальта оно не достигло.

***

— Тиль! Спускайся, эй!

Задремав было на ветке, он встрепенулся, как только услышал голос, и стал слезать с дерева, цепляясь за кору медными и серебряными когтями. Подошедшие от костра друзья и собратья окружили его, смеясь, воя и покрикивая. Кто-то протянул Тилю флягу, из которой он отпил, не спрашивая, кто-то уже торопливо рассказывал, что нового слышно от зубастых воронов в мëртвой роще.

Смеясь со всеми, согласно кивая словам и не ощущая ни каменеющей сдержанности, ни скользкого напряжения, и радуясь свободе от этих человеческих мелочей, Тиль наконец повернулся к Хозяину, улыбнулся ему:

— Я сделал это. Оказывается, это возможно.

— Ты остался, — в негромком голосе Хозяина, хорошо слышном среди всеобщего веселья, не было недовольства. — Значит, и это ещё не слабость.

— Да. До конца и обратно. А может быть, и снова. Хотя рассчитывать особенно не на что, — беспечно пожал плечами Тиль. — Real это тоже мы, так что я ещё подумаю.

— Говорили когда-то, что верх внизу, — Хозяин рассмеялся, как один он умел, обнажая медвежьи клыки и смеясь сразу над собой, над всеми и ни над кем. — Мы уже везде, потом решишь, лишь бы вечер, ночь и рассвет были.

Уходя вглубь Леса в сопровождении зверей, людей, богов и бесов, Тиль без сожаления подумал, что вечность не признаёт отступлений или слабости. Бьющийся слева в груди ком пепла и крови не тяготил и не расстраивал его с тех пор.