Реанимационная Броня

«Ай, как спина болит. Какую неделю уже, даже руку выше головы поднять тяжко», – подумала Броня, расчесывая короткие седые волосы перед маленьким зеркалом, наклеенным на внутреннюю сторону дверцы шкафа.

А когда-то ведь такие косы были – черные, густые, всем девкам на зависть. Что поделаешь – старость. Что-то кольнуло между лопатками, сначала легонько, потом сразу совсем сильно. Броня наклонилась, не в силах сделать глубокий вдох.

– Ты б послушалась зава[1], да съездила на МРТ. Вдруг сердце? Я вон и УЗИ все переделала, и холтер повесила. А ты стока лет работаешь, хоть бы что обследовала. Так и помрешь на работе этой, никто спасибо не скажет, – покачала головой Люда.

– Людка, а ты не хочешь поменяться со мной? Я – сегодня, а ты в пятницу выйдешь? Там и смена дороже выйдет маленько...

– Что это ты меняться опять вздумала? Ты ж пятницы хрен, когда отдашь! Да и тебе спина болит, – недоверчиво покосилась в зеркало на Бронино отражение Люда.

– Так поэтому и хочу остаться. Тут мне как-то спокойнее будет, да и укол мож сделаю.

Броня оставила радостно переодевающуюся Людку, а сама потопала к старшей: хоть бы та не ушла еще.

– Ты уже третий раз за месяц меняешься, случилось что?

Елена Петровна была грозной и неприветливой, но, в общем, неплохой женщиной. Хотя этот участливый тон не вязался с одним Брониным воспоминанием, когда в реанимацию с приемника[2] притащили буйного мужика. Его держали четверо, а все равно он умудрялся вырываться так, что даже укол ему сделать было невозможно. В итоге старшей надоели все эти «танцы с бубном», и она слегка придушила его скрученным полотенцем. Броня тогда была в шоке, хоть и насмотрелась за тринадцать лет в медицине на многое. То ли от ужаса, то ли полотенце действительно сработало, но мужик успокоился. Дал и укол сделать, и разделся спокойно. Тихо лежал на койке, пока его фиксировали за лодыжки и запястья. Только невнятно мычал, когда ему вводили седатики[3] и ставили уретральный катетер[4].

На вопрос старшей Броня только покачала головой.

– Щас столько тяжелых лежит, особенно этот, с кардиологии. Спустили, как всегда, в последний момент, еще и не дообследованного, суки. Будешь потом полночи мыть да таскать эту тушу. Оно тебе надо?

Броня ничего не ответила.

– Хочешь – меняйся, конечно. Чего нет? Только заявление напиши, и с оплатой сами разберетесь. Твоя пятничная ночь дороже выйдет, я вам высчитывать ничего не буду, поняла?

Броня кивнула:

– А Михаил Георгичу сказать?

– Вот ему прям дело до вас! – рыкнула Елена Петровна, но на Броню не посмотрела.

Люди вообще не любили смотреть в ее большие черные глаза, так выделяющиеся на старческом лице.

Броня хорошо знала, что значила эта тяжесть за грудиной. С утра просто тянуло, теперь вот, под вечер, перешло в настоящую боль. Никакая это не сердечная патология. И не невралгия. Папа ей давно рассказал, еще маленькой. А ему про то говорил его папа, а тому – Бронина прабабка. И так до самой Валахии[5], откуда их род и пошел. Сегодня точно надо остаться, присмотреть за отделением.

Плохо только, что на смене Верка остается. Закинется снотворным и будет полночи сотрясать своим храпом старые окна, и без того дребезжащие от каждой проезжающей мимо машины. Ну, ничего, ей-то все равно сегодня вряд ли удастся уснуть.

До двух часов ночи Броня держалась молодцом, потом чувство тревоги и тяжесть в груди усилились. Ничего, скоро все закончится. Надо быть настороже. С четырех часов до рассвета – самое опасное время. Ее семья называла его «красным часом».[6]

– Катя, ты чего? Иди отдохни, – старушка коснулась плеча постовой сестрички.

Совсем девчонка, еще студенткой приходила в реанимацию, все грезила, что ее после выпуска возьмут. Впрочем, Михаил Георгич и так обещал – всем Катя понравилась.

Только вот взяли Ирочку, племянницу старшей медсестры. А Катя в лоры пошла, и вроде даже не обиделась на одногруппницу. Хоть та и училась хуже Кати и на реанимацию ей, если честно, было плевать. Говорили, просто Елена Петровна своей сестре, то бишь Ириной мамке, пообещала.

В общем, поработала Ирочка месяца три с небольшим и ушла делать брови и ресницы девочкам. Старшая тогда на племянницу кричала, конечно, сильно. Та только плечами пожимала: «Вертела я эту вашу реанимацию вместе с анестезиологией».

И винить ее, так-то не в чем. На ресницах и платят больше, и работа, чего уж греха таить, попроще будет. Вот так Катя здесь и оказалась. Сегодня опять корпела над учебниками полночи и уснула. Все готовится, дитя, хочет дальше поступать – на доктора.

– А? Мне еще журнал заполнить надо, – совсем по-детски протерла глазки Катя, – постовой.

– Кать, ты заполнила уже все, ты чего? Иди чаю попей, совсем высохнешь над своими книжками. Я тут посижу, чуть что – сразу позову.

Девушка кивнула и потопала в сестринскую, так и оставив на столе сборник с прошлогодними тестами по биологии. Броня уселась за стол и прислушалась.

В ординаторской было тихо, хотя горел свет. Веркин храп из маленькой комнаты младшего медперсонала давно уже превратился для нее в белый шум. Его не заметишь, пока специально не захочешь. Даже в приемнике было на редкость тихо. Только шуршали раздувающиеся манжеты на плечах пациентов, да пищали датчики аппаратов ИВЛ[7].

И все-таки было неспокойно. Броня прислушивалась к каждому шороху. Слушала, как переговариваются вышедшие покурить доктора приемного покоя. Как шумит вода в ржавых трубах восьмидесятилетнего здания больницы – значит, кто-то в неврологии над ними санузлом воспользовался. Слышала тихие стоны бабули в глубоком маразме, которую любящие дети довели до полного истощения и пролежней. А потом вызвали скорую и сплавили, обливаясь слезами и заламывая руки, в больницу.

За грудиной снова кольнуло. Вот оно! Внутренности сжались в тугой узел. Броня встала и пошла по коридору, заглядывая в открытые двери палат. Возле четвертой ее словно что-то толкнуло внутрь. Она вошла, заранее зная, что увидит.

На груди пациента, вполне себе молодого, по меркам Брони, мужичка, сидел бес. Он выглядел так же, как и десятки виденных ею бесов.

Худющее тело с выпирающими позвонками и косточками таза. Такие длинные руки и ноги, что, когда он сидел на корточках, колени его доставали до ушей. Большая уродливая лысая голова с желтыми глазами-пуговками, обрубленным носом и разделенной надвое верхней губой.

Броня как-то читала, что иногда детки рождаются с такой проблемой, и называется это вроде как «заячья губа». Только у деток не торчат из пасти десятки острых длинных зубов, а капающая со свисающего, тонкого языка слюна их не смердит на всю комнату. Кожа беса была обычного «человеческого» цвета, но выглядела холодной и блестящей. Хотя женщина знала, что на самом деле она сухая и горячая. На всем теле монстра не было ни единого волоса, как не было пупка или гениталий. В общем, стандартный бес, только намного крупнее обычного.

Такого большого она видела лишь однажды, когда работала в хосписе[8]. Оно и понятно, там этим душегубам есть где разгуляться. Тварь обхватила голову мужчины лапами с желтыми кривыми когтями, и Броня знала, что она собирается делать дальше.

Стоит бесу наклониться к человеку, припасть мордой к лицу – и этот страшный поцелуй станет для мужчины последним. Монстр высосет из него остатки жизни, и никто, и ничто уже не сможет его остановить. Броня могла, пока еще.

Она помчалась к койке. Спина простреливала при каждом шаге, и дело было уже в самом обычном остеохондрозе. Схватила первое, что попалось под руку. Это оказался металлический лоток, куда складывали использованные ватные тампоны, кусочки пластыря и прочие мелочи, чтобы потом рассортировать их или просто выкинуть. Тварь не замечала женщину до того самого момента, пока Броня не заехала ей лотком по мерзкой башке. Бес пошатнулся и, повернувшись к обидчице, клацнул зубищами.

– Ишь, че удумал! Рано ему еще, – Броня кивнула на мужичка на койке, дернувшего худой ногой под простыней, – он же на поправку пошел!

Бес зашипел и бросился на старушку. Она еще раз для верности огрела его лоточком – попала в плечо. Тварь приземлилась в метре от нее, готовясь к очередному прыжку. Броня отбросила погнувшийся снаряд и выставила руки ровно в ту секунду, когда бес прыгнул прямо на нее, по-лягушачьи оттолкнувшись от пола длинными ногами. Откуда в такие моменты в ней появлялась сила и сноровка – одному Богу известно, но Броня схватила гаденыша за горло прямо в полете. Другой рукой перехватила длинную когтистую лапу, что тот уже занес над ее лицом.

Бес выкручивался всем телом, выгибая спину, и царапал ее за плечо свободной рукой. Упирался ногами прямо в живот и пинался, пытаясь оттолкнуться от ее тела. Но Броня только сильнее сжимала тоненькое горло, а тварь хрипела и плевалась.

«И откуда в этих тощих ручонках такая силища?», – подумала женщина и вывернула запястье беса.

Послышался неприятный «хрусь», будто кто-то разломал по суставу жареное куриное крылышко. Бесенок взвыл и поперхнулся, а Броня поняла, что сил держать существо у нее больше нет. Размахнулась и швырнула его в сторону, запоздало сообразив, что там находится реанимационная аппаратура. Тварь задела аппарат ногами, но в основном стукнулась об раковину, сбросив советский еще граненый стакан.

В ординаторской заскрипел диван. Значит, у Брони есть от силы секунд тридцать.

– Чего разлегся?

Бес проморгался, ошалело потряс головой и сел, шипя на Броню, но уже вяло и скорее для проформы.

– Шуруй давай, сегодня пожрешь в другом месте. Поди найдешь где поживиться, паскуда лысая, – Броня решительно направилась к раковине.

Бес еще раз зашипел, обнажая зубы и брызгая мутной вонючей слюной, и стал пятиться в угол, обложенный, как требовал Санпин[9] дешевой керамической плиткой. Через несколько секунд он полностью исчез, словно втеревшись в швы между плитками. Хотя Броня знала, что эти твари приходят из другого мира, и уходят, получается, туда же.

В коридоре послышались торопливые шаги, затем в палату влетела дежурная врач:

– Что здесь происходит? Бронислава Рамоновна, это вы?

– Я, я, Анжела Викторовна, я просто стакан разбила. Не волнуйтесь, — Броня принялась собирать крупные осколки. Мелкие лучше собрать влажной ватой.

– Что Вы делаете здесь, вообще? Половина пятого утра, почему на посту никого? – разволновалась Анжела Викторовна и тут же спохватилась, – Вам помочь?

– Наоборот, отойдите подальше, не то разнесете стекло по всему отделению. А Катю я отправила чаю себе сделать, это минут десять всего назад было.

Анжела Викторовна кивнула и обошла койку с другой стороны. Проверила показатели пульса, сатурации[10] и давления пациента, что чуть не стал ранним бесовским завтраком.

– Если он эту ночь переживет, значит, на поправку пойдет.

– Пойдет, куда ж он денется.

Доктор кивнула и вышла из палаты.

Бронислава, конечно, не стала ничего ей рассказывать. В лучшем случае подумают, что она хряпнула коньяку, а в худшем — вызовут к ней психа[11]. Странного тщедушного мужичка, что приезжал по вторникам и четвергам и читал историю болезни, обхватив себя за плечи обеими руками, словно обнимая.

Никто и никогда не поверит, что она только что спасла пациенту жизнь. Как спасала до этого сотни других. И в детской больнице, где бесы больше похожи на скользкие комки спутанных зеленых волос, рассыпающихся в пепел, как только их оттащишь от дитенка. И в наркологии, где бесы, как мерзкие пузырчатые обезьяны, и много, много где еще. Никто не поверит, что она, маленькая седая старушка не сошла с ума, а действительно знает о жизни и смерти куда больше них. Что она хранит тайну своей семьи, бережно передаваемую из поколения в поколение, неся ночную вахту и вырывая порой людей из цепких скрюченных лап смерти не хуже любого доктора.

Никто не поверит, ведь Броня всего лишь санитарка.

[1] Зав. – сокращенное от заведующего отделением.

[2] Приемник (сленг) – приемное отделение больницы.

[3] Седатики – седати́вные средства или психоле́птики – группа лекарственных веществ, вызывающих успокоение или уменьшение эмоционального напряжения без снотворного эффекта.

[4] Катетер Фолея или уретральный катетер – это специальное медицинское изделие, предназначенное для отведения мочи из мочевого пузыря. Для этого он вводится в полость мочевого пузыря через естественные пути – уретру – и фиксируется с помощью баллона.

[5] Валахия – историческая область, расположенная на юге современной Румынии.

[6] Красным часом героиня называет время между четырьмя и пятью часами утра. Согласно некоторым данным, на это время приходится наибольшее количество смертей.

[7] ИВЛ – аппарат искусственной вентиляции легких.

[8] Хоспис – лечебное учреждение, клиника для безнадежных (онкологических) больных, где созданы условия, облегчающие их страдания.

[9] Санитарные правила и нормы, или Санпины – это государственные нормативные правовые акты с описаниями и требованиями безопасных и безвредных параметров для здоровья человека и его окружающей среды.

[10] Насыщение кислородом (сатура́ция) – это доля насыщенного кислородом гемоглобина относительно общего гемоглобина в крови.

[11] Псих (сленг.) – врач психиатр–нарколог.