Ребенок пепла

— Кто я?

Это была первая мысль.

Не боль. Не страх. Не молитва, хотя в такие моменты приличные люди, наверное, именно о ней и вспоминают. Нет. Только тупой, пустой вопрос, всплывший в ничто.

Вокруг не было ничего.

Не темноты — для темноты нужен хоть кто-то, кто её видит.

Не света — свет тоже должен во что-то упираться.

Не ветра, не звука, не тела. Даже тяжести не было. Будто меня выскребли из мира, как пригоревшую кашу из кастрюли, а остатки выкинули туда, где не существует ни времени, ни расстояния.

И, как назло, именно там я впервые за долгое время ясно подумал.

Наверное, в этом и заключалась главная издёвка.

Когда живёшь — в голове вечно шум. Работа, люди, долги, обиды, чьи-то истерики, свои провалы, вечное “надо”, “должен”, “потом”, “разберусь”, “перетерплю”. А когда подох — тишина. И в этой тишине вдруг становится прекрасно слышно, каким именно куском дерьма ты был.

Я не мог шевельнуться. Не мог вдохнуть. Не мог даже глаза открыть, потому что открывать было нечего. Но память работала. И память, как водится, оказалась той ещё сволочью.

Мне было тридцать два.

Не семьдесят, не девяносто, не “дед прожил жизнь”. Тридцать два — возраст, когда в одних книжках герой уже спасает мир, в других строит империю, а в третьих хотя бы понимает, зачем живёт. Я же к этому возрасту пришёл с набором потрясающих достижений: ненавистная работа, разваленная семья, полудохлая самооценка, способность всё испортить и редкий талант чувствовать себя лишним даже там, где тебя, вроде бы, ещё терпят.

Работал я во вневедомственной охране. Звучит солидно, почти как что-то мужское. На деле же — технарь, случайно прибившийся к людям, которые хотя бы делали вид, что знают, что такое порядок. Не боец. Не герой. Не человек действия. Просто винтик, который почему-то не выбросили раньше срока.

Хотя, если совсем честно, кое-что хорошее в моей жизни всё-таки было.

Сын.

Маленький. Полтора года.

Единственный человек, рядом с которым я чувствовал не ненависть к себе, а что-то другое. Что-то тёплое. Что-то такое, за что не стыдно цепляться.

Всё остальное хотелось сжечь.

Жена, рядом с которой я давно перестал понимать, кто кого добивает и зачем мы вообще ещё друг друга мучаем. Родители, которым на сына их сына было плевать куда больше, чем они любили это показывать на людях. И любовь… новая, поздняя, глупая, отчаянная — та, которой хотелось отдать мир, а в ответ услышать только, что “перегорело”.

До сих пор не понимаю этого слова.

Перегорело.

Лампочка, что ли? Предохранитель? Я-то, дурак, думал, что если любишь — то болит. Если болит — значит живо. А оказалось, можно просто выкинуть человека из себя, как старый чек из кармана. Удобно. Практично. По-современному.

Последнее, что я помнил из своей жизни, — рабочее кресло. Серый свет. Писк какой-то аппаратуры. Тяжесть в груди. И мысль: я ненавижу себя.

Потом я закрыл глаза.

А потом открылся вот этот чудесный курорт абсолютного ничто.

— Да не такая уж у тебя и плохая жизнь была, — сказал голос прямо у меня в голове. — Паршивая — да. Жалкая местами — тоже. Но бывало и хуже. Поверь специалисту.

Если бы у меня было тело, я бы, наверное, дёрнулся.

— Кто ты? — спросил я. Или подумал. Тут хрен поймёшь. — Хотя нет, неважно. Привратник? Судья? Бухгалтер по душам?

— Фу, как скучно, — ответил голос. — Нет, я не по судебной части. Я, скажем так… путешественник. Иногда наблюдаю. Иногда подбираю. Иногда предлагаю выгодные сделки тем, кто достаточно сломан, чтобы согласиться.

— А. То есть демон.

Голос усмехнулся.

Я именно услышал усмешку. Не звук, а ощущение. Противное такое, скользкое.

— Вы, люди, поразительно ленивы в воображении. Чуть что непонятное — сразу демон. Иногда ангел. Иногда ещё какая-нибудь чушь с крыльями. Всё зависит только от того, с какой стороны посмотреть. Есть миры, где ангелами пугают детей сильнее, чем у вас преисподней. Но не в этом суть.

— Тогда в чём?

— В тебе.

Вот это мне уже совсем не понравилось.

— Во мне? Ты, видимо, не туда посмотрел. Я не герой. Не полководец. Не маг, не учёный, не святой. Просто неудачник со стажем. Таких у вас там миллионы.

— Именно, — довольно ответил он. — Но большинство из этих миллионов уже сгнили внутри до конца. А ты нет. Вот что в тебе забавного. Ты почти рассыпался, почти сдался, почти договорился с собственной ничтожностью… но не до конца. А значит, в тебе всё ещё можно что-то вложить.

— Какое счастье, — буркнул я. — Меня оценили как перспективный мусор.

— Не мусор. Заготовку.

— Разница, конечно, колоссальная.

Несколько мгновений было тихо. Или несколько лет. Тут с временем было туго.

Потом я спросил:

— И что за сделка?

— Новая жизнь.

Я молчал.

— Новый мир. Новый шанс. Возможность однажды вернуться. Возможно.

Вот последнее слово ударило сильнее всего.

Вернуться.

Не к бывшей жене. Не к работе. Не к своей тоскливой конуре с вечно мигающей лампочкой и ощущением, что стены знают о тебе слишком много.

К сыну.

Я даже здесь, в пустоте, в которой не было ни рук, ни кожи, ни сердца, умудрился почувствовать, как внутри всё сжалось.

— А если я откажусь?

— Ничего особенного. Повисишь тут ещё немного. Потом то, что ты считаешь собой, истончится, осыплется и перестанет быть личностью. Останется только чистое ядро. Оно уйдёт дальше — на новый круг. Без тебя. Без памяти. Без имени. Очень экономичный процесс.

— Мило. Прямо сервис уровня премиум.

— Стараемся.

Я замолчал.

Мне не нравился ни он, ни его тон, ни то, как он спокойно рассуждал о том, что от меня не останется ничего. Но ещё меньше мне нравилось другое: выбора у меня, по сути, не было.

— Цена? — спросил я.

— О, с этим у тебя всё будет интересно.

— Моё посмертие уже звучит как плохая реклама кредита.

— Нет, не твоя душа. Пока нет. На неё у меня долгосрочные планы, но до этого ты должен хоть немного подрасти. Закалиться. Стать чем-то, кроме мешка обид и соплей.

— Лестно. Тогда что ты хочешь?

Небольшая пауза.

Слишком небольшая для честного ответа.

— Потом узнаешь.

Я хмыкнул.

— Конечно. Сделка вслепую. Прекрасно. Как всегда, самый выгодный договор предлагают тогда, когда ты уже мёртв.

— Не драматизируй. Ты и при жизни соглашался на куда худшие условия. Там, по крайней мере, тебя никто не предупреждал.

Тут даже возразить было нечего.

— И как мне тебя называть?

— Путешественник.

— Не слишком ли пафосно?

— А ты хотел “Вася”?

— “Чтоб ты сдох” мне тоже подходит, но, видимо, не сработает.

Он снова усмехнулся.

— Ты удивительно быстро наглеешь для человека, который буквально висит над личным небытией.

— А что, есть смысл быть вежливым?

— Нет. Именно поэтому ты мне и нравишься.

Это прозвучало так мерзко дружелюбно, что мне захотелось исчезнуть ещё раз.

— Почему я спокоен? — спросил я после долгой паузы. — Я, кажется, должен орать, биться в истерике, молить, звать сына, каяться, вспоминать школьную учительницу, которой недодал букет на выпускной… да что угодно. А я просто разговариваю с тобой, как с хамоватым продавцом в ларьке.

— Потому что мне нужен разум, а не визжащий кусок страха. Я слегка приглушил лишнее. На время. Не люблю вести переговоры с воющими животными.

— Приятно знать, что даже после смерти меня считают неудобным клиентом.

— Ты не клиент, Филипп. Ты вложение.

Тон у него был лёгкий. Почти весёлый. Но в этих словах было что-то такое, от чего пустота вокруг вдруг стала ещё холоднее.

— И куда ты хочешь меня закинуть?

— Туда, где у тебя будет шанс.

— Шанс на что?

— На всё сразу. Выжить. Измениться. Потерять ещё больше. Попытаться вернуться. Возможно, даже понять что-нибудь о себе. Хотя, пожалуй, это как раз самое маловероятное.

Я молчал.

Потом всё-таки спросил:

— Я правда смогу вернуться?

Он не ответил сразу. И вот это молчание было хуже любой насмешки.

— Шанс есть, — наконец сказал Путешественник. — Крохотный. Жалкий. Почти издевательский. Но есть.

Этого оказалось достаточно.

Потому что за этот шанс я бы вцепился зубами.

Ради сына.

Ради того, чтобы хоть что-то исправить.

Ради того, чтобы однажды посмотреть себе в глаза и не увидеть там привычного бесполезного ублюдка.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я согласен.

— Вот и умница.

— Не начинай.

— Поздно. Уже начал.

— Последний вопрос.

— Давай. Пока я добрый.

— Если всё это окажется очередной дерьмовой ловушкой…

— То ты сможешь с чистой совестью сказать, что и во второй жизни тебе опять не повезло, — закончил он за меня. — Но, между нами, Филипп… везение — это сказка для тех, кто ищет оправдание. Всё интересное начинается после него.

А потом пустота дрогнула.

Нет, не так.

Она не дрогнула — она меня втянула. Будто кто-то выдернул из меня последнюю опору. Мир — если это место вообще можно было так назвать — свернулся в игольное ушко, и меня швырнуло туда, где уже существовали боль, плоть, крик и время.

Последнее, что я услышал, был голос Путешественника:

— Не подведи меня, Вигл.

И тогда я ещё не понял, что он уже назвал меня именем, которого у меня пока не было.