Ребячье сердце

Посчастливилось мне как-то снимать квартиру в Москве, рядом с теми местами, которые описывал Михаил Афанасьевич, в своем бессмертном произведении. Владельцы квартиры уехали то ли в Страну Благословенную, то ли в Новый свет, в поисках лучшей жизни и сдали жилье практически за копейки, чем собственно тогда и являлись российские деньги, обесцениваясь до четверти своей стоимости за месяц.

Но сумму переводил я им, как водится в долларах, твердо зафиксировав ее в договоре. Санкции на страну тогда еще не наложили и Царь Доллар правил и миром и нами.

Я зарабатывал тогда всем, от покупки ваучеров, до мелкооптовой продажи компьютеров, и счастливо возвращался в трехкомнатную квартиру на третьем этаже престижного, сталинского дома, где еще витал дух строителей Беломорканал и покорителей Севера.

Во дворе, как водится, в ту пору стояли баки, всегда переполненные мусором и редкими вещами, которые выносились из соседних квартир, в которых заменяли старый советский ремонт новомодным евроремонтом.

Выкидывались винтажные люстры и гарнитуры, выкидывались венские, с гнутой спинкой стулья и выкидывались книги. Выкидывались тома полных собраний сочинений Ленина. Выкидывались коричневые, цвета пролитой в те годы и высохшей крови, тома сочинений И.В. Сталина. Выкидывались тома Диккенса, академические издания Платона и Аристотеля. Выкидывались собрания Шолохова, Самуэля Клеменса, и Паустовского.

Мимо некоторых книг я не мог пройти, отряхивал и поднимал их из грязи, оттирая переплеты. Так, место на опустевших полках в книжных шкафах, занимали классики зарубежной и советской литературы. Я не мог пройти мимо, чем иногда ошарашивал старорежимных бабушек.

Типичный «новый русский» в малиновом пиджаке роется около мусорных баков. Меня обходили и вежливо здоровались. Так было и на этот раз. Вежливая старушка подошла ко мне и спросила:

- Рукописями не интересуетесь?

Я посмотрел на нее, не много не допоняв, что она спрашивает.

- Что?

- Рукописными изданиями не интересуетесь? – она, видя мое замешательство пояснила, - Вы знаете, молодой человек, я давно наблюдаю за вами. Обычно, такие люди как вы выкидывают книги, не придавая им никакой ценности. А вот вы собираете их.

Я покраснел, словно меня застали за непристойным занятием. Впрочем, так они и было. Получить репутацию человека читающего книги было бы самым худшим в среде, где я вращался.

Она заметила краску на моем лице, и сказала:

- Не смущайтесь, я никому об этом не скажу.

Я отошел от первого неудобства и спросил:

- Так какую рукопись вы хотите мне предложить?

Она протянула мне папку документов и сказала:

- Видите ли, умерла Мария Александровна из третей квартиры. Она была милой, интеллигентной женщиной. Но ее сын, - она посмотрела на меня оценивающе, - одевается вроде вас. И я думаю, что ему не нужны будут ни ее книги, ни ее рукописи. А ведь в свое время ее имя гремело по Москве. Она знала и Маяковского, и ходила на вечера к Брикам, и дружила со вдовой Булгакова тогда, когда она еще не была его вдовой. И мне кажется, что это рукописи самого Михаила Афанасьевича.

Я слышал и даже смотрел нашумевший фильм Бортко, и даже участвовал в банкете, который закатили на киностудии, ведь наша фирма частично оплачивала и фильм, и сам банкет. Но книгу не успел прочитать.

Я взял протянутую пачку бумаг. И спросил:

- Могу я чем-то вам помочь?

Она покачала головой и просто сказала:

- Берегите ее.

А потом были годы, берега и проталины. Я успел постоять в вырытой самим же собой могиле в весеннем лесу. Немного повоевать в трех, или четырех войнах, которые прогремели на просторах бывшего Союза. Я вернулся в свой город и зажил вполне привычной, размерной жизнью. Но каким-то чудом папка не была мною утеряна, сначала пролежав на родительской даче, а потом в книжном шкафу, вновь собранной мною библиотеки.

И вот недавно я открыл ее. Я прочитал текст, и решил, что его стоит прочитать не только мне, но и вам. Текст, приведен мною практически без купюр, за исключением сцен употребления разных запрещенных веществ. Но, уверяю вас, на смысл произведения это не повлияло.

Часть 1 Голод

- Ах, как болит в боку, как жжется и чешется не заросшая кожа. Рабочий кухни Петроградского облисполкома плеснул мне на бок кипятку, и выжег на нем незаживающую рану. Что, жалко что - ли ему было куска хлеба, для умирающего? И не просто вылил, а еще прогнал меня по Литейному проспекту половину квартала от Смольного, пригрозив, что в следующий раз сдаст меня в Очистку.

Нет, самая противная порода пролетариев, после дворников, конечно, это работники столовых и кухонь. Да и дворники сейчас пошли, не пролезешь, не проскочишь мимо них. Не заберешься в теплый подвал, где на батареях центрального отопления разместились кошки. И ничего, что кошки, с ними можно и примириться, когда дует холодный, пронизывающий ветер с Невы, выдувая все тепло до костей.

А до лета еще далеко, почти как до Луны, которая висит в небе головкой желтого сыра. Как давно я не ел сыра, который подают на белом фарфоре, на отдельной тарелке, а рядом с ним тарелочка масла.

Не спать, надо только не заснуть… Я уже вижу зеленый луг. Там идет мама. Она манит меня. Не спать! Все, все проснулся. Я опять в этой снежной зиме. Колбаса. Как пахнет колбасой. Ноги сами занесли меня сюда к кооперативному магазину. Эх, вот идет машинистка, ноги одеты в модные колготки с сеточкой. Купила себе на ужин колбасы. Идет, смотрит на меня. Да, вот я, да я живой. Подошла, протянула кусочек. Спасибо тебе огромное, тетенька. Надо взять колбасу и отбежать. Улица только кажется пустой. А в ней десятки глаз, которые наблюдают и ждут, чтобы вырваться из подворотен и отобрать добытое.

Все, отбежал. Вот идет человек в красивом пальто. В руке у него палка краковской колбасы. Дяденька, зачем тебе эта колбаса? Там же только лошадь, что давеча пала близь Сенного рынка? Не нужна тебе эта отрава. Но нет, он ищет чего-то, явно не для себя взял. А, так и есть. Увидел меня, манит. Что, не бойся, говорит? Малыш? Какой я тебе «Малыш», малыш должен держать за руку свою маму и быть одет в шубку и варежки, а еще шарфик. И обязательно, обязательно должна быть шапка. Не далеко, говорит, живет. Там, на Кирочной, через парк. Знаем мы эти дома, роскошные, с отделкой. С железными коваными воротами. Э, нет, сюда я не пойду. Там на входе швейцар стоит, а он после пролетариев и дворников самый ненавистный тип. Он меня метлой прогонит. Нет, кланяется, говорит, опять, вы, Иван Петрович, оборванца какого-то подобрали. Но того таким словом не возьмешь. Знатный, он Иван Петрович, даже на замечание бровью не повел.

Поднялись мы на второй этаж по парадной, мраморной лестнице, и подошли к квартире с табличкой. Табличку я успел разобрать, а вот что на ней написано не успел. Сейчас каждый уважающий себя должен уметь читать. Ну, хотя бы не бегло, хотя бы вывески. Лишь бы в квартире притон не оказался.

Нет, открыл, чисто все, стерильно.

- Здравствуйте, доктор Красногорский, - поздоровался, - в операционную его, живо. И на меня кивнул. Эх, вляпался я к педофилам. Но нет, меня так просто не возьмешь. А вдвоем кидаетесь? Что в руке? Тряпка? А в ней что, хлороформ? Нет, не уберегся…. Простите меня родители. Прости мама, выпускница Смольного института, прости отец, погибший в Германскую. Погиб ваш сын смертью храбрых. А по совести ни за грош погиб.

Глава 2 Сорванец.

- Что, очнулся сорванец, - спросил меня, тот, что был постарше и кого доктор Красногорский назвал профессором, - зачем отбивался то от меня?

- За педофила, дяденька, принял. Говорят, орудует банда педофилов. Заманивает детей в дома, с такими белыми комнатами. И творит, что хочет.

Профессор оглядел комнату. Она действительно была белой. Там стояла белая смотровая ширма, по бокам были белые шкафы с медицинскими приборами и книгами.

Профессор рассмеялся приятным, располагающим смехом.

- Нет, сорванец, мы не педофилы, мы ученые. Оденься, кстати, бок мы тебе обработали.

Я огляделся. На мне были белые, хлопчатобумажные кальсоны. Бок был забинтован приятно пахнущей повязкой. Боль куда-то ушла. Волосы мои были выстрижены, почти полностью, и все раны, заработанные мною на зимней улице смазаны. Передо мной лежала стопка одежды. Я расправил ее. Пижамная рубашка, брюки.

- Спасибо, - вспоминая уроки из детства, проговорил я, - спасибо. Слезы хотели политься из глаз от заботы незнакомых людей, но я почувствовал, что мне что-то не договаривают.

- А что вы изучаете, - спросил я.

- Мы изучаем физиологическую реакцию живых организмов на внешние раздражители. В частности пищеварительные реакции…

При слове «пищеварительные» рот мой наполнился слюной и я сглотнул.

Профессор заметил это и улыбнулся.

- Вот именно, вот именно.

Улыбка мне не понравилась и я спросил:

- А что вы от меня хотите?

Профессор задумался и сказал:

- Ты будешь получать еду. Хочешь клюкву в сахаре? Бисквитов?

Я опять сглотнул, что опять не укрылось от него. Я нормально не ел уже почти неделю. А когда я ел и суп, и второе я уже и забыл. Не то, что бисквитов. Но я сдержался и задал вопрос снова:

- А что вы от меня хотите?

- Ты послужишь науке.

В этот момент дверь отворилась и вошел доктор Красногорский, на руках у которого была собачка рыжей масти. Собачка виляла хвостиком, и вид у нее был вполне дружелюбный, если бы не трубка, которая была вставлена в распоротую челюсть.

- Профессор, пора снимать пробы слюны.

Он кивнул мне:

- Подожди, сорванец, - и уже хотел выйти, но я успел спросить.

- А что, если я не соглашусь.

Профессор, не меняя благостного тона, ответил:

- Тогда улица там, за дверью.

На несколько минут я остался один. И выбрал для себя согласие. А куда мне было идти? Я был мал. Мои руки ослабели. Но не это было главное. Я там был никому не нужен. Слишком маленький и слабый для нападения на одиноких прохожих, чем промышляли мальчишки постарше, сбиваясь в стаи. Я был слишком мал и для настоящей работы по уборке снега, или таскания мешков, чем занимались мальчишки покрепче. И самое главное, я не хотел ни на улицу, ни в приют для беспризорных, откуда никто не еще не возвращался. Профессор не походил на педофила и предлагал сладости. И я внутренне согласился.

Профессор вернулся. Зазвонил телефон.

- Профессор Павлов слушает, - сказал он ласковым, приятным баритоном.

Я слышал только его ответы.

- Да, да, товарищ Зиновьев, операция обязательно состоится. Да. В четверг. Донора? Да нашли, донора, кончено.

Профессор посмотрел на меня. И у меня все похолодело внутри, но я не отвел взгляда. Вопрос был простой. Умру ли я сейчас, либо умру позже. И я принял решение умереть позже.

- Да, товарищ Зиновьев, до встречи, товарищ Зиновьев.

Профессор Павлов посмотрел на меня и положил трубку.

- Ну, так послужишь науке? – голос его оставался мягким, но за мягкостью послышалась грозная, несгибаемая воля.

Я кивнул. Профессор улыбнулся и сказал:

- Доктор Красногорский, разместите, - профессор подбирал слово, - пациента.

Доктор вошел и взял меня за руку.

- Так, молодой человек, сейчас вы будете покормлены на кухне, а затем я покажу ваши комнаты. Прошу с другими пациентами не ссорится.

Он вывел меня из белой комнаты, на дверях которой висела табличка «Смотровая» в коридор, который был застелен богатыми персидскими коврами, и я сразу вспомнил дом, который был не здесь, а на Петроградской стороне, но в нем были такие же ковры. На стене висела гравюра, такая же. Какая висела у мамы в спальне.

Я приостановился и сказал:

- Дюрер.

Доктор остановился и удивленно посмотрел на меня.

- Откуда ты знаешь? – спросил он.

- У нас дома, когда мама была жива, висела такая же.

Он кивнул, и не задавая больше вопросов повел меня на кухню. Там, огромная повариха:

- Тетя Аня, - сказала она.

Налила мне супу. И я ел горячую жидкость, и чувствовал, как по телу разливается тепло.

Потом доктор провел меня в ванную, где я умылся и даже почистил забытыми движениями зубы. А потом он отвел меня в комнату, где стояло несколько нар. Некоторые места были заняты. А некоторые нет. Он указал мне место снизу. И я лег.

Утром меня разбудили несколько голосов.

Я приоткрыл глаза. Напряг тело, готовясь к драке. Но ничего плохого не происходило. У моей кровати стояло двое детей. Это была девочка, лет четырех, у нее были светлые, собранные в хвостик волосы. Голубые глаза и платье, теплое платье и теплые же колготочки. Рядом стоял мальчик. Волосики у него были темные, и был он чуть постарше. У него были живые карие глаза и правильное лицо, которое было бы красивым, почти как у девочки, если бы на его лице не было прикреплено железное приспособление, поднимающее часть щеки, и обнажающее белые, молочные зубы. Впрочем. Такое же приспособление было и у девочки.

Я приоткрыл глаза и девочка залепетала:

- Здравствуй, новенький. Меня зовут Маша, а это май брат Ваня. Мы здесь давно. А тебя как зовут?

- Петр. Петя. А кормят здесь хорошо?

Девочка залепетала, рассказывая, как ее здесь хорошо и брата кормят. А я смотрел на них и думал, также располосуют мою щеку, или нет. Смотрел, потом вспомнил холод за окнами и решил остаться.

Я вспомнил, как говорил папа «Шрамы украшают мужчин». А папа был офицером и я знал, что у него были шрамы.

Глава 3 Операция.

После завтрака меня провели в смотровую, где доктор Красногорский записал мои параметры в карточку. Вес. Рост. Сложение. Форма черепа. Форма пальцев и кистей рук и ног. Записал он и мои данные:

«Мальчик. 10 лет. Родители умерли. Из дворян. Петр Николаевич Николаев. Проживал на Большом проспекте Петроградской стороны».

Мне показалось, что при упоминании моей фамилии и бывшего адреса рука у него чуть дрогнула, но я не подал вида, что заметил это.

Он взял у меня кровь. Без шуток про комариков, и не говорил, что это не будет больно. Я принял правила игры и был готов исполнить взятые на себя обязательства до конца. «Слово дворянина и офицера, крепче железа, - так тоже любил говорить мой отец».

Вошел профессор. Посмотрел на результаты измерений.

- Масса достаточна, - удовлетворенно проговорил он, - добавьте в рацион белка.

Я не совсем понял, что за белок упомянул профессор, но на обед меня покормили чистым мясом. Маши и Вани за обедом не было. Их кормили отдельно. Они появились в комнате позже, когда я уже лежал на кровати и читал, вернее вспоминал как читать, подборку журналов для детей и юношества за 1901 год.

Там были истории, которые я знал. Там были и те, которые я не читал никогда. Маша и Ваня довольные вбежали. Машенька начала тараторить, по ее обыкновению:

- Нам давали сахар. Петенька, представляешь, сахар!

Потом она увидела журнал и попросила:

- Почитай нам. Ты же умеешь?

Я кивнул и до вечера читал им рассказы. И больше всего мне опять понравился рассказ Теффи. А потом я вспомнил, что мне его читала мама.

Потом был ужин. А потом, уже ночью я плакал. Я вспоминал свой дом, вспоминал нашу квартиру. Вспоминал умершую от тифа маму. А потом я заснул.

На утро все было по другому. Машеньку и Ваню с утра разбудили. Одели в шубки и отправили гулять. Меня же предупредили, чтобы я ничего не ел и не пил.

Доктор Красногорский зашел и сказал, чтобы я не переживал:

- После операции тебя обязательно накормят.

Я сидел в комнате. Мне не читалось, и я просто листал картинки. Картинки, на которых еще не было ни броненосцев, ни солдат. Там, на тех картинках были кошечки и собачки. И до Войны, было еще несколько лет. А до Великой войны целая вечность.

Около полудня в дверь раздался звонок. Я подошел к двери комнаты и чуть приоткрыл ее. Я думал, что вернулись другие дети. Но дверь открыл сам доктор, и пригласил войти большого, курчавого, толстого человека. Он был в барашковой шапке и дорогом пальто.

От него дышало энергией и бешеным, нездешним напором.

- Здравствуйте доктор, - сказал он в смешливом тоне. Но я понял, что тон этот не был оскорбительным. Он всегда так разговаривал, - донор для меня найден?

- Да, не волнуйтесь, все будет в лучшем виде.

- Так вы говорите, пересадите часть желез мальчика? И ко мне вернется молодость?

- Не переживайте, все будет в лучшем виде.

Услышав разговор, в коридор вышел профессор.

- Иван Павлович, дорогой, - расплылся в улыбке гость.

Профессор пожал протянутую руку и сказал:

- Не стойте на пороге, дорогой товарищ Зиновьев, проходите.

Гость принял приглашение и дальше я не слышал разговора. Только обволакивающий, мягкий баритон профессора и смешливый, почти переходящий на визг голос гостя.

Меня пригласили позже. Мы прошли смотровую. Потом вошли в соседнюю дверь с надписью «Операционная».

Я не успел рассмотреть, но понял, что комната была разделена ширмой на две части, и там, на кушетке лежал толстый, накрытый до половины простыней, мужчина.

Меня провели к соседней кушетке.

Доктор сказал мне:

- Сейчас ты понюхаешь жидкость и уснешь. Не бойся. Все будет хорошо.

Проснулся я вечером. Я лежал в своей кровати и низ моего живота болел. Я откинул одеяло и посмотрел. Низ живота был плотно перебинтован. И была вставлена трубочка, чтобы сходить в туалет.

Я огляделся. Машенька и Ваня спали. А я через силу встал и пошел к двери.

Меня никто не заметил и я пошел дальше по коридору, к кабинету профессора.

Глава 4 Ночные разговоры.

В коридоре я услышал голос профессора и голос с доктора Красногорского:

- Понимаете, это будет прорыв! Превращение человеческого существа в животное! Только как будет с бойни подходящий экземпляр, сразу везите.

- Да, профессор, в отделе подочистки мне сразу обещали. Но этично ли это?

- Этично? А что ждет ребенка в этой стране, где к породистому псу относятся лучше, чем к детям? Посмотрите на сотни, тысячи беспризорных. Посмотрите, кому они отданы. В притоны. К преступникам, где с ними могут делать безнаказанно все, что хотят. И вы мне говорите, что это не этично? Мы дадим ему лучшую судьбу, лучшую участь прожить жизнь собакой в довольстве и неге у моих, или ваших ног.

- Знаете, профессор, но я знал его отца. Блестящий офицер. Благородная, красивая мать…

- И слушать ничего не хочу, доктор. Это происхождение уже выкинуло его она улицу. И ему предстоит в полной мере испить чашу своего происхождения. Какой путь его ждет? Путь лагерника в лагерях особого назначения? Путь защитника страны, убившей его родителей? Нет, пусть лучше будет псом….

К сожалению, рукопись на этом обрывалась. И остальные рукописные листы были лишь повторением ее, либо набросками к дальнейшим главам. Впрочем, если у публики будет интерес, то версии эти небезынтересны, и вполне возможно будут опубликованы в дальнейшем.