Ребятишки

1.

Сенечку нашли мёртвым у второго коридора. Он лежал неровно, навалившись правой стороной груди на покрасневшие от кровки камушки. Второй коридор начинался здесь же, из него тянуло макаронами и гречей. От Сенечки тянуло грязью.

- Вдарило его, - произнесла Лидочка, разгибая уставшую спину. Пашуня по её просьбе помог ей встать с колен и почтительно отошёл в сторону. Лидочка достала из кармана салфетку, развернула её и положила на Сеничкин затылок. – Теперь бедняжка со взрослыми.

- Теперь он со взрослыми, - забормотали стоящие вокруг ребятишки.

Их лица казались усталыми, угрюмыми и неживыми. Здесь теперь было слишком много света – каждый ребятишка пришёл со своей светопалкой, и теперь Сенечка лежал в бледном сиянии, будто пойманный и прижатый к полу этим светом. Немного постояв, Лидочка кивнула кудрявому рослому Киреньке, и он вместе с тремя ребятишками помоложе подхватили повзрослевшего Сенечку и потащили в крематорий.

- Ты пойдёшь, Лидочка? – спросил Пашуня, наклонившись к ней поближе: Лидочка теперь очень плохо слышала и постоянно переспрашивала. – В крематории тепло, там погреетесь.

- К взрослым погреться, - махнула рукой Лидочка. – Лучше послушай сюда.

Она дождалась, пока последний ребятишка не скроется в коридоре и, в успокаивающей тьме, придвинулась к Пашуне.

– Сенечку-то не вдарило, слышишь? Тюкнули его по затылку. Здесь прямо кто-то и тюкнул. Местный кто-то, понимаешь?

Пашуня сглотнул. Ему вдруг стало страшновато, и он даже на секунду захотел, чтобы ребятишки со светом никуда не уходили, но – только на секунду.

- И что же мы с этим поделывать будем, Лидочка? – спросил он хриплым голосом.

- Всё ради ребятишек, - сказала Лидочка, тяжело ступая по направлению к четвёртому коридору. – Мы найдём этого негодника и накажем его. Он должен повзрослеть, Пашуня. Он у нас повзрослеет, и все это увидят. Они все увидят, о да, все тогда поймут, как быстро ребёнок может повзрослеть!

Лидочка, позвякивая проволочными поняшами, поправила тяжёлый платок на плечах и кивнула морщинистым лицом, будто подводя итог.

- Они все увидят! - пробормотала она.

«Что я наделал, - подумал Пашуня, ступая за Лидочкой к Крематорию. Лоб его был покрыт испариной. он, на секунду замерев, обернулся к окровавленным камушкам. – Что же я наделал…»

2.

Пашуня сидел на берегу и тяжело дышал. Он надвинул козырёк шапки на самые глаза и теперь щурился в свет, иногда сплёвывая от непривычно влажного воздуха.

Вокруг было бело и холодно. Вдалеке, где земля становилась ниже, качались на ветру длинные коричневые стволы.

- Де-ревья… - сказал вслух Пашуня и вновь сплюнул. – Снег.

Наверху пахло необычно – не то, чтобы неприятно, но как-то широко и остро, и дышать приходилось осторожно, чтобы не зарезало горло. Пашуня сел на берегу поудобнее, кинув взгляд вниз – там, в кажущейся полной темноте валялся ботинок, слетевший с ноги, когда Пашуня забирался по лестнице.

Берег был пугающе огромным – никогда, даже в Высокой Зале и Девятом Складе Пашуня не видел столько света и столько пространства. Их дом был тёплым и уютным, и очень-очень глубоким, но мир снаружи, мир за берегом… - Пашуня улыбнулся и провёл языком по непривычно холодным губам. - Этот мир был огромен и нескончаем, он был совершенно открыт и холоден и весь заполнен небом, снегом и солнышком...

Сзади зашуршало, и Пашуня обернулся, да так и застыл.

Она сидела у берега, совсем близко от распахнутой крышки и с интересом рассматривала Пашуню.

- Как же ты так тихо здесь пробираешься, а? – Пашуня полез в сумку, вытянул нямку и положил прямо перед берегом люка. Затем добавил туда варёной гречи и две сосисы. Сосисы были липкие и блестящие от масла, и очень вкусно пахли. - Вот, держи. Всё, как ты любишь!

Она встала на колени, как всегда что-то сказала ему на непонятном, птичьем языке и поклонилась, испачкав в снегу лоб, а затем стала собирать все нямки в свою сумку.

Пашуня щурился, разглядывая её. Это заняло у него много времени.

Он мог разглядывать её вечно.

3.

Ей, конечно же, не поверили. Даже когда она и в третий раз принесла дары, умудрившись в этот раз ничего не съесть по дороге, не исключая и вкусные мясные палочки, так сладко пахнущие – даже тогда ей не поверили.

- Бахича-са ходила в Бису и там купила палочек, - говорила Дайма-ма. – Бахича-са хочет, чтобы люди смотрели на неё и слушали, что она говорит. Бахича-са очень любит себя.

- Я не ходила в Бису! – Бахи топнула ногой и сложила руки на груди. – А даже если бы и ходила –чьим жиром мне было платить?

- Бахича-са жира не имеет, - покивал старый и лысый Буку-ум. – В прошлом месяце ей не на что было купить шкуры кроликов на покровку Сую-аму, и бедный Сую совсем заболел. Теперь, наверное, умрёт.

Бахи вздрогнула, как от удара. Внезапно ей стало очень жаль мясных палочек, лежащих перед ней на шкуре боброведя. Верят они ей, или нет, а всё равно съедят всё подчистую.

- У Бахичи-са всегда есть, чем заплатить, - Дайма-ма улыбнулась и провела ссохшимся пальцем по своему животу. – Говорят, она заработала целый ворох шкур у Жого-из-Леса, а он задарма ничего не даёт.

- Я вытащила ногу Жого из капкана и сросла ему кость! – Бахи махнула рукой, отгоняя дурные слова, ударила себя по щеке и упёрла руки в бёдра. – А если хочешь, можешь посмотреть, да сказать, разменяла ли я ту плату! Хочешь, лягу в палатке, а ты посмотришь!

Дайма-ма скривилась. Старуха поняла, что Бахи не боится проверки – её девственность была единственным, что охраняло её от поругания. Взять кровь сироты без спросу – к скорой смерти, все знают.

- Он вылезает из-под земли, белый, словно снег на шерсти, и мягкий, как оленёнок. Кутается в какие-то странные покровки, да всё глаза щурит! И он одаряет меня, раз за разом! – Она взмахнула руками и, присев на правую ногу, указала ладонями на сложенную еду. – Здесь мясные палочки, серая каша и опять железка!

- Если это правда, - сказал Буку-ум, несколько раз хлопнув по коленям, - он жаждет тебя. Хочет тебя сношать и увезти под землю, а эти дары – откуп нашему народу, - он упёрся ладонями в рёбра и закачался из стороны в сторону, - Тальё талое, не нравится мне это. Сношать тебя должен кто-нибудь из народа, многих бы жирных тогда родила.

- И я согласна! – Бахи приподняла ладонями свою маленькую грудь, выпустила и провела пальцами по животу. – Пусть он меня сношает, но только если будет добывать! Он мягкий и красивый, будто мытое дитя, и добр ко мне, так почему нет? Новая кровь – новый жир!

- Новая кровь – новый жир, - кивнула Дайма-ма. – Вот только, девочка, живать с подземным богом – это не с Жого в избе ночевать, - она запустила свои ладони глубоко в седые волосы и замотала головой. – Ой, сложно будет. Но иди, иди! Я тебе желаю жира.

Старуха протянула руку, взяла мясную палку, откусила немного – и зажмурилась от удовольствия. Бахи облегчённо вздохнула – Дайма явно проголодалась и не хотела больше спорить. Старушечья жадность взяла своё.

- Завтра, - сказал Буку-ум, пойдёшь к дыре в земле. Возьмёшь с собой подтельник помягче и предложишься богу. Руку-Жирок пойдёт с тобой. Проследит, чтобы всё было правильно, и дары в деревню заберёт. За Суем мы проследим, чтобы не выдохнул раньше времени, а ты, как кровь перестанет идти – неси нам живот. Будет мальчик – будет воин, а девочка – родит нам множество жирных. А теперь иди.

Буку, перестав сдерживаться, схватил пальцами мясную палку и засунул её в рот. Не в силах скрывать удовольствие, он зажмурился.

Сидящая рядом старуха свою уже доела и смотрела на него с плохо скрываемой завистью.

Бахи поклонилась им - глубоко, почти до снега, чтобы никто не мог увидеть её довольной улыбки.

4.

Сенечка настиг его у самого берега. Сбил с ног, перевернул и сел на грудь. Скучающе раскрыл выпавший из рук Пашуни пакет.

- Зачем бегаешь? – спросил он. – Чего несёшь, а? Нямку несёшь, кушать хочешь? – он покачал головой, в темноте его длинные волосы качнулись, и на лицо Пашуне посыпалась перхоть. – Взрослые ради тебя уходили навсегда, а ты этому и не рад. Всё бегаешь куда не велено.

Сенечка вскочил и поднял за шиворот Пашуню. Тот попытался вырваться, но Сенечка встряхнул его и ударил о стену.

- Ну чего? Чего молчишь? С кем нямку кушать собрался, а, писька? Ты всегда, какашка, бреши любил да свету не боялся, и теперь туда же лезешь? Говорили тебе – одного светом коли пожгёт, так он и других заразит, все дружно взрослыми станем! Говорили?

- Сенечка, пусти, - Пашуня вцепился в его руку, стал толкать от себя. Воротник затрещал. Пашуня нырнул под локоть, оставив воротник в огромном кулаке и побежал, слыша как загрохотал сапожками позади него Сенечка. Безошибочно определяя в темноте дорогу, Пашуня приближался к берегу. Туда Сенечка не рискнёт – хоть здоровый, а всё равно трус, любого света боится.

Пашуня завернул за угол, удивившись, как здесь светло, а потом, вскрикнув, закрыл лицо руками. Сзади ошарашенно закричал Сенечка. Пашуня на ощупь дошёл до стены, затем, прикрывшись рукавом, посмотрел на берег.

Крышка была распахнута, а на полу, засыпанном белой холодной пылью с поверхности, стояла Она.

- Это… Это кто, а? – Сенечка, со слезящимися глазами уставился на гостью, затем с ненавистью – на Пашуню. – Ты чего наделал, писька? А? – Он вдруг выгнулся и ударил его в грудь. – Пашка-какашка, попа грязная! – Ударом ноги в живот он свалил Пашуню на пол, и кулаком несколько раз ударил сверху, ломая ухо, разбивая бровь. – Писька немытая, ты чего удумал, берег открывать? Чтобы всякие мутантища и уродища к нам тогда набежали? Забыл, скольких бабайки пожрали да в темноту за бочок утащили, когда седьмой коридор водицей залило? Ты кого привёл? Что за писька такая, а? Говори! Она со всякими мутантищами заодно? Говори!

Она вдруг двинулась вперёд, быстро и бесшумно шагнув с белой пыли на серый песок. В два прыжка оказалась рядом с дерущимися, схватила Сенечку сзади за длинные волосы, дёрнула их вверх. Сенечка вскрикнул.

- Сиська старушкина! – Он попытался вырваться. – Задница писькина, пусти! Пусти, р-рыготка мамкина, кожица на письке!

В её ладонь вдруг выпала из рукава короткая и безобидная с виду палочка. Она махнула ею один раз над головой Сенечки – и он перестал ругаться, руки его опали а взгляд стал удивлённым. Сенечка открыл рот и высунул язык, будто тянулся к воде. Позади она вновь взмахнула рукой, что-то лопнуло в темноте – и Сенечка расслабился, разом пустив кровку из обеих ноздрей. Пашуня, крича от страха, отполз в сторону, а она ещё подержала Сенечку за волосы, пока тот не перестал дрожать – а затем с отвращением выпустила, позволив тому упасть лицом в бетон. Убрала свою палочку и ударила ладонью о ладонь, будто отряхивая их от пыли, но медленно и как будто бы на показ.

Пашуня, тяжело дыша, смотрел на неё.

- Зачем ты спустилась? – спросил он. – Ну зачем? Я бы и сам вышел!

Она смотрела на него спокойно и ровно, будто девочки со старых картинок.

И только сейчас, смотря на её лицо, забрызганное кровкой, Пашуня увидел, насколько голодной она выглядит.

5.

Бахи рассматривала подземное жилище и качала головой. Как бог, построивший такое огромное каменное жильё, мог оказаться таким слабым? – она перевела взгляд на мёртвый жир, который валялся под ногами. Этот был порченный – она по глазам увидела. Таким был её старший брат – однажды найдя лосёнка в лесу, он привязал его к дереву и стал камушком соскабливать с него шерсть. Лосёнок быстро утомился плачить, но брат всё продолжал своё дело. Когда у мужчин такой огонь в глазах – надо или бежать или бить. Иначе - спустят шкуру и возьмут, что хотят. Брат в итоге сгинул во время одного из походов за Край - набросился на своих, порезал одного насмерть, ранил двоих - и сгинул в реке со всем добытым жиром. Теперь все плюют, называя его имя.

Бахи вздохнула, вспомнив Руку-Жирка. Тот на ночлеге сразу сказал ей, что дальше они не пойдут, и что он возьмёт её прямо здесь, на подтельнике, и что будет брать все четыре дня, и что заберёт себе оленя, которого они несли богу, и что вернувшись, они скажут всем, что богу не понравилась худая девка и он не взял её к себе. Потом Жирок пообещал принять её шатёрной женой и поселить у двух ручьёв, с остальными шатёрными.

Он был дважды больше её, поэтому она не противилась и позволила ему себя сношать - прямо так, без ночёвника. А потом разбила ему голову его же костяшкой, пока он завязывал штаны под своим обвислым животом, довольный и усталый. Какое-то время, пока она сворачивала влажный от пота, крови и семени подтельник, он ещё что-то бормотал ей, проклинал и угрожал, но так и не смог даже подняться на ноги.

- Я тебе нужен! - хрипел он, стараясь ухватиться пальцами за её чуни, пачкая шерсть в крови. - Не дотянешь одна! Сгинешь!

- Взять кровь сироты - к скорой смерти, Жирок, - Бахи отдёрнула от его пальцев ногу и вновь замахнулась костяшкой. - Разве ты забыл?

Несколькими ударами она переломала ему запястья и пальцы - чтобы не уполз, забросала землёй и снегом угли костра, и оставила ждать светящихся глаз, что приближаются ночью ко всем раненым, лежащим в снегу.

И дальше понесла оленя сама. Слава жиру, он и так дотащил его почти до самого божьего жилища. Тащить оленью тушу под звёздами было утомительно, но страх подгонял её. Позади неё, во тьме - пировали ночные звери, пожирая её первого любовника, и некоторые из них уже бежали за ней по следу. Она отрубила от оленя голову, копыта, разбросала в стороны - и тем задержала зверей до утра, накормив самых торопливых. И вновь побрела по снегу, прислушиваясь к утихающей боли между ног и повторяя в голове своё будущее.

Она обещана подземному богу. Он будет сношать её с силой и яростью, а она - родит ему племя жирных, что выживут и растопят вековые снега своим горячим дыханьем, и зацветут розаритки, и полетят вновь по небесам красавицы-велосипеды, и будут сношаться повсеместно жирные люди, как было в сказах и лентах, как было в старину жирной эры.

А теперь её бог что-то напевал, или, может, говорил, и всё держался за голову, махал ей рукой и будто бы даже плакал.

Бахи вдруг подумала, что она не так уж и яростно она хочет с ним сношаться. Под землёй, видимо, было всё тоже самое – боги были добры, но слабы и трусливы, а жир – силен и зол. Этот бог был слабже и меньше того жирного,который лежал здесь же, отдавая свою кровь твёрдой, как камень, земле. Сначала она решила, что это был демон, который напал на её бога, но сейчас ей подумалось, а не второго ли бога она убила? И что, если убитый бог был братом её Бледного бога, и тот был теперь зол на неё?

- Ба-гба, не стоило мне брать твои дары, о Бледный, - она покачала головой. - И что ты теперь делаешь?

Бледный бог мазал своё лицо пылью, и Бахи вдруг испугалась, что он каким-то образом понял, о чём она говорит, обидившись на слово “бледный” но потом поняла: бог хотел скрыть побои, что нанёс ему жир. Затем Бледный выпрямился, вытер руки о свои бока и схватил жира за ноги. Потащил.

Бахи вздохнула и, продолжая качать головой, взяла мёртвого жира за руки, измазанные в его же крови. Это точно был не его брат и не бог - разве стал бы Бледный тогда так непочтительно с ним обращаться?

Они тащили его долго, и Бледный уже совсем задыхался, а вокруг стало совсем уж темно, как в ночь без звёзд. Бахи теперь шла с закрытыми глазами, ориентируясь на звук и удивляясь, как легко её бог находит в этой тьме направление. Наконец, они бросили его на твёрдую землю и Бледный, схватив её за руку грязной ладошкой, потащил куда-то в сторону. Что-то скрипнуло и пробился странный синий свет. Бахи впервые испугалась, увидев бога, держащего в руках светящуюся палку, похожую на костяшку, но невесомую и прекрасную. Он потащил её в сторону, запихнул в какое-то жилище, прижал палец к губам – и завалил ход.

Бахи стояла в тишине, продолжая качать головой. Вокруг едва заметно светились странные вытянутые плоды, висящие на огромных стенах рядом с бесконечными блестящими полками.

А на тех полках стояли маленькие бочки, на которых были начертаны румяные мясные палочки, прямо как настоящие, которые она видела и от которых у неё во рту сразу образовалась богатая слюна.

Бахи вознесла молитву щедрому богу за то, что привёл её сюда и разрешил набрать жира, погладила живот и принялась набивать свой рот и свою сумку. Наедаясь досыта, она подумала, что, даже если ей и не хочется яростно сношаться, но надо всё равно будет изобразить эту ярость - за такую щедрость она готова была вздрагивать под ним хоть целую вечность.

А потом она стала искать обратный путь.

6.

Лидочка привела его в Крематорий. От железных дверей шёл нестерпимый жар, невдалеке сидели ребятишки с выступившими на лицах капельками пота, они читали колыбельные и тихонько всхлипывали. Лидочка подошла вплотную к Большой Гайке и, сняв с гвоздя Ключ, отвернула её. Ворота распахнулись.

- Когда наши взрослые спасали нас, они сказали нам про свет, правда, ребятишки? – спросила Лидочка.

- Свет выжигает, - отозвались ребятишки.

- В свете – взрослые, свет – на поверхности, что взросла вместе с ними, и теперь там лежат они все, - Лидочка повесила Ключ обратно. – Они заделывали бреши, но не справились. Верхний уровень погиб на свету и в обвалах, и вся греча оттуда пропала. Её ели собачки и котики, и погибали там же. Взрослые умирали, и дело было в гормонах. Лишь ребятишки выжили. Так решили взрослые.

- Ребятишки должны жить, - подтвердили ребятишки.

- А теперь один из нас решил пойти к свету. Решил впустить его сюда, решил, что даже Сенечка – лишь препятствие. – Лидочка посмотрела на Пашуню. – Как ты думаешь, миленький, почему я тебя подозвала тогда к себе?

- Я…

- Потому что твой воротник нашли в крови Сенечки под самым светом, а твоя светопалка была использована до половины, глупенький. Зачем ты включил свою светопалку раньше всех остальных?

Пашуня открыл рот и попытался что-то сказать, но у него не получилось.

- Его папуля, - она повернулась к остальным ребятишкам, - был точно таким же. Всё хотел вылезти. Всё хотел посмотреть на свет. Есть люди, которые никогда не захотят жить в матери тьме, они всё время хотят сжечь её, причинить ей боль. Есть люди, что не верят даже в кондиционирование. Ещё недавно – я тогда ещё была мамочкой, - были ребятишки, думающие, что кондиционирование отключилось, и что мы все повзрослеем вскоре. И что случилось? Мы всё ещё ребятишки, а они все уже взрослые.

Ребятишки разглядывали Пашуню – он это чувствовал, хотя и не смотрел на них в ответ. ему было мучительно, нестерпимо стыдно.

- Ты, - Лидочка повернулась к Пашуне, - неблагодарная писька! Как ты смел открыть крышку у берега? Как смел впустить к нам свет?

Пашуня упал на колени и закрыл голову руками.

Ребятишки, сначала тихо, а потом всё громче и громче, затянули молитву мамонтёнка. В отблесках пламени они щурились и продолжали потеть.

- Ладно, малыш, - примирительно сказала Лидочка, - я позволю тебе уйти, не взрослея. Как и твоему отцу. Когда ты прыгнешь в крематорий, я поверну рычаг – она взялась за железную ручку, - и свежая порция уголька придавит тебя во тьму. Ты заслужил скорого безболезненного взросления. Уголёк превратит тебя не в свет, но в тепло. ты исправишь то, что принёс другим ребятишкам, согреешь их и тем заслужишь прощения.

Пашуня поднялся на ноги со второго раза. Двинулся к зияющим воротам крематория. Он ужасно, пахуче вспотел.

Ребятишки забормотали «Спят спокойные». Кто-то помладше стал всхлипывать.

Пришло время взрослеть.

Перед самыми воротами он обернулся к Лидочке, но та – спина как палка, - стояла у рычага и не смотрела на него, показывая своё презрение и недовольство.

А ещё дальше, в дверном проёме, стояла Она, с огромной сумкой в руках и с сосисой в двигающихся челюстях. Она смотрела на него из благословенной темноты – жалобно, презрительно. Разочарованно.

- Время стать взрослым, - сказала Лидочка, глядя в стену. – Так говорили нам родители наших родителей, мамочки наших папочек. Настанет время каждому из нас стать взрослым. И теперь твоя очередь, Пашуня.

Пашуня повернулся к воротам. В уши бил речитатив ребятишек.

Время быть взрослым.

Он протянул руку и снял с двери Ключ. Руке стало тяжело и приятно.

За его спиной, в темноте, девушка со света прекратила жевать сосису.

Пашуня двинулся, почти не сгибая ног. Кто-то из ребятишек прекратил читать, но остальные даже не открыли глаз.

Пашуня взял Лидочку за седые волосы и ударил ключом по дряблой челюсти. Ключ завяз в морщинистой щеке, и он, выдернув, ударил ещё дважды.

Лидочка упала уже с закрытыми глазами, с развороченным лицом. Пашуня выпрямился.

Киренька начал завывать и закрыл лицо руками. Кто-то просто смотрел. Остальные начали плакать.

- Я взрослый, - сказал Пашуня и поднял Ключ. – Я взрослый и я иду к взрослым.

Киренька вдруг вскочил на ноги и бросился к нему, подняв над головой кулак.

Пашуня ударил его, но промахнулся – Ключ попал тому в глаз, и Киренька, упав на пол, начал орать. Юляша, младшая доченька Лидочки, попыталась схватить его за штаны, но Пашуня уже почти привычно разбил ей лицо ключом. Остальные ребятишки стали отползать к углам.

- Я взрослый! - закричал он. - Я больше не с вами и никогда не буду! Я теперь с ней! - он ткнул ключом в сторону проёма, где стояла девушка из света, но никто туда не даже посмотрел. Все они плакали. Ворочался, продолжая стонать, Киренька. Лежала лицом в красной луже юляша. Дёргала бледными лодыжками Лидочка, испуская своё последнее, пузырящееся кровью дыхание. Всё это выглядело непривычным, но почему-то правильным. Взрослым.

Тогда Пашуня повернулся и вышел в проём, к девушке, которая теперь улыбалась.

Больше его никто не останавливал.

7.

На первой же ночёвке Бахи вытащила со дна сумки подтельник и разложила его на снегу, жирнеющими пятнами вниз. Она помазала себя снизу оленьей кровью, чтобы он запомнил это как первый раз. Кто будет спорить с богом?

Шкура над головой отяжелела от падающего снега, узкое пространство ночёвника заполнялось то холодной свежестью, то густым дымом костра, пока она раздевалась, собственной одеждой затыкая щели у земли, чтобы богу не сквозило, пока он будет яростно её сношать. Бог то отворачивался и смотрел в огонь, то вдруг глядел не моргая, но не на неё - а почему-то на её одежду, на костяшку, брошенную к костру, на чуни, которые она повесила просушиться на рогатину, на след босой ноги под ней. Раздевшись полностью и нагрев подтельник, она притянула его к себе и начала раздевать.

По началу Бледный бог вёл себя как ребёнок, тыкающийся куда попало.

Но скоро, очень скоро он стал вести себя, как взрослый.

И когда она, прекратив уже притворяться, почувствовала нарастающую внутри ярость, когда его дёргающие ноги обернули шкуру, развалив ночевник и открыв глазам снежное холодное небо, когда её руки задрожали, а рот беспомощно раскрылся - тогда она вдруг увидела, как под его дыханием тает падающий снег, и, превращаясь в воду, бежит вниз по её вздрагивающей груди, и тогда она ещё сильнее распахнула рот, и выгнулась, и закричала в ночь о том, как сильно изменился мир и как потеплел теперь снег и как вкусно запахло небо, лежащее поверх всего, кроме неё и бога, кроме счастья и крика, кроме его сердца и её жара.