Рецепт наплама

- Вам несказанно повезло родиться двадцать лет назад! - энергично и громко произнес капитан Гапинос, растягивая гласные на слове «несказанно», - Если бы вы поступили в Академию всего сорока годами ранее, то многие из вас изрядно бы пожалели о выборе стать инспектором.

В аудитории было тихо настолько, что было слышно, как за высокими прозрачными окнами в белых рамах шуршат сочные зеленые листья клена, как тихо кашляет кто-то за дверью. Кадеты, а их было необычайно много для необязательной лекции по истории, расположились в мягких синтетических сиденьях трехэтажного амфитеатра, что светлой белой лестницей уходил к потолку, с которого свисали тонкие черные шнуры ламп, излучавших приятный желтый свет. На каждом из этажей, помимо просторных индивидуальных сидений, лежали мягкие тюфяки синего цвета, набитые мелкими белыми шариками. Это были резервные места, на случай, если на занятие придет более, нежели двадцать пять человек, однако многие третьекурсники (да и не только они) облюбовали эти мягкие удобные мешки и стали на постоянной основе пользоваться ими. Вот и сейчас добрая половина кадетов лежала на тюфяках в самых разнообразных позах, будто бы они перепутали аудиторию с гимнастическим залом. Однако подобные вольности не возбранялись, поскольку руководство Академии Полицейской Службы считало, что чем непринужденнее и комфортнее кадет себя чувствует, тем лучше.

Капитан искривил уголки своего ровного рта в искренней улыбке и продолжил свою речь уже совершенно игривым голосом.

- Всего каких-то пятьдесят лет назад, - преподаватель сказал это, направив свой проницательный взор в центр амфитеатра аудитории, - уровень преступности был невероятно высок по сравнению с нынешней ситуацией. А связано это было с тем, что преступник не верил в полную неотвратимость наказания, надеялся на удачу или же на коррумпированность следствия. И тогдашний преступник имел на такие мысли и надежды полное право, поскольку правоохранительные органы выполняли более карающую функцию, считалось, что нельзя предотвратить большинство преступлений. Как вы знаете, это был лишь самообман, связанный с низким уровнем развития технологий слежения за пределами крупных городов и элементарным нежеланием тратить огромные ресурсы на профилактику нарушений закона. Теперь же все по-другому.

Рассказчик прервался, выискивая среди кадетов кого-то и, видимо найдя, окликнул длинноволосого юношу, что развалился на мягком синем тюфяке.

- Савельев, вы хоть раз были очевидцем сколь-нибудь явного правонарушения или же преступления до того, как поступили в нашу Академию?

Савельев, судя по его широко раскрывшимся глазам, никак не ожидал вопросов на необязательной лекции к себе, а потому быстро огляделся по сторонам, однако Самелова Саши в аудитории не было, а значит, обращались именно к нему.

- Не помню, Георгий Петрович, - задумчиво ответил кадет, - Вроде как не доводилось.

Капитан торжествующе оглядел всех собравшихся, глаза его заблестели.

- Вот! Только что мы услышали про результат работы полиции за последнее время! Но ведь и в прежние времена рядовой гражданин тоже редко замечал преступления рядом с ним, так что же изменилось сейчас?

Театральную паузу никто не нарушил, лишь ветер играл с листьями высокого клена за окнами. Даже Савельев, подумавший было, что опять обращаются к нему, молчал.

Капитан глянул в окно. По дорожке, что вела к выходу с территории Академии Полицейской Службы, шла девушка в серо-голубой полицейской блузке и темно-синих брюках, волосы ее были покрашены ярко-красной краской. На ее тонких и совершенно мягких тканевых погонах голубого цвета красовалась золотая буква «К».

Георгий Петрович подошел к небольшому прозрачному столику из закаленного стекла и, взяв с него стакан, выпил воды. Лекция продолжилась.

- Это означает то, что неотвратимость наказания стала аксиомой. Перед тем, как даже задуматься о преступлении закона, человек обязательно вспомнит, что ему твердили всю его жизнь в школе, детском саду, университете — преступление стало практически невозможным. Если раньше камеры наблюдения просто фиксировали события, то теперь они сразу распознают человека, как минимум. А дальше анализируются все сведения о нем, благо, все это оцифровано. Недавно посетил магазин столовых приборов — мог купить нож. Далее компьютеры просчитывают все возможные сценарии поведения человека, опираясь на его медицинскую карту, характеристику от психологов, психотерапевтов, анализируют историю покупок, перемещений. И все это менее чем за две минуты. А затем, уже исходя их всего, что о нем известно, а известно практически все, что может быть существенно, выносится решение о том, повысить ли готовность инспекторов поблизости от человека. И причем все эти действия совершаются без участия человека. А ДТП? Как часто теперь мы слышим о авариях с жертвами? Да от силы несколько раз в полгода. И это благодаря тому, что правоохранительные органы, тесно сотрудничая с автомобильным бизнесом, привнесли новшество на дороги около полувека назад — автомобиль, неспособный нарушить ПДД. Для вас, впрочем, это уже стало обыденностью, а вот лет двадцать назад такие нововведения воспринимались либо восторженно, либо скептически. Автомобилисты справедливо полагали, что человеческий фактор вкупе с недостаточным качеством дорог в нашей стране приедет к тому, что новое чудо технического прогресса станет скорее малопопулярным решением. Но они недооценивали желание полиции сделать дороги безопасными! Да, поначалу беспилотные автомобили с множеством датчиков, следивших за соблюдением ПДД (например, камеры с лазерными дальномерами), все же попадали в аварии. Но это лишь потому, что бортовой компьютер выполнял роль защиты от дурака, да и доверить вождение такого транспортного средства рядовому водителю полностью было глупостью. Это исправили. Теперь, перед тем как двинуться с места, необходимо задать маршрут машине, точку «А» и точку «Б», начало и конец, альфу и омегу, однако маршрут можно изменять. Все это необходимо для того, чтобы бортовой компьютер просчитал маршрут посекундно, взвесив все риски и сверившись с информацией о других маршрутах, которые пересекаются с его путем. Раньше подобные расчеты были сложны ввиду того, что не существовало единого сервера, куда бы отправлялись данные о всех изменениях внутри металлического тела автомобиля, а теперь есть возможность дистанционно организовать движение транспорта так, чтобы не произошло происшествий. Теперь каждая автомашина знает о любом действии любой такой же автомашины в радиусе десяти километров, и сверяется с центральным сервером, дабы проложить безопасный маршрут. Человеческий фактор же сведен минимуму, поскольку стоит только водителю пошевелиться, как это уловит радар внутри салона, передав сигнал компьютеру. Стоит положить руки на руль, и датчики внутри «баранки», зафиксировав повышенное давление на главный орган управления, опять же, отчитаются бортовому компьютеру, а тот либо предложит водителю переключиться на режим безопасного ручного управления, либо просто отключит руль, в зависимости от ситуации конечно. Про ремень безопасности говорить нечего — машина просто не заведется. А буквально через пару лет, скорее всего, будет введена в эксплуатацию новая модель бортовых компьютеров для автомобилей, который не будет поддерживать функцию ручного управления. Таким образом, человеческий фактор просто исчезнет, как когда-то все наземные переходы заменили надземными и подземными.

Капитан в очередной раз прервался, дабы снова глотнуть воды из граненого стакана, а затем посмотреть на реакцию кадетов относительно его речи. Кадеты спокойно, пусть и без явного живого интереса, слушали преподавателя. Кто-то сидя, кто-то лежа, но так или иначе никто пока что не сбежал, хотя несколько человек уже позевывали, а с самого верхнего ряда уже доносился тихий шепот.

Георгий Петрович, перестав улыбаться, взглянул на часы. У него было еще десять минут, а потом надо будет отпускать молодежь. Капитан достал из кармана салфетку и утер ею пот со своего покрасневшего подвижного лица, которое всегда передавало то, что он думает. И сейчас он был утомлен. Затем, уже устав неподвижно стоять на одном месте, преподаватель быстро продолжил, теперь уже почти не улыбаясь.

- Таким образом, теперь инспектор есть не кто иной, как регулировщик и надзиратель над процессами, доведенными до автоматизма. В Госавтоинспекции сейчас всего четверо сотрудников, а сама инспекция эта занимает два кабинета в Управлении МВД по городу N, поскольку путем реформации всех сфер общественной жизни контроль за автомобильным движением осуществляется дистанционно, однако следить за этим может только подготовленный человек, поскольку компьютеру чуждо человеческое сомнение, жалость и доброта. Он просто инструмент, который в правильных руках… Ладно, все свободны до понедельника!

***

-Стажер Слонов, ты что-то неважно сегодня выглядишь, - с неподдельным интересом спросил высокий, с темными короткими волосами, инспектор Котов у кадета, что сегодня должен был вступить на учебное дежурство с ним, - ни заболел ли ты?

- Нет, товарищ инспектор, - поспешил ответить низкий и полноватый стажер, с волосами цвета жидкой овсянки, - я просто сегодня не в лучшем настроении, поскольку…

Инспектор Котов отложил в сторону резиновый жезл-дубинку, хотя всего мгновение назад планировал повесить его на свой тугой кожаный полицейский пояс. Затем он, сняв с головы темную синюю фуражку с золотым двуглавым орлом, что таинственно блестел в свете лампы гаража, сел на складной походный стул напротив практиканта.

- Послушай, если тебе совсем невмоготу, то можешь не вступать на дежурство, это не запрещено, - вкрадчиво, но решительно и без колебаний, пусть и мягким голосом, аккуратно перебил, смотря собеседнику в глаза, инспектор, - но тогда тебе может не хватить часов практики, что означает повторное прохождение четвертого курса. А получить зачет и наконец-таки завершить обучение надо скорее тебе, а не мне.

- Александр Александрович, я вступлю на дежурство сегодня, - изредка поглядывая в глаза собеседнику, ответил Слонов, - грусть это ничего…

- Хорошо. Боевой настрой тебе полезен, - улыбнувшись, ответил кадету полицейский, встав со стула и повесив наконец на свой пояс крепкую и гибкую, как ветка ивы, дубинку, - главное не унывать.

Они закончили приготовления, инспектор зарядил магазин для пневматического восьмизарядного пистолета от фирмы «ТОЗ»резиновыми пулями, поскольку за редкостью применения огнестрельного табельного оружия, его почти все списали еще пять лет назад, кадет взял с собой однозарядный пистолет, стрелявший светошумовым патроном. Затем эти двое сели в легкий внедорожник без крыши, угловатый, будто бы вырубленный топором из цельного куска металла. В таких полицейских автомобилях ручное управление по умолчанию никак не контролировалось бортовым компьютером, поскольку в случае погони (правда, маловероятной) правила дорожного движения становятся помехой.

Дверь ворот гаража, издав неприятный металлический скрип и визг, схожий с лязгом ржавой пилы, которой решили распилить водопроводную трубу, отъехала в сторону, открыв взору сидевших в автомобиле просторны внутренний двор Участка №2, вымощенный шестиугольной желтой плиткой, которая имела свойство искриться в лучах утреннего солнца, которое любезно согревало аккуратно подстриженные туи и маленькие сосенки, высаженные на газоне, что шел вдоль стены справа от ворот гаража.

Инспектор Котов слегка надавил на ребристую педаль газа и автомобиль серо-голубого цвета с ярко-желтыми полосками вдоль всего корпуса, тянувшимися по центру кузова, выехал из гаража. Солнечный свет окутал полицейского и кадета с носом-картошкой своими теплыми лучами, заставив водителя с пассажиром инстинктивно прищуриться. Они аккуратно проехали по плитке, пока солнечные зайчики резвились в зеленых прядях травы на газоне, отражаясь от нержавеющих номеров полицейского внедорожника.

Автомобиль подъехал к невысокому столбику, сложенному из неровного булыжника, который затем скрепили цементом намертво. Как только полицейский внедорожник остановился так, что своей левой стороной поравнялся с этим полутораметровым сооружением, то из него раздался писк, схожий с мышиной речью, а затем решетчатые двустворчатые ворота с резким скрежетом открылись так, что черные чугунные завитые пики с листьями клена и колосьями пшеницы, тоже из чугуна, из которых состояли ворота, плавным полукругом повернулись наружу двора Участка №2.

Автомобиль покинул дворик, устремившись вперед по длинной ровной улице, по краям которой, словно грибы после дождя, росли еще недостроенные дома, окруженные строительными лесами и смотрящие на мир своими слепыми черными провалами окон. Дорога между тем расширилась, и произошло это почти незаметно: за очередным поворотом, на газонах рядом с которым набирался сил колючий боярышник, показался гигантский виадук, что был прежде скрыт молодыми домами, грозно сверкая своим оцинкованным заграждение вдоль высоких краев, а полицейский внедорожник за секунду сменил тишину полупустых улочек на шум и рев шестиполосного проспекта Конституции, въезд на виадук с которого размывался за колыханием воздуха, что подымалось ураганом вслед за автоматическими безопасными автомобилями, чьи идентичные кузова всех цветов спектра, что улавливает человеческий глаз, проносились на огромной скорости по асфальту, при этом действуя хладнокровно, что и не мудрено — бортовые компьютеры каждого из них точно знали о каждом маневре, который может быть совершен соседней автомашиной. Произошло это неожиданно, однако инспектор Котов моментально среагировал и, включив режим полуавтоматического вождения (доступный только полиции), дернул черный рычаг, сиротливо выглядывавший из-под сенсорного экрана приборной панели. Внутри полицейской машины что-то издало скрежет и щелкнуло пару раз, а затем угловатый кузов, продуваемый ветрами, несущимися по проспекту, с хирургической точностью влился в поток машин с крытыми кузовами и мирно посапывающими водителями внутри — жителями мира, где нельзя попасть в ДТП. Затем, когда внедорожник приблизился к въезду на виадук, инспектор повторно дернул рычаг, раздался более мягкий скрежет, чем десять секунд назад и, автоматически мигнув поворотником, плавно поднялся на кольцевую магистраль «Новое Охотниково — Центральный район». Кадет все это время сидел ни жив ни мертв, а его жиденькие волосы развевались на холодном ветру. Котов, улыбнувшись уголком рта, переключил скоростной режим и настроил бортовой компьютер на «крейсерскую скорость», как инспектор любил выражаться. Затем он, проверив положение черного рычага под изображением спидометра на экране, откинулся на кресло и лишь теперь позволил себе повернуть свое сухое лицо к Слонову и заговорить.

- А ведь, будь у нас обычный автомобиль, ты бы так не нервничал, - добро, но не слишком активно улыбаясь, сказал он, - да и я бы мог тут прикорнуть, прямо на сидении.

Стажер изобразил на своем широком, изрядно побледневшем лице подобие улыбки, а затем отвернулся и стал рассматривать дома, что мелькали за окном. Автомашины стройными рядами, отражая лучи солнца своими блестящими крышами, неслись по магистрали, а за высоким прозрачным ограждением, что должно было мешать пыли лететь в сторону жилых домов, летели в обратном направлении размытые силуэты высоток, районы сменялись один другим, изредка открывался вид на какой-нибудь парк, что зеленой амебой расплескался по очередному бывшему пустырю.

Инспектор внимательно смотрел на Слонова, пытаясь понять причину его плохого настроения, но чем дольше он смотрел, тем труднее становилось строить теории на эту тему, а потому Котов просто отвернулся и больше не пытался заговорить со стажером.

Спустя десять минут езды по кольцевой магистрали, вдали показался съезд. Инспектор быстро оценил обстановку и, выключив автоматическое управление, взялся за руль. Полицейский внедорожник, зашипев резиной покрышек во время торможения, плавно свернул в правый ряд и двинулся к съезду, что спускался на землю, обвивая высокий бетонный столб блестящей змеею с черной шкурой из асфальта.

Автомобиль плавно покинул свою полосу и кругами стал спускаться вниз до тех пор, пока снова не оказался на ровной наземной дороге. Все это время Котов не убирал рук с руля, поворачивая его в нужные моменты и давя на педаль газа с разной интенсивностью. Когда же машина, незащищенная от холодного весеннего ветра, покинула окончательно загруженный участок дороги под мостом кольцевой, то инспектор перевел автомобиль в автоматический режим и, изобразив озабоченность на своем лице, достал из темной поясной кобуры коричневого кожаного цвета пистолет, дабы проверить, заряжен ли он. Заметив это, кадет отпрянул от окна и со смесью волнения и непонятного ему самому страха начал разговор.

- Сан Саныч, разве это, - Слонов указал на пистолет, поблескивавший в лучах утреннего солнца, - нам сегодня пригодиться? Вполне достаточно и моего светошумового, я думаю.

- Кадет, пусть системы наблюдения и предупреждения преступлений работают лучше, чем когда бы то ни было, - зарядив пистолет магазином, совмещенным с баллоном концентрированного газа (одного такого баллона пневматическому пистолету «ТОЗ» хватало на восемь выстрелов, способных пробить лист толстой фанеры), ответил ему Александр Александрович, - но я человек осторожный. Подъем и спуск с кольцевой я не могу доверить компьютеру, а свою жизнь статистике нападений на полицейских при исполнении — тем более.

- Как скажете, - нервно перебирая большими пальцами, ответил стажер, - но я надеюсь, что до стрельбы не дойдет.

- Надежда умирает последней, - убирая пистолет в кобуру, подметил инспектор, - ты слышал когда-нибудь это выражение, Слонов?

- Нет, - удивленно пробормотал Слонов, - не слышал пока что.

Инспектор тяжело вздохнул, поправляя рубашку так, чтобы кобуру было достаточно хорошо видно.

Полицейский автомобиль угловатой формы с высокими колесами и открытой крышей притормозил неподалеку от пешеходной дорожки, что тянулась параллельно крайнему ряду яблонь, высаженных в саду, посередине которого сверкала прохладная водная гладь пруда, что так соблазнительно манил к себе прохожих, однако был огорожен низеньким заборчиком с маленькими видеокамерами, замаскированными под сверкающие шарики на керамических розах, венчавших каждый столбик заборчика , что исключало возможность поддаться искушению и нырнуть в прохладную влагу. Из полицейской машины вышел полноватый юноша с какими-то тонкими волосами и почти что атлетически сложенный взрослый мужчина с кобурой на темном коричневом поясе, оба в темно-синих полицейских брюках и серо-голубых рубашках с коротким рукавом, у старшего по званию Котова на голове аккуратно сидела фуражка, а стажер неуклюже напялил на свою макушку черную кепку с какой-то надписью на японском языке. Кадет семенил, быстро перебирая коротковатыми ногами, а инспектор широко шагал, подымая пыль позади себя. Кадет нервничал и вытирал потевшие ладони об брюки, а инспектор был спокоен, насколько это было возможно.

Сегодня им предстояло дежурить в сквере, что располагался на пересечении четырех улиц и четырех районов одновременно: Московская улица и Московский район, Авиационная улица и район Старое Охотниково, улица генерала Деникина и Старогородский район и улица Большая Братская, по которой они и приехали по территории Нового Охотникова.

Прохожие, а их по утрам на улицах было ни так уж и много, приветливо улыбались полицейскому и кадету, а те в свою очередь старались услужливо, но достаточно строго улыбаться.

Они стояли на одном месте по полчаса каждый, после чего менялись: кто-то шел к машине за бутылкой с водой, другой же стоял на посту под раскидистой яблоней, чьи зеленые шелковистые листья приятно щекотали макушку. Слонов всегда стоял, прислонившись к белому после побелки стволу, дабы спрятаться от яркого солнца, что уже вовсю припекало, находясь в зените. Инспектор же, напротив, находился пусть и под деревом, но в пределах дорожки, посыпанной мелким гравием, пот тек с его лица и обильно орошал рубашку, но Котов не снимал фуражки, поскольку ему было достаточно холодного ветерка, исходившего со стороны прозрачного пруда.

Электронные часы на мягком гипоаллергенном синтетическом ремешке инспектора показывали уже без пяти минут час дня, когда он, утерев пот со лба клетчатым платком, позвал стажера, что сидел на скамейке под еще одной такой же раскидистой яблоней.

- Ну что, будущий сержант, - это было произнесено с задорной улыбкой на губах Котова, - сходишь за нам за обедом, время так называемого ленча уже пришло.

Кадет, весь вспотевший и изрядно уже уставший дежурить, повернул голову в сторону своего непосредственного начальника.

- Сан Саныч, а разве не проще заказать доставку? Робот за минут десять привезет нам все, холодным и свежим, - искренне удивляясь, задал кадет вопрос, - почему же обязательно ходить?

- Тут до «Ростикса» пешком пара минут, заказ, а именно морс с бутербродом каким-нибудь на брата, будет готов минуты за две, - медленно, тщательно проговаривая каждое слово, ответил Котов, продолжая утирать пот со лба теперь уже ладонью, - так что робот-курьер даже медленнее справиться, чем ты. Так что, сбегаешь? Заплачу я, если что.

Слонов задумчиво прикрыл глаза и, наклонив голову, просидел так секунд пять, после его, вытерев в очередной ладони об штанину, молча кивнул. После этого стажер поднялся с дощатой скамейки со сверкавшими на полуденном солнце ручками и, переложив тонкий бумажник с банковскими картами-чипами в передний карман брюк, направился в сторону улицы генерала Деникина, на протяжении которой и располагался пресловутый «Ростикс».

***

Сетка оптического прицела от фирмы «Коркин Армс», отдаленно похожая на пересечение параллелей и меридианов глобуса, скользила по колыхавшейся на ветру листве яблоней, которыми был усажен сквер на пересечении четырех районов, то и дело останавливаясь на людях, что спокойным шагом пересекали озелененную зону, даже не представляя, что тут скоро произойдет. В конце концов перекрестие плавно опустилось с зеленых макушек деревьев на тропинку из мелкого гравия, на которой под раскидистыми ветвями яблони стоял, покачиваясь с ноги на ногу, полицейский, весь вспотевший, но не слишком вялый.

Чья-то сухая, поразительно белесая для столь солнечной поры рука медленно и настороженно соскользнула с темного деревянного приклада, который она до этого прижимала крепко к острому костлявому плечу. Пальцы оказались на такой же лакированной деревянной рукоятке, изогнутой подобно клыку какого-то доисторического животного, и, задевая крепко сжатые пальцы правой руки, обвивавшие рукоятку из такого же лакированного дерева, механически надавили на флажок предохранителя. Воздух в комнате разрезал холодный и звонкий щелчок, похожий на звук, что издает скорлупа грецкого ореха, когда, не выдержав давления щипцов, лопается, обнажая съедобные полушария, маслянистые на вкус.

- Пора. - Чей-то подрагивающий от предвкушения и небольшого волнения голос позвал кого-то из соседней комнаты, причем сделал это всего одним словом.

Раздались тихие хлюпающие шаги, а за ними последовал негромкий скрип двери на лестничную площадку, что был затем прерван мягким хлопком и звенящим писком: дверь закрылась.

Сколько работы было проделано ими в течении предшествовавших двух лет, сколько раз они отказывались от быстрого успеха ради того, чтобы теперь все наконец-то сложилось... А план? Его не знал никто, его не было, но в то же самое время без него ничего бы не случилось, поскольку все идеи, смелые предположения и мечты так бы и остались в головах участников, а собравшись вместе, им удалось систематизировать обрывки фраз, цитаты из фильмов и книг, составить план, который затем был сразу же уничтожен, поскольку человеческий фактор — слабое место любой организации. У них не было конечной политической программы, которую можно было представить массам, но у них была безумная идея, которая, однако, могла придать уверенности и мотивировать на действия. И вот наконец-то все совпало, фигуры оказались на своих позициях, планеты расположились в благоприятном порядке, словом, все было готово. Рука на рукоятке, патрон уже в стволе, а предохранитель переведен в режим одиночного огня.

Котов стоял на одном месте, периодически бросая проницательные взгляды в сторону улицы генерала Деникина, по которой уже спешил обратно стажер. Солнце уже понемногу двигалось в сторону запада по голубому небосводу, редкие облака скользили где-то высоко над головами люде, что неторопливым шагом, стараясь двигаться по затененному участку улицы, шли куда-то. Девушки в летних майках и солнечных очках, мужчины в коротких летних рубашках и разноцветных кепках, пенсионеры с крепкими походными палками для ходьбы с деревянными рукоятками, они никуда не торопились, в отличии от Слонова. Тот держал в своих руках два коричневых пакета из переработанной бумаги, пот как и прежде струился с его головы, жиденькие волосы взмокли, подобно половой тряпке из фибры. Форменные брюки кадета покрылись серой, а во время нахождения в тени вообще бесцветной пылью, а черная кепка с надписью на японском еле держалась на его скользкой, мокрой и горячей голове, ежесекундно грозясь свалиться...

- Три минуты, - твердым и уверенным, приятным голосом, упиваясь каждой секундой и безбожно подражая герою своего любимого фильма, произносил кто-то, стоявший у окна и смотревший в прицел, пока в самодельном наушнике, вдетом в правое ухо, звучали отчеты других участников о том, что все готовы, - сейчас все начнется! Лишь потеряв все до конца мы обретаем свободу!

Инспектор нетерпеливо ожидал, когда стажер перейдет улицу и окажется под тенистым сводом старых яблоней, однако виду не подавал, поскольку считал неправильным заставлять человека нервничать, когда тот и так уже на пределе.

- Одна минута! - С упоением прошептал кто-то с карабином под калибр «.410», облокотившись на белый подоконник, - Первое правило...

Асфальт сверкал на ярком солнце, создавая над поверхностью марево, в котором расплывались пешеходы, переходившие дорогу, их обувь на мгновение сливалась с горячим, будто бы липким покрытием, а затем принимала свою обычную форму, оторвавшись от асфальта. Вот уже Слонов подошел к переходу, вот уже светофор показал зеленый свет и автоматические автомобили преимущественно пастельных оттенков плавно затормозили, встав ровно там, где это предполагалось по ПДД, их бортовые компьютеры отчитались об остановке, сверившись с данным других машин на улице генерала Деникина.

Инспектор с доброй улыбкой вяло махнул рукой, показывая вспотевшему кадету, что все нормально и тот быстро справился с просьбой, пусть и дольше, чем планировалось изначально. Однако человеческий фактор опять же играет важную роль, возможно, Слонов просто в туалет отлучился.

– ...Новичок принимает бой! – теперь уже весьма громко произнес в самодельный микрофон кто-то, положивший палец на спусковой крючок карабина.

Стажер уже перешел дорогу и теперь подходил к раскидистому дереву, под которым на дорожке стоял Сан Саныч, утиравший свой лоб влажной салфеткой уже неизвестно в какой раз, когда сухой воздух, от которого спасала лишь близость пруда, разрезал громкий хлопок, будто бы кто-то очень большой ударил в ладоши с нечеловеческой скоростью. Затем раздался леденящий звонкий звук, сообщивший инспектору и кадету о том, что где-то совсем рядом вдребезги разлетелось стекло машины. Люди, шедшие по тропинке между высокими яблонями с белыми стволами, инстинктивно пригнулись к земле, когда грянул второй, не менее громкий выстрел, полоснувший по слуху всем, кто находился в сквере. За ним последовал громкий крик удивления и ужаса, сопровождавшийся гулким звуком, будто бы мешок, набитый до отказа картошкой, рухнул на гравий.

Котов среагировал очень быстро, даже несмотря на страх, охвативший его. Инспектор быстро выхватил из кобуры пистолет, столь же молниеносно приготовил его к стрельбе, осматриваясь по сторонам в поисках стрелявшего. Однако первым, что полицейский увидел, был отнюдь не стрелявший, а молодой мужчина, дергавшийся на тропинке совсем недалеко, вокруг него — растущая с каждой секундой лужа темной багряной крови.

Слонов от этого зрелища остолбенел, словно превратился в гипсовую статую, глаза его остекленели и раскрылись необычайно, сам же он покрылся испариной. Черная кепка спала с дрожащей головы, а колени подкосились — не каждый день доводится лицезреть настоящее преступление. Он простоял бы так, возможно, целую вечность, но третий выстрел и последовавший за ним топот и крики вывели кадета из оцепенения. Стажер дрожащими мокрыми руками нащупал в маленькой кобуре светошумовой пистолет, попутно осматриваясь вокруг.

Сквер на пересечении четырех районов преобразился: прежде спокойные прохожие жались к деревьям и земле, полицейский внедорожник пылал, охваченный ярко-оранжевыми языками пламени, рядом с ним стояли двое, одетые в черные джинсовые куртки и с какими-то продолговатыми предметами и металлической канистрой в руках, белая автомашина стояла, врезавшись в бетонный столбик на краю поребрика, лобовое стекло было почти полностью разбито, а за ним лежала в неестественно кривой позе женщина, грудь ее превратилась во что-то непонятное, вязкое и кровоточащее; мужчина с короткой стрижкой валялся в луже собственной крови, при этом он орал благим матом от боли, схватившись за подстреленное бедро и пытаясь одновременно прикрыть руками свой кровоточащий живот.

Котов, пристально смотря на двоих с каким-то кустарным оружием возле автомашины, быстро перебежал через усыпанную гравием тропинку и, укрывшись за массивной бетонной урной, выкрашенной в приторный белый цвет, аккуратно высунул часть своей головы вместе с правой рукой из-за импровизированного укрытия. Его волосы липли к вспотевшей голове, но взор был ясен, а руки не дрожали. Мушка и целик пневматического полицейского пистолета «ТОЗ» между тем соединились, образовав воображаемый луч, что пересекал туловище одного из неизвестных в черном, медленно шагавшего в сторону сквера чуть поодаль от своего приятеля, перезаряжая свои дробовики, сделанные из водопроводных труб и доски, пружин и прочей дребедени, а для прочность обмотанные изолентой и стянутые винтами. Ружья эти были с переламывающимися стволами, а потому инспектор заключил, что они однозарядные. Шанс, идея и здравый смысл соединились с расчетом и опытом, полученным на курсах стрельбы в Академии, мысль создала нервный импульс, а он перешел в действие. Котов покрепче сжал рукоятку восьмизарядного пистолета и, проклиная начальство, списавшее большинство огнестрельных пистолетов, надавил на спусковой крючок указательным пальцем своей крепкой руки. Раздался достаточно громкий хлопок.

Резиновая пуля, стремительно разрезая горячий воздух, пронеслась вдоль длинной клумбы, усаженной боярышником и лилиями, а затем, издавая громкий свист, вошла со всей силой в торс одного из вооруженных преступников, что уже шли в тени огромных извивающихся веток яблонь. Потрепанная джинсовая куртка, застегнутая на весьма малое количество пуговиц, дрогнула от удара пули, а ее владелец издал громкий крик и согнулся. Его спина свернулась, он сгорбился, а самодельное ружье выпало у него из рук, звонко ударившись о гравий.

Сообщник, видя своего товарища в беде, однако не струсил. Быстро взведя какой-то странный курок своего самопала, примерно двадцатилетний мужчина совершил выстрел, особо не целясь. Прогремел звук, чем-то схожий с хлопком, стальная дробь из шляпок гвоздей, подобно сотням капель воды в дождливую погоду, мощной струей устремилась в сторону бетонной урны, за которой прятался инспектор.

Котов прижал к телу руки и ноги, согнул голову так, чтобы она ни на миллиметр не поднялась выше края урны, однако полицейскому было не дано двигаться быстрее ста метров в секунду, а потому дробь, продырявив крупные кусты боярышника и жестоко поломав его ветки, ударилась об твердую бетонную поверхность укрытия, а затем отскочила от нее, оставив после себя неровные шероховатые ямки.

Что-то очень сильно резануло правую ногу Сан Саныча чуть ниже колена, а затем обожгло столь немилосердно, что инспектор подумал, будто его ногу облили крутым кипятком из огромного дымящегося чана, но кипяток этот словно состоял из острых осколков стекла, огненно горячих и раздирающих все на своем пути. Котов свободной рукой схватил ногу, пальцы его коснулись чего-то липкого и теплого, что пропитало насквозь всю его рваную штанину и теперь стекало вниз красными ручейками. Отодвинув рваные остатки низа своих брюк, он увидел ногу с рваными ранами, уходившими вглубь ноги, откуда и сочилась темная бордовая кровь. Жар растекся по телу полицейского, испарина выступила на лбу, а и без того мокрая рубашка крепко-накрепко прилипла к спине, руки задрожали с невероятной силой.

Кадет Слонов же тем временем, вспотев до такой степени, что вся его одежда измокла, а черная кепка теперь уже валялась на земле, сидел на корточках, прижавшись всем телом к нагревшемуся на солнце стволу дерева, упитанная его щека распласталась по коре, а маленький светошумовой пистолет был сжат его потными пальцами и направлен в сторону дуэта в черных грязных куртках, но рука эта дрожала словно осиновый лист.

Между тем вооруженный человек, в которого за секунд двадцать до этого выстрелил Котов, уже распрямился и, потирая свой живот, медленно двигался в сторону урны, достав из кармана продолговатый складной нож с зазубринами на лезвии. Резиновая пуля, пробив одежду, оставила на коже крупный синяк немного красноватого оттенка, но сильных повреждений не нанесла.

Вот уже те двое подошли вплотную к бетонной урне, стоявшей на краю широкой дорожки, держа в своих крепких руках оружие, вот уже крики мужчины, лежавшего на гравии чуть поодаль, стал куда тише из-за кровопотери, а полицейский внедорожник уже обуглился и почти что погас, однако все это было будто в другом мире относительно кадета. Однако это замешательство, этот ступор из-за стресса: ничто из этого никак не повлияло на инспектора, который, выждав момент, вновь высунул из-за края урны руку с пистолетом и выстрелил в сторону шедших на него преступников, практически не целясь. Хлопок, затем еще один, и еще и еще — Сан Саныч не жалел патронов и быстро опустошил весь и без того не емкий магазин.

Раздались крики боли и ярости, а и без того перепуганный стажер не удержался и со всей силой надавил на спусковой крючок своего однозарядного оружия самообороны. Резкий щелчок, словно разорвалась петарда, яркая вспышка осветила покрасневшее лицо Слонова и ослепила его, сделав все вокруг таким размытым. Глаза его заслезились, а руки судорожно стали искать в маленьком кармане поясной сумки еще один патрон для пистолета.

Пока стажер пытался оправиться после применения им же самим светошумового оружия, двое в черных куртках кричали от тупой боли в костях и мышцах, кровь испачкала их теперь уже дырявые футболки и капала на блестевший под солнцем мелкий гравий. Тот, что был с ножом в руке, теперь согнулся в три погибели, нож валялся на земле, а грудь болела неимоверно: резиновые пули вещь страшная, хоть и не смертельная. Второй же злоумышленник уже лежал плашмя на земле рядом со своим самодельным ружьем, лоб его покраснел, а чуть выше правой брови красовалось багровое пятно, по краям которого свисала неровной бахромой содранная кожа — пуля попала прямо в череп и неплохо оглушила нападавшего. Дыхание все еще билось горлицей в грудной клетке этого то ли брюнета, то ли блондина, но без оказания медицинской помощи этот огонёк жизни мог и угаснуть, что однако маловероятно.

Инспектор Котов встал с земли, внимательно осматриваясь по сторонам глазами, что блестящими глобусами вращались на красном потном лице, а руки были мокрыми, как губка для мытья посуды, нога кровоточила и болела невыносимо. Магазин пистолета был пуст, а потому надо было его заменить, но поскольку расстояние между полицейским и нападавшими было небольшое, то сделать это надо было очень быстро, дабы не дать им даже призрачной возможности напасть.

Раненный мужчина в черном, что прежде корчился от боли, теперь уже более менее пришел в себя и тянулся к черной блестящей ручке холодного ножа, когда раздался громкий и резкий выстрел, за которым последовал быстро умолкнувший крик юноши — стрелявший попал в кадета. Тот рухнул, словно мешок с картошкой, на траву; голова неестественно прислонилась в корню дерева, что торчал из земли. Крови пока что не было видно, но Сан Саныч был уверен в том, что стажер сильно ранен: вместо криков раздавались тихие, сдавленные и сиплые стоны боли.

Волосатая рука валявшегося на земле преступника уже легла на рукоять длинного складного ножа, второй же раненый, как и прежде, не двигался. А инспектор так и стоял, держа в липких от пота руках пистолет, который он не успел перезарядить из-за шока. Шаг вперед, шаг вперед, еще несколько шагов, а затем, аккуратно пятясь в сторону дерева, приблизился к корню дерева, на котором лежала мокрая и подрагивавшая рука Слонова. Правая сторона полицейской серо-голубой рубашки с коротким рукавом покраснела, как листья в осеннею пору. Спина дрожала, а плечи резко шевелились, пытаясь сдвинуть руки с места, но шок был слишком силен, а потому стажер лежал, почти не шевелясь.

- Ты дышать можешь?! - Нервно прокричал инспектор, тронув раненого за плечо левой рукой, пока правая судорожно сжимала рукоятку оружия, направленного в сторону мужчины с ножом руках, который делал попытки встать с земли, но боль по всему телу не позволяла ему сделать этого.

Юноша дергался и пытался выдавить из себя слова, но язык его не слушался и сплетался, во рту моментально пересохло, а волосы слиплись с сальной кожей головы. Липкая боль сковала все его члены, руки и ноги стали ватными, а веки начали предательски слипаться, пусть пока что это и можно было побороть волевым усилием. В старых фильмах, что Слонов периодически смотрел, часто встречалось глупое клише: герой, если он сильно ранен, просит бросить его и спасаться самим. Разумеется, кадет в это не особо верил, а теперь окончательно убедился в том, что так не бывает. Это не ожидая экстремальной ситуации можно храбриться и доказывать, что никогда не станешь скулить и ныть, прося спасти тебя, но ведь нельзя заранее подготовиться к перестрелке, особенно когда такое случается пару раз в год. А когда попадешь в ситуацию, где стоит выбор между жизнью и смертью, то тут что бы ты прежде не говорил, каких бы мнений не придерживался, но выбор ты сделаешь в пользу того, чтобы хоть на миг продлить свое существование, даже если ты обречен. К встречи со смертью, фатальной или же нет, вообще нельзя подготовиться.

Инспектор быстро осознал, что ждать ответа бессмысленно, тем более на открытом участке, а потому стремительно нагнулся к земле, не выпуская из руки оружие, свободной рукой подхватил подмышкой стажера и, не отводя взгляд от мужчин у бетонной урны, быстрым рывком оттащил раненного за ствол яблони. Затем, прислонившись с нагревшемуся от солнца стволу дерева, Сан Саныч сменил магазин своего пневматического пистолета «ТОЗ».

Только локоть полицейского скрылся за деревом, как громкий выстрела щелчок, схожий с хлопком ладонями и ударом плеткой одновременно, разрезал горячий воздух, раскрошив начисто корень яблони, на котором прежде лежал Слонов. Мужчина, пытавшийся встать с тропинки, замер на месте и не шевелился несколько секунд, прежде чем не понял, что выстрел был один.

Обычно в экстраординарных ситуациях полиция приезжает на помощь в течение пяти-десяти минут, а значит ждать Сан Санычу оставалось совсем немного, в районе двух минут. Это не так много, но время начало тянуться неимоверно медленно, будто резина.

Злоумышленник, кряхтя, все же поднялся на ноги, и, покачиваясь, двинулся в сторону автомобильной дороги, где догорал полицейский внедорожник, прихватив руками свою грудь руками. Инспектор, стараясь не высовываться из-за своего временного укрытия, проводил этого человека своим нервным и напряженным взглядом, не став даже поднимать свою мокрую руку с пистолетом. Сил не было на это, да и все равно преступник никуда не скроется, это понятно, а вот покалечить инспектора еще как сможет, пусть даже и раненным.

Кто-то, прислонившийся к подоконнику с карабином в руках, вытер свой лоб ладонью правой руки, пока левая придерживала деревянное цевье. Щека его лежала на удобном прикладе, левый глаз уже не был прищурен, а правый был повернут так, что смотрел ровно в оптический прицел, в котором, хромая, брел другой участник организации. Когда лоб стал относительно сухим, то мужчина положил укороченную винтовку на подоконник и потянулся к картонной коробочке с блестевшими в лучах яркого солнца патронами. Пальцы нащупали патрон под калибр «.410», и, повернув его, поднесли к открытому окну. Затем мужчина положил боеприпас на белый подоконник и взял в руки свою «садовую винтовку». Левая рука потянула назад затвор до упора, пока пальцы правой аккуратно вложили патрон в патронник через образовавшееся отверстие. Затем кто-то меткий и любящий пофилософствовать отпустил затвор, раздался металлический лязг. Карабин был взят в руки, неоанархист оперся на раму окна, и, уложив получше голову на приклад, прицелился. Сетка оптического прицела своим центром легла на туловище, покрытое черной джинсовой курткой, изрядно помятой и изорванной.

- Они поймают нас, но на это и расчет, - торопливо шептал стрелок, кладя палец на холодную спусковую скобу, - свобода слова не позволит им замалчивать подробностей нашего дела, но говорить с ними должен тот, чьи слова потом смогут записать, передавать из поколения в поколение, говорить буду я…

Участник, в сторону которого был направлен ствол, никак не реагировал на слова сообщника, хотя тот и не выключал микрофон, свисавший с уха: боль способна заглушить все что угодно. А кто-то, уже задержавший дыхание для выстрела, кто-то, зарядивший свой карабин с казенной части, был готов.

- Второе правило у нас какое? - Нажимая на спусковой крючок, выдавил из себя громкий вопрошающий возглас стрелок, - Нельзя нам ни о чем рассказывать, никому… Но теперь я принимаю поправку — кроме меня, я могу!

Выстрел заставил Саныча высунуться из-за дерева, дабы посмотреть, что происходит. А происходило вот что: и без того раненный злоумышленник теперь валялся на земле и не подавал ровным счетом никаких признаков жизни, даже грудь его не вздымалась, плечи не шевелились, в то время как где-то невдалеке послышался вой полицейских сирен.

Лишь только его ушей коснулся этот спасительный звук, как инспектор вернулся на свое прежние место, и, укрываясь деревом, сделал глубокий вдох, а затем протяжно выдохнул весь воздух, накопившийся в легких, параллельно этому скользя вниз по стволу яблони, пока наконец не присел подле все так же дергавшегося и тяжело и прерывисто дышавшего Слонова. Полицейский подвернул штанину на ноге, раненной прежде дробью, и обнаружил, что кровь уже не так обильно течет, но брюки менять придется — да и пёс с ними. Затем Сан Саныч перевернул стажера лицом вверх, которое было покрыто крупными каплями пота, кадык судорожно двигался вверх и вниз, губы побледнели и шевелились, подобно маленьким гусеничкам, глаза вращались подобно огромным планетам, что крутятся по своей оси.

- Тихо, ты дыши главное, - теперь уже спокойнее сказал полицейский, щупая пульс раненного, - сейчас уж приедет подкрепление, тебя заберут и отвезут в больницу, а это значит, ты точно выживешь, сейчас даже ВИЧ лечат, да вообще медицина далеко шагнула…

Вой полицейских сирен звучал все громче и громче с каждой секундой, а над сквером на пересечении четырех районов уже вовсю кружили квадрокоптеры блюстителей порядка, что транслируют изображение в реальном времени на любое расстояние, один из них завис над кадетом и Санычем, пытаясь, очевидно, распознать степень опасности для них ввиду ранений. Выстрелов больше не звучало, ни до приезда специального отряда, ни после, разве что пару раз до инспектора доносилось слабоватое шипение дымовых гранат и многократно повторявшийся, пусть и приглушенный крик из динамиков полицейских внедорожников: «Руки за голову, оружие на пол, всем лежать мордой в пол!».

***

Старший следователь Панаренко был с самого утра явно не в духе: не каждый день тебе докладывают о перестрелке с погибшими. И все бы ничего, но преступники использовали самодельное оружие и боеприпасы, а это что означает — правильно, не доглядели, упустили из виду, не придали значения подозрениям. А это халатность, особенно если преступник все рецепты и чертежи нашел в Интернете, ведь должна же быть хоть какая-то цензура, несмотря на ее запрет. Почему ему сегодня, нет, почему именно ему допрашивать, а точнее беседовать с задержанным, который имел все признаки лидера шайки? Несправедливость…

Желтый коридор с цветами вдоль стенок, высаженных в крупных керамических кадках, вскоре завершился белой деревянной дверью с блестящей хромированной ручкой, за которой скрывался кабинет с желтыми стенами и белым полированным столиком посередине, двумя пластмассовыми стульями и большим зеркалом, за которым скрывалась комната, куда выводилось изображение со скрытых камер в комнате для допросов и аудио с таких же скрытых микрофонов. У входной двери стоял полицейский в новой темно-синей рубашке и с кожаной кобурой на поясе, красная полоска на которой сигнализировала о том, что пистолет в кобуре не пневматический. Панаренко вяло и фамильярно отдал честь рукой, не распрямив пальцев до конца, в уме предположив, что раз уж охраннику выдали пистолет «КУРС-Фемида» сорок пятого калибра, то задержанный представляет большую важность, даже больше, чем следователь прежде думал.

Охранник безмолвно осмотрел пропуск старшего следователя и так же тихо отворил дверь в комнату, учтиво пропуская Вадима Сергеевича, который не замедлил воспользоваться приглашением. Дверь закрылась за ним и перед взором вошедшего предстал мужчина лет тридцати максимум (хотя выглядел он на все двадцать пять), волосы его были самыми обычными русыми, подстрижен он был коротко, а взгляд его был насмешливым, веселым, глаза сверкали безумным огоньком. «Странно, - подумал про себя следователь, присаживаясь за стол и открывая папку с делом, - психиатры заявили, что он вменяем...»

- Здорово, начальник! - Внятно и необычайно звонко произнес задержанный, улыбаясь недоброй улыбкой и подозрительно прищурив глаза. Панаренко поднял глаза, оторвавшись от чтения документов и удивленно уставился на преступника. «Хорошо, что он наручником прикован к столу, а тот привинчен к полу, - подумал он, - очень хорошо...». А задержанный между тем все также улыбался, однако теперь уже не так широко, как прежде.

- Ну здравствуй, - медленно и чуть вкрадчиво начал следователь, делая ударение на имени задержанного, - Емельян.

Задержанный неторопливо почесал макушку головы, а затем, чуть размяв шею, помахал рукой в сторону зеркала, за которым находилась небольшая комната с еще одним сотрудником, что следил за обстановкой в допросной.

Это действие ничуть не удивило Панаренко, напротив, тот был даже рад, что преступник верит в свою исключительность и высокий интеллект. Многие задержанные начинали беседу уверенными в себе королями преступного мира, а заканчивали запутанными и испуганными теперь уже заключенными.

Спустя пару секунд Емельян уже пожирал своим любопытным взглядом старшего следователя, который неторопливо листал наспех сшитое личное дело подозреваемого. «Человек как человек, ничего особенного — думал Панаренко, сонливо позевывая, - работа есть, высшее образование в наличии, да даже от одиночества он не страдает. Видимо, психиатры немного ошиблись в своих выводах...»

- Значит так, - протяжно начал из себя полицейский, - тебе тридцать лет, ты встречаешься с девушкой-грумером Вероникой, у которой на прошлой неделе завял фикус, ты — член охотничьего клуба, оттуда у тебя и оружие. Каждый день ты делаешь по сто отжиманий, затем идешь на работу в ресторан тропической кухни, выполняя там роль повара, но готовить тебе не очень то и нравится, на самом деле. Ты прекрасно знаешь, раз уже пошел на такое безрассудство, что мы знаем о тебе все и даже больше, правда, раз уж ты сидишь здесь, то утаить тебе кое-что да удалось… Мне интересно, как?

Емельян на удивление быстро ответил, причем голос его звучал весьма спокойно и внятно, но глаза его как-то недоброжелательно бегали вверх-вниз по лицу старшего следователя.

- Я не утаивал ничего от вас. Это мы утаили. О, если бы вы знали, начальник, - тут задержанный устало улыбнулся, - как трудно сначала выучить план действий на год вперед, а потом специально забыть его, как непросто купить нужные компоненты для оружия, когда каждый аккаунт в интернет-магазинах под прицелом искусственного интеллекта, что тайно анализирует любую покупку и находит в составе корзины покупателя закономерности…. Но мы все же это сделали, поскольку у нас свобода слова и распространения информации, если она не нарушает закон, конечно. А инструкция по изготовлению зажигательной смеси, то бишь напалма — вещь плохая и преступная. Но никто не накажет за чтение запрещенного материала, ведь так?

Панаренко несколько оживился на этих словах, однако, помня о своей профессии, не подал виду и хладнокровно ответил, стараясь поймать собеседника на упоминании важных подробностей.

- Хранение в целях распространения запрещено, это да. Но это только если не учитывать, что вы руководством этим воспользовались, что есть грубое нарушение статьи…

- У человека должно быть право на ошибку, пусть и непоправимую, - улыбаясь и пристально глядя глаза следователю, ответил Емельян, - без права на ошибку свобода слова — пшик! Свобода совести — химера. Как можно быть свободным, если каждый день на тебя смотрят десятки камер, каждый твой шаг просчитывается, а все о тебе давно уже известно. Анонимности в современном мире не стало с тех пор, как появился первый персональный компьютер. А значит, нету смысла в тех средствах защиты личных данных, которые нам предлагают корпорации, имитирую свободу выбора.

Панаренко едва удержался, чтобы не присвистнуть. Его собеседник становился интересным, а интересный собеседник в комнате для допросов — вещь редкая.

- Но ведь если вам нечего скрывать, то бояться не стоит, не так ли?

- Стоит. Сам факт того, что какой-нибудь младший, старший, средний брат или же сестра следит за тобой уже унижает в человеке свободное существо. Даже Бог, если мы в него верим, сказал, что человек имеет право выбирать между добром и злом. А вы, начальник, и вам подобные хотите нас божественного дара этого лишить. Вернее, уже лишили.

- Но ведь вы же смогли устроить стрельбу чуть ли ни в центре города, о каком отсутствии свободы выбора может идти речь?

Емельян глубоко вздохнул и пустился в долгое объяснение, которое, однако, ничуть не затронуло струн души следователя.

- Одно дело устроить такой беспрецедентный случай, а совершенно другое — бытовое поражение в свободе. У вас есть автомобиль?

- Допустим, есть.

- У меня тоже был. А потом я его продал, поскольку тот не приносил удовольствия. Мне, знаете ли, хотелось рассекать на нем необъятные просторы, весело и шумно колесить по ночным улицам, выезжать за город и там устраивать неслыханные гонки по бездорожью. А машина моя, при всей своей комфортабельности, скорость выше ста двадцати километров в час не превысит вне многополосного шоссе, поскольку бортовой компьютер не позволяет, а его попробуй даже от сервера отключи — питание отрубит моментально. И все, и всего счастья от обладания сотнями лошадиных сил как не бывало! Нету никакого риска, адреналин не вырабатывается, а значит стресса и не испытаешь, приятные мурашки по телу не побегут…

Панаренко, прежде оживившийся, теперь вновь заскучал, стал по несколько раз в минуту посматривать на свои наручные часы. Половина первого, а значит времени у него еще, о Боги, много! Чем же он прогневал судьбу, что нынче именно ему приходиться сидеть в одной комнате с откровенно странным любителем адреналина и острых ощущений, что за грех на его совести — это наш новый знакомый и пытался понять, невнимательно слушая неразборчивые и торопливые рассуждения о свободе Емельяна. А задержанный, уже очевидно чувствуя, что теряет внимание собеседника и превращается в банального задержанного, ничем не интересного и неуравновешенного, вдруг замолчал и грозно посмотрел исподлобья в глаза старшего следователя.

В комнате сразу же стало тихо настолько, что было слышно, как где-то за стенкой капает вода из прохудившейся трубы. Как, кап, кап…

Неловкую паузу прервал Панаренко, решивший, что с него хватит этой дешевой кукольной комедии.

- Подытожим. Вы собрали организацию из своих друзей, тщательно скрывались и вели обычный образ жизни, дабы ничем не выдать своих намерений, искали по сети на запрещенных ресурсах чертежи самодельного оружия, инструкции по изготовлению напалма, а затем, решив, что вы боретесь за свободу, устроили массовое убийство. Так?

- Именно. И прошу уточнить в протоколе, что всё, что мы использовали — до сих пор в открытом доступе, пусть и придется изрядно поискать, но это ничего. Ищите и обрящите, как говорится…

Следователь удивленно приподнял бровь, не спуская взгляда с покрасневшего от духоты, от которой не спасал даже кондиционер, Емельяна.

- Вы это к чему? Ну включим мы это в протокол, а ведь мы это по любому сделаем, и что? Вы круче станете, что ли? Товарища своего убили, чтобы самолично обрисовать всю картину, и теперь еще хотите показаться круче и опаснее.

- Я это потому сказал, - насмешливо вскинув голову, уточнил неоанархист, - что принцип мнимой свободы слова с записями допросов работает как надо, тут уж вы ничего не скрываете, даже если стоило бы. За что боролись, на то и напоролись.

- Я вас не понимаю. Думаете, ваши бравурные речи, опубликованные после судебного заседания, в том числе и наш теперешний диалог, что, привлекут людей к вашим идеям ?

- Не привлекут. Массы не пойдут за горсткой радикалов, решивших разрушить привычный и комфортный потребительский рай, но отдельные личности узнают о нас из ваших же новостей. Свобода прессы не позволит замолчат подробности, запрет на цензуру (пусть и формальный) не даст умалить наши злодеяния. Один из тысячи заинтересуется, один из миллиона решит повторить. Знаете, что до стрельбы в школе «Колумбайн» ученики никогда не устраивали массовых расстрелов? А после всё кардинально изменилось — появился пример тех, кто уже такое совершал, и малолетним психопатам теперь было кому подражать. Почему в свое время социализм был столь популярен? Ответ просто — была страна, в которой социализм победил, пусть и в странной форме; был пример и образец для подражания. И я стану таким образцом для какого-нибудь простого серого человечка, уставшего от жизни, в которой даже скорость не превысить, не выносящего тотальный контроль, пусть и ради некой безопасности. А после него будут еще и еще, затем у неоанархизма появится всё больше сторонников, а вы ничего с этим не сделаете: запретить публиковать репортажи о наших преступлениях ради резонанса нельзя — цензура вещь плохая. А охотиться на каждого посетителя какого-нибудь анонимного форума, посвященного обсуждению идей неоанархизма тоже не выйдет — тогда вы начнете строить полицейское государство. А полицейское государство против свободы слова, тотальный контроль станет более открытым и видным для слепых масс, те начнут бурлить и возмущаться; их придется усмирять. Разогнав толпу вы обретете в каждом ее члене врага, а это ударит по картине безопасной жизни. Да и о какой безопасности можно говорить, если по стране расхаживают тысячи радикально настроенных людей, что никак не выделяются внешне из серой массы, а? Но и ничего не делать в подобной ситуации — ужасное решения для вас!

Емельян вдруг тихонько засмеялся, пытаясь сказать еще что-то про замкнутый круг и какую-то задачку, где оба ответа одинаково плохи, но следователь уже его не слушал — все равно потом запись разговора через специальное програмное обеспечение прогонять, пусть оно и разбирается. Панаренко медленно отодвинул стул и встал из-за стола, мола подошел к двери, и, открыв ее потными пальцами правой руки, вышел в коридор. А Емельян все смеялся и смеялся, правда, потом прекратил: ему надоело.

***

Рабочий день у Вовы из отдела по борьбе с преступностью в Интернете всегда начинался с кофе, причем каждый день недели он пил различные виды этого бодрящего напитка, раз в месяц менял их последовательность в течение недели, а уж с сиропами и видами сахара он любил колдовать каждые два дня. Таков был его способ сопротивления ежедневной рутине, и надо сказать, Вован очень даже гордился, что один и тот же кофе по составу он пьет не более чем три раза за полгода.

Вот и сегодня он, едва скинув верхнюю одежду, сразу галопом бросился по короткому и вылизанному до блеска коридору своего отдела в Управлении МВД по городу N,стены которого украшали рисунки детей из детдома номер два, над которым значилось шефство Управления. Лошадки на белых листах бумаги в дешевых деревянных рамках сменялись кривыми домиками, а те, в свою очередь, уступали место грибам всех цветов радуги, больше похожим на пляжные зонтики.

Дверь в кабинет была открыта, а потому младший лейтенант сходу наткнулся на извечную претензию старшего лейтенанта Ирины по поводу бардака на столе Вовы. Измятые бумажки с кривыми рисованными чертиками, старые ручки, какие-то книги по саморазвитию, которые были заброшены еще год назад: словом, наш новый знакомый был тот еще Плюшкин. А довершала картину немытая чашка с выцветшим изображением птицы феникса посреди стола, на дне данного сосуда уже обитала вполне себе разумная жизнь, как любила укорять лейтенанта Ирина. Вот и сегодня та со строгой, но вполне себе милой улыбкой указала Вове на его главную проблему.

- Вовчик, когда ты уже разберешь весь этот мусор? - оторвавшись на минуту от тонкого экрана компьютера пробормотала Ирина, - И кстати, приветик!

- Привет, Ир! - так же весело ответил Вовчик, - Не знаю, мне удобнее вот так вот работать, тут я всегда знаю, что где лежит.

- И про плесень в коробке из-под бутербродов тоже знаешь, ага? - весело улыбнулась ему девушка, повернувшись на кресле.

Тут оба не выдержали и засмеялись звонким смехом выспавшихся людей, которые очень хорошо устроились в жизни. А затем все встало на свои места: младший лейтенант принялся искать капсулы с растворимым кофе в тумбочке и кипятить воду в электрическом чайнике, а старший лейтенант продолжила листать какие-то таблицы с данными, иногда делая пометки в электронной записной книжке.

Как вдруг девушка удивленным и вполне озадаченным голосом позвала Вову.

- Вов, смотри, - и Ирина своим тонким розоватым пальцем указало на какую-то строчу на экране, - впервые такое и в таком количестве…

- Опять кто-то ищет книги Оруэлла в хорошем качестве, да? - игриво пошутил полицейский, подходя к девушке.

Он положил руки на спинку удобного офисного стула и уперся об него, ожидая увидеть что-то смешное и глупое в аналитике посещения сайтов гражданами и их поисковых запросов, но лицо его тотчас изменилось в выражении, глаза раскрылись широко, а брови поднялись. Причина замешательства была умещена искусственным интеллектом, составлявшим базы данных, всего в одну строчку текста, но и ее хватило, чтобы на короткое время ввести лейтенанта в состояние ступора.

Они таращились так на экран около минуты, а потом Вовчик, начисто забыв про чайник, побежал звонить по видеосвязи майору, дабы поделиться новостью.

Так что же это была за надпись? Быть может, какие-то глупые подростки вбили в поисковую строку очередную абсурдную и извращенную пошлость, но ведь для учета в базе необходимо, чтобы минимум сто-двести уникальных пользователей ввели запрос, а распространение и развитие программ родительского контроля сделало такого рода запросы практическими невозможными. Наша же надпись была незатейлива, но в ней крылся такой глубинный смысл и такие образы, что даже самое маломальски развитое воображение сгустит краски и дорисует всю картинку происходящего в обществе: «Рецепт напалма».