Речной Князь

Река не прощает, Река не ждет,

Тот не утонет, кто Смерть несет.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Рев шторма. Осколки триплекса хрустят под сапогами в рубке «Полярной Звезды». Ветер сечет лицо, превращая кожу в ледяную корку. Руки, сведенные судорогой от холода, намертво вцепились в штурвал. Корабль ложится на борт, не в силах выпрямиться под тяжестью намерзшего льда.

— Обледенение! — слышу мой собственный сорванный и хриплый голос. — Скалывать лед! Живо! Держим курс! Иначе раздавит!

Удар волны. Темнота…

Ледяная вода ударила в лицо, вышибая воздух из легких. Я дернулся, захлебнулся и забился в кашле, выплевывая речную жижу.

Во рту вместо соли — вкус тины и прелых листьев. Пресная вода.

Река вокруг ревела. Я разлепил веки. Мир крутанулся и ударил по глазам серо-белым месивом грязной пены. Рванул руки к лицу — закрыться от брызг, но плечи намертво завязли.

Грубая пенька впивалась в грудь и запястья. Я оказался намертво примотан к мокрому дереву. Судя по изгибу ствола под лопатками — к форштевню.

Мы неслись по реке. Узкая лодка летела вперед, черпая речную муть. Вода кипела, вздымалась бурунами, била в обшивку с глухим уханьем. Каждый удар отдавался в ребрах.

А прямо по курсу, метрах в шестистах, вставала стена смерти — завал.

Черная масса бурелома, вырванных с корнем деревьев и речного мусора перегородила русло намертво. Поток бился в неё с яростью зверя, взлетая белыми фонтанами брызг. Сквозь водяную пыль щерились осклизлые стволы, похожие на переломанные кости великанов.

Чужое тело зашлось в путах мелкой, жалкой дрожью. Сердце колотилось о ребра, в кровь хлынул животный ужас.

Забитый щенок внутри меня истошно заскулил: Умру! Сейчас размажет! Чужие мышцы забились, сдирая мясо в кровь.

Если я сейчас дам ему волю — мы оба превратимся в фарш. Я мысленно отодвинул этого скулящего подростка от штурвала. Навалился на панику всей тяжестью старой ледовой выучки, глуша ее.

Тихо, тихо. Не паникуй. Теперь я у руля.

Я силой, ломая сопротивление спазмированных мышц, заставил грудную клетку развернуться и перестал дергаться.

Глаза оценили обстановку.

Скорость… узлов двадцать, течение бешеное. Расстояние сокращается. Время до удара — минута. Может, меньше. Шанс выжить при лобовом столкновении — ноль.

Сдохнуть во льдах Арктики, чтобы очнуться привязанным к деревянному корыту и разбиться о бревна? Воде, похоже, плевать, в чём меня хоронить.

Я зажмурился и заставил себя сделать вдох, чтобы окончательно успокоить паникующее тело, мешающее мне трезво мыслить. Времени на эмоции нет.

Раз. Вдох. Холод обжег легкие.

Два. Выдох. Пар вырвался изо рта.

Три. У меня есть минута.

За спиной творился ад. Я не мог повернуть голову, но слышал десяток глоток, которые орали, ругались или молились.

Слышал беспорядочные удары весел — кто-то пытался грести, другие просто били по воде в истерике.

— Гребите! — перекрывая шум воды, хриплым басом ревел голос человека, привыкшего, что его слушаются даже в преисподней.

«Атаман Бурилом», — подсказала чужая память. Тело сжалось от липкого, рабского страха. Оно помнило этого человека и боялось его больше смерти. Но мой разум его не боялся.

— Гребите, пёсьи дети! Назад! Табань!

Бесполезно.

Лодку несло, как щепку. Крики стали громче. С треском лопнуло весло и обломок с грохотом отлетел на настил

И тут прозвучал другой голос. Спокойный, насмешливый и злой.

— Всё, — сказал он с каким-то странным удовлетворением. — Приплыли, Атаман. Конец нам.

Волк.

Это имя обожгло сознание. Чужая память подбросила картинку.

Русоволосая морда в отблесках пламени. Волк наклоняется надо мной, от него несет перегаром.

— Ты, значит, самый глазастый, малявка? — его жесткий палец тычет мне в грудь. — Вякал, что мы не туда идем? Что вода «не так пахнет»?

Рывок. Грубые руки заламывают мне локти.

— Раз такой умный — пойдешь вперед. Будешь нашим «смотрящим». — Хохот, от которого мороз по коже. — Привяжите его к носу. Пускай духи речные его первого заберут, может, нас пожалеют. Жертва нужна.

Значит, они сделали из этого пацана жертву. Кусок мяса, который бросили Реке, чтобы откупиться за собственную тупость.

Я стиснул челюсти так, что зубы заскрипели. Пенька впилась в ребра, выдавливая воздух.

Ну уж нет, ублюдки. Вы привязали не того.

Двести метров.

За спиной творился хаос. Весла бросили. Лодка стала неуправляемым снарядом.

— Прыгай! — взвизгнул кто-то, захлебываясь паникой. — В воду! Прыгай!

— Стой, дурак! На камнях размажет!

Атаман молчал. Он больше не отдавал команд. Они все смирились и сдались. Живые мертвецы.

И в этот миг страх выгорел дотла. Его вытеснила ярость капитана, чей корабль губят идиоты.

Грохот воды стал таким, что закладывало уши. Белая пена взлетала на высоту мачты.

Я сделал глубокий вдох.

Думай. Смотри. Всегда есть выход. Даже в аду есть запасной люк.

Я вперил взгляд в воду перед завалом. В этот кипящий котел бурунов и водоворотов. Там, в хаосе, должна быть система.

Читай реку. Читай течение или сдохни.

Двести метров.

Белые гребни вздымались хаотично. Вода кипела, скрывая под собой смерть. Камни? Топляки? Я вгрызался взглядом в этот пенный ад, пытаясь найти логику.

Тёмная полоса справа — глубина? Или тень от бревна? Бурун слева — точно мель. Центр был сплошной, ревущей белой стеной.

Нет прохода. Даже крысиной лазейки нет. Мы идем в лобовую.

Дистанция сокращалась с пугающей быстротой. За спиной наступила мертвая тишина. Даже молитвы смолкли. Корпус ушкуя содрогнулся. Волна ударила в правый борт, нос вильнул влево.

Никто не выровнял курс. Атаман бросил руль. Команда умерла еще до смерти. Ярость вспыхнула во мне белым пламенем.

И вдруг… мир перевернулся.

Щелчок.

Как будто в голове включили тумблер. Шум воды расслоился. Хаос обрел структуру. Я начал читать гул, а не просто слышать его.

Низкий, утробный рокот — глубокая вода, свободный поток.

Высокий, визжащий свист — вода режется об острые камни.

Глухой, рваный треск — водоворот у бревен.

Звук стал зрением. Вибрация воды нарисовала в мозгу трехмерную карту. Я увидел то, что было скрыто пеной.

Увидел Путь.

Удар волны о корпус чуть не вышиб из меня дух, но видение не исчезло. Наоборот — оно стало четче. Теперь я чувствовал реку кожей. Будто мои нервы проросли сквозь дерево лодки прямо в воду.

Справа — «мясорубка», течение бьет в скалы. Слева — отмель, частокол из острых корней. Центр — стена. Тупик.

Нет выхода? Не может быть. Думай. Ищи.

И я нашел. Чуть левее центра. Там, где из белой пены торчали черные, скрюченные пальцы мертвой ивы. За ними нашлась узкая полоса спокойной воды, уходящая вглубь завала. Игольное ушко.

Но оно там было.

Восемьдесят метров.

— За ивой! — заорал я, перекрывая рев воды. — Левее! За ивой проход! Туда!

Никто не шелохнулся. Гребцы замерли в оцепенении.

— Заткни пасть, щенок! — зарычал Волк, его голос сорвался. — Сдохни молча!

Они не верят. Считают меня безумцем.

Я сжал зубы от злости.

Нужно доказать. Прямо сейчас или мы трупы.

Я снова нырнул в карту и заметил впереди, справа по борту огромный мореный дуб под водой. Вот-вот правый ряд весел превратится в щепки.

Пятьдесят метров.

— Правый борт! — взревел я, вкладывая в крик всю ярость. — Суши вёсла! Коряга!

— Да заткни ты его на… — начал Волк.

КР-Р-РАК!

Звук был страшным. Подводное бревно ударило по лопастям. Вёсла правого борта вырвало из рук, рукояти сыграли назад, с хрустом врезаясь в гребцов. Вопль боли перекрыл шум реки. Кого-то слизнуло за борт. Крик оборвался мгновенно — река проглотила и не подавилась.

Пятьдесят метров.

Это был момент истины. Мои слова стали реальностью мгновенно. Холод прошел по позвоночнику. Карта в голове начала тускнеть, силы уходили, но я вцепился в сознание мертвой хваткой.

Я повернул голову назад, насколько позволяли веревки и рявкнул атаману.

— За ивой! — повторил я, чеканя каждое слово. — Туда, Атаман! Последний шанс!

На секунду все замерло и вдруг над рекой разнесся властный рык:

— Лево руля!

Ушкуй вздрогнул.

— Табань левый борт! Правый — навались! Живо, псы! За иву!

Ушкуй накренился вправо. Центробежная сила швырнула меня в сторону. Веревки впились в ребра, выдавливая воздух, запястья обожгло огнем. Я повис на путах, как кукла, глядя на приближающуюся стену смерти. За спиной творился ад, но теперь этот ад стал управляемым.

— Левый борт — табань! — ревел Бурилом, перекрывая грохот воды. — Правый — навались! Рви воду, братцы!

Лодка задрожала, сопротивляясь течению. Нос начал медленно, мучительно медленно уходить влево.

— Да он же малявка! — взвизгнул кто-то в панике. — Куда он нас ведет?! В бревна?!

— Молчать! — рявкнул Атаман. — Грести! Жить хотите — гребите!

Восемь метров.

Карта в голове начала мигать, как затухающий уголь, но Путь всё еще светился. Узкий проток за мертвой ивой — наша единственная нора.

Ушкуй дернулся. Весла правого борта вгрызлись в воду, толкая корму. Левые тормозили поток. Нос лодки вошел в поворот.

Шесть метров.

Я услышал, как Атаман с шумом выдохнул воздух.

— Суши левые! Все вперёд! Полный ход! Пробиваемся!

Четыре метра.

Ива заполнила весь мир. Скрюченные, черные ветки торчали во все стороны, как щупальца кракена. Вода билась о них, взлетая бешеными фонтанами.

Два метра.

Я зажмурился.

ТР-Р-РЕСК!

Звук был таким, будто ломались кости земли. Ушкуй врезался в ветки. Дерево визжало, царапало борта, хлестало по палубе как плети.

Я был первым. Живым щитом.

Удар.

Толстая ветка хлестнула по плечу, выбив воздух. Другая полоснула по щеке, как ножом. Горячая кровь брызнула на подбородок, смешиваясь с ледяной водой. Меня швыряло в путах, било о форштевень, душило веревками.

Но мы шли. Мы прорывались.

Треск. Хруст. Вопли за спиной.

— Не останавливаться! — голос Атамана тонул в хаосе. — Вперед!

Карта в голове вспыхнула напоследок и погасла. Тьма внутри сомкнулась с тьмой снаружи. Ветки перекрыли небо над нами, превратив день в сумерки. Вода здесь стала черной и страшной. Мы были в протоке.

— Вперед… — прохрипел я разбитыми губами. Сил не было даже на шепот. — Прямо…

Ушкуй рванулся еще раз. Прямо передо мной из полумрака вынырнула тень. Огромный, обломанный сук, торчащий над водой, как копье. Он несся прямо мне в лицо. Я не мог уклониться и не мог закрыться руками.

Мог только смотреть.

Сук ударил в лоб. Свет погас.

Последнее, что я успел подумать: «Курс удержали».

Темнота.