Реестр пепельной цензуры

"...Посыпать голову пеплом..."

Буквы чернели на жёлтых, мятых до тряпичной рыхлости страницах. Артемий голодно вгрызся глазами в мутную печать, перебрал ещё раз всё предложение, абзац, перекатывая выражение в голове вместе с рядом стоящими словами и карандашом в пальцах. Тот вывалился и с громким стуком в абсолютно тихом офисе упал на пол. Тут же на юношу рухнули взгляды двенадцати пар глаз. Сосредоточенные и раздражённые тем, что их отвлекли от их сосредоточения, между прочим, очень важного процесса, они будто бы не различались по цвету. Вот, кажется, если всмотреться в них — найдешь и зелёный, и карий, и серый. Но стоит отвести взгляд — и тут же забудешь, и не ответишь, если спросят. Всё утонет в серости.

— Извините, — его голос сипел, пытаясь влиться в эту тишину, но всё равно рвал её в бесплодной попытке гладко рассечь. Получалось не как нож по маслу, а как тупое лезвие по мясу. Очень хотелось прокашляться, прям-таки горло чесалось, но и так кожу жгло и чесало внимание.

Вся эта серость и внимание к малейшим исключениям из неё доводили Артемия как раз таки до желания «посыпать голову пеплом». Он поправил соскользнувшие на кончик носа очки, отложил замученный карандаш и открыл базу, стараясь не корчиться от шумного клацанья дешёвой механической клавиатуры. «Реестр цензуры» — лучший и незаменимый помощник в здешнем филологическом деле аж самого Министерства культуры. Во всяком случае, так заявляет регламент. На самом деле его серое, бездушное лого имело самые разнообразные и самые неприятные ассоциации — от замков наручников до прутьев тюрьмы или лезвий ножа. А всё потому, что он отрубал руки и хотя бы призрачную свободу слова.

Что с Артемием будет, если он выразит свою мысль вслух? О, пока что он об этом не думал, и наряд ли задумается, чтобы заведомо не портить себе настроение. Дрожащие пальцы вбили фразеологизм в поиск в надежде, что он не запрещён, и сейчас вылезет окошко идеально вылизанного текста с двумя строчками значения и огромным полотном аргументов, почему данное выражение является приемлемым в рамках цензуры.

В груди вспенился болезненный нарыв, пуская в кровь гной противно знакомой обиды, когда на экране пикселями холодных чёрных букв вывелось «Не найдено». По протоколу теперь он должен был поставить на рассыпающейся обложке книги печать негодности, сдать в утиль и забыть, но Артемий позволил себе устало потереть лицо руками прямо под очками. С одной стороны, здорово, что ему удалось узнать и достать ещё один раритет, но ведь запрещён… им не поделишься, не расскажешь, не используешь в статье. Можно только держать в голове без возможности использовать или выразить вовне. Пустой балласт мысли или эфемерный памятник былой культуры, который держится лишь на крепкости хватки нейронов мозга. Забудешь — и навсегда потеряешь хотя бы призрачный след того, что было и что забрали гораздо раньше, чем ты появился на свет. Отсеяли как излишнее, если говорить языком законов, протоколов, конституции и всего, что так душит.

Порыв слабости надо было чем-то прервать раньше, чем поведение станет подозрительным. Обычно Артемию это давалось тяжело. Он раз пять поправит русые волосы, которые на грани того, чтобы отрасти длиннее положенного — ниже линии роста волос внизу на затылке; с десяток — очки в пластиковой оправе, за бликами на стёклах которых спрятались скучные карие глаза; натужно закроет обложку и ещё долго будет любовно и тоскливо перебирать пальцами по рыхлому от времени материалу, потрёпанному корешку и углам. Но сегодня чуть легче, ведь вечером его ждал другой метод насыщения культурой. Поэтому Артемий быстро пробежался по оставшимся страницам в поисках других незнакомых фраз и, решительно вдохнув, закрыл книгу и поставил на обложке красную печать утиля. Дальше работы оставалось всего ничего. Дописать отчёт, намеренно каверкая своё имя в сообщении на почту, потому что весь офис и начальник в том числе никак не могли запомнить, что он не Артём, а Артемий.

Ровно в шесть он встал и убрал стол, и в пятнадцать минут вышел из офиса, прижимая руку к тому месту на куртке, где в нагрудном кармане было спрятано его маленькое сокровище. Плешивая, с домашнего принтера, распечатка кьюаркода.

Уже наступали сумерки. Погода слякотная, моросил противный дождь, и всё вокруг казалось ещё серее, чем есть на самом деле. От людей было видно всё до шеи, а выше всякие призраки индивидуальности прятались под зонтики. Всё холодных приглушённых тонов — синеватое, фиолетовое и очень редко с оттенком зелёного. Светлели пятна рубашек. Они все почти белые, но с цветными подтонами и редким, крошечным и еле различимым узором в горошек или полосочку. Брюки все как под копирку, лишь иногда встречались юбки, и все строго одинаковой длины — до середины икр. Всё это — дресс-код и дисциплина, больше похожие на футляр или штамп. Будто произошёл сбой в системе и людей печатали на станках. Даже рост складывали кабццццлуки или полное их отсутствие.

А Артемий ничуть не печатал шаг до самых ступеней театра. В волнении и предвкушении почти бежал, игнорируя ритм толпы. Постановки выпускали лишь раз в год, слишком уж долог был процесс создания произведения в рамках цензуры и потом процесс получения уже её одобрения. И вот на днях — премьера, и он бежал на эту постановку в пятый раз, и снова открывал все свои накопления, чтобы купить лучшее место в ложе. Музыка впиталась в мозг и заела намертво. Каждое действие выучено наизусть, и каждое мгновение происходящего на сцене Артемий будто воспринимал и то, что было до, и то, что будет после отсчитанной секунды. И каждый вечер после постановки он шерстил интернет, поглощая рецензию за рецензией, параллельно составляя свою, которая была готова уже наполовину. Сегодня же вечер был особый. В отзыве, который ему чудом удалось прочитать накануне раньше, чем прямо перед глазами его удалили, было сказано, что у одной из основных действующих персонажей в момент кульминации трагедии вздрагивает рука. А ведь балерины — андроиды, а значит, каждый миллиметр движения введён и рассчитан программой. Неужели комиссия допустила такую откровенность? Или это сбой? Артемий считал своим долгом увидеть лично и выяснить, есть ли под этим жестом почва, и если да, то какая?

Капельдинеры узнали его мгновенно. Сложно было описать их отношение в пару слов. Наверное, близким к тому будет отношение работников алкомаркета к законченным синякам-постояльцам. Блеск в глазах Артемия и одновременная мутность очень походили на эффект градуса. Конечно, он был абсолютно пьян этой крохотной возможностью прикоснуться к незнакомому искусству, не затёртому до дыр, и, оказавшись в ложе, всё никак не мог сесть.

Ему неймётся всё первое действие, и он себя тормозит, все равно оказался среди мягких вип кресел один. В этом отрывке искомая героиня ещё на второстепенной роли, а её трагедия лишь фоновая, но он всё равно не унимался. Глаза скользили по изящным металлическим суставам в поисках намёка на человечность и людские жесты, пока мозг по памяти дорисовывал всю остальную картину мизансцен. Может, этот приём крохотного, почти человеческого тика, дрожи, мелькает где-то ещё? Так не хотелось называть надежду сбоем…

Загорелся свет в зале к антракту. Такой яркий, будто намеренно, чтобы холодной яркой тенью выжечь из душ осадок лжи после увиденного бесчувственного металла в порывах «эмоций». Это чувство подделки и замены ощущалось как медная статуя кого-то при жизни очень дорогого, но далёкого из-за времени или расстоянии. С кем не успел попрощаться или вообще не виделся. Зрители бежали от этого чувства в буфет, превращаясь в волну толпы, а затем и в едоков.

Артемий остался один в своей дорогущей ложе. Он стоял почти всё представление, и только сейчас опустился, лишь на пару мгновений раньше, чем ноги подкосились от минутного онемения. Юноша задумчиво тёр затёкшее колено, смотря в потолок, пока внизу в зале шуршали господа, не способные позволить себе местные яства. Артемий мог бы, но один здешний кофе с крошечным маффином мог стоить ему как ещё один поход сюда же.

Хотя… в одну минуту всё показалось таким абсурдным.

— Здравствуйте.

Артемий вздрогнул и тут же сел в кресле. Но, увидев на пороге мелодичную юную особу, вдруг ощутил, что этого недостаточно, и нерешительно поднялся. Где-то мимо виска пролетело осознание, что у неё тёмные волосы с приятным каштановым оттенком и очаровательные единичные родинки на лице. Но его так и пришибло коньячными глазами. Вдруг ощутил дежавю. Будто вот это чувство, это внимание во взгляде цепляло его пару мгновений назад. Но что оно такое?

Всякие мысли перебились неумолимым временем. Осознав, что стоит и смотрит на незнакомку неприлично долго, Артемий замешкался, покраснел, сжал в пальцах полу пиджака, понял, что так и не поздоровался в ответ, окрасился в пунцовый и вцепился в манжеты собственной рубашки.

— Добрый в-вечер, — чёртово волнительное заикание настигло и скрутило язык. Артемию захотелось провалиться сквозь землю. Вот вечно так. Думаешь о великом и неумолимом, а на деле…

— Я вас здесь не первый раз вижу. Вам настолько нравится? — Не похоже, что она интересовалась из бездельного желания сообразить некое подобие диалога или познакомиться. Голос, похожий по звуку на флейту, которой боятся творить музыку, так и сквозил прямым стремлением узнать именно про балет. Именно причину, почему…

— Я здесь уже пятый раз, — как-то обречённо уронил Артемий и бросил взгляд на занавес сцены через плечо. Вот оно, чувство абсурда, в этой глупости, в бездушных жестяных движениях и музыке из колонок, которые для него — весь мир. — Просто на других я бывал уже больше пятнадцати.

И потом добавил, когда пуговица на манжете опасно дёрнулась, будто вот-вот оторвётся:

— Нравится, но не настолько.

— Да-а, — снова задумчиво протянула музыкальная незнакомка, и дежавю вновь усилилось, перебивая смущение. Он будто нащупал что-то общее, какую-то единую мысль, которую ему протянули, а он всё никак не мог ухватить. Девушка прошла мимо него к краю ложи и опустила глаза вниз, через низкий борт. — Не настолько хорош, чтобы тратить столько времени и средств, но ничего другого попросту нет.

Вот оно, чувство узнавания. Старый памятник чему-то недоступному, призрак прекрасного, тень величия. Радость от разгаданного ребуса смешалась в Артемии вместе с тоской, и обе — из-за того, что он не один. В камерной жизни редактора случилось великое — его молчание поняли. Он нашёл человека, который так же, как и он, тянулся за остатками великой эпохи, о которой говорить-то запрещено, и это событие казалось то ли до болезненного по-настоящему титаническим, то ли ядовито и лживо преувеличенным. Так радоваться, что просто совпали мысли? Нелепо.

Но юная дама будто вообще не волновалась о вечном и возвышенном. Она просто смотрела вниз на людей с лёгким, нечитаемым выражением. Юноша подошёл и встал рядом, бегая взглядом от алого бархата арлекина до чистого, умиротворённого лица. Пытаться разгадать его — всё равно что пытаться распутать или хотя бы понять узлы паука-ткача. Артемий, конечно, попытался и совсем потерял счёт времени, в итоге запутавшись и в лёгкой паутине, и в собственных ощущениях, и в предрассудках и сковывающей неумелости в общении.

Толпа начала постепенно стекаться обратно. Сытая, разомлевшая, она с трудом, кряхтением и гомоном вмещала себя на зрительские места. Эфемерное впечатление одухотворённости смыло с их лиц высококлассным кофе и дорогущей выпечкой, а у кого-то его и не было, этого выражения. Ещё в начале антракта Артемия так это всё раздражало, а тут ему стало вдруг очень и очень сильно наплевать. Вместо этого он думал, как себя вообще вести в такой ситуации и что говорить? Язык чесался до невозможности.

— А вам нравится?.. — лёгкий, неуверенный тремор всё-таки пробрался в тон голоса, но заикание вдруг уволилось.

— Не хотите ли вступить в… ммм… закрытый клуб любителей балета? — незнакомка беспечно отмела прочь вопрос, перебивая собеседника, и посмотрела на него. А тот мгновение назад только успел подумал, что, судя по тону, девушке абсолютно бесцветен балет, зал и вообще этот вид искусства.

Да и всё ещё казалось, но к чему тогда вопрос? Неужели правда остались ещё люди, которые готовы записывать все свои собрания на диктофон и потом нести на проверку, лишь бы обсудить прекрасное с единомышленниками? Или, раз клуб закрытый, он работает скорее как частные встречи у кого-то дома? Не будет ли это чем-то нелегальным?

— Да, — ляпнул Артемий и сам же вздрогнул, но собрался с духом. — Да, да, это б-было бы чудесно.

Он снова сжал в пальцах измученные манжеты и даже интуитивно выпрямился, чтобы казаться достаточно серьёзным человеком, достойным этого закрытого клуба. Юноша настолько легко и быстро унёсся в потоке своих мыслей о возможном составе, месте и формате проведения, что незнакомке пришлось кашлянуть и выразительно повести глазами вниз, чтобы Артемий очнулся, извинился, только потом опустил взгляд к аккуратным ладоням и увидел в одной из них кончик крошечного листика.

— Сначала спрячьте, потом прочтите, подальше от глаз, — предупредила девушка, когда бумажка выскользнула у неё из пальцев, и улыбнулась. — А затем… лучше съесть. Или скормить собаке, если у вас есть.

Артемий тут же впал в ступор прямо так, с запиской в руке. Незнакомка, за несколько минут диалога уже прокусившая его натуру, не стала намекать, накрыла его пальцы своими, аккуратно толкнула и сама же спрятала бумажку под пиджак на груди. Руки редактора обожгло малознакомым живым теплом.

— Будьте хорошим человеком, я за вас отвечаю, как за гостя, — беспечно обронила, сверкнув серьёзным взглядом, и вышла из ложи ровно под последний звонок к началу второго действия.

Артемий вздрогнул. Взгляд заметался с занавеса, высвеченного софитами, на выход из ложи, где от незнакомки остался лишь шлейф из непривычно яркого воспоминания. Девушка почти типичной внешности приятных черт, в наряде, полностью удовлетворяющем параметры дресс-кода, вгрызлась в мозг своим образом, будто весь цветовой спектр. Как радуга над серым бесцветным мегаполисом. В ней были краски, которых так не хватало в жизни, но откуда они взялись в пастельном синеватом пиджачке и такой же юбке? Как пережили многочисленные чистки и фильтры?

Маленький клочок бумаги жёг руку, перетягивая всё внимание на себя. Артемий чуть не промахнулся мимо своего места и не улетел в проход, сел и тут же сгорбился, пряча ладони в тени низкой ограды. На крохотном отрезе белого офисного листа кто-то печатями по одной букве выдавил:

«Переулок Камерный, дом 3,5. 23:45. Спросите соль. Без опозданий.»

Артемий ощутил, как сухо стало во рту. Чтобы выйти за чёткие рамки, нужно быть ещё чётче и ровнее. Хотя с чего он решил, что его ждёт что-то запрещённое… действительно, стали бы чистые на руку люди скрывать почерк и так странно передавать? Может, изощрённый способ ограбления? Или убийства? Он лишь мелкий культурный работник, много не возьмёшь, да и вроде бы дорогу никому не переходил, если, конечно же, не в прямом смысле…

Свет плавно погас, оставляя лишь софиты. Грянули аплодисменты, но Артемий так и не поднял головы. Он дрожащими пальцами вынул из кармана паспорт, который показывал у касс, и засунул сложенную в три раза бумажку под собственное фото. Практически не видно…

От одной мысли, на что он может в теории согласиться, нервы сплетались в странный узор, и его пугало, что там практически не было какого-то личного морального сопротивления. Страшно, что увидят, поймают и узнают, а ещё, что слова про «клуб любителей балета» окажутся ложью. Он… по-настоящему хотел там оказаться, чтобы это ни было. Даже если придётся сидеть между вонючих складских ящиков, лишь бы с единомышленниками. Может быть, они так же, как и он, вгрызаются глазами в каждое мгновение движения на театральной сцене? И он сможет обсудить с ними сегодняшнюю постановку? Тот самый малейший тик сомнения в движениях андроида-балерины?

Кулисы мягко тронулись в такт музыке, и Артемий выпрямился как струна. Ему нужно было убедиться в том, что то крохотное движение правда существует, чтобы сегодня ночью, возможно, его обговорить с тем, кто его правда поймёт.

Но спектакль закончился, а он так и не увидел. Пока гремели аплодисменты и кланялись кибер-актёры, Артемий уже спускался по коврам лестниц, пряча в карман всё-таки оторвавшуюся измученную пуговицу. В этом месяце будет премия, и он уже рассчитывал, когда пойти после работы ещё раз на эту же постановку, чтобы в этот раз точно не проглядеть. Совсем ему случившееся глаза замылило.

А ведь он может просто спросить сегодня ночью? Вдруг там есть такие же внимательные люди, как он сам? А лучше ещё внимательнее, чтобы они точно не проглядели и точно ему сказали, есть ли то движение или нет.

Странное чувство. Будто шаги вовсе не имеют веса, а текстуры, звуки и ощущения вроде стали ярче, но вместе с тем отдалились. Все мысли клином сошлись на последних минутах перед двенадцатью часами.

Стоит ли прислушаться к отголоскам совести образцового гражданина, написать заявление в участок, приложить записку в качестве улики и лечь спокойно спать?

Но было слишком поздно. Он тонул с головой.

Что надеть, как себя вести, будет ли там та девушка с коньячными глазами, как это — быть хорошим человеком, что с ней будет, если он не подойдёт под эти критерии, а если опоздает?

Стены одинокой холостяцкой квартиры наполнились этими вопросами, которые лишь половину звуков оставляли внутри головы Артемия. Похожий на сумасшедшего, он расхаживал туда-сюда, вываливал вешалки с относительно нарядными комплектами на кровать, перебирал и вешал всё обратно. Включил радио, потом снова выключил, вдруг начал убираться. Обыкновенно он проводил вечера за однообразными статьями, переодически собственными, и в этот раз попытался отвлечься, но все окна сиротливо оставались висеть на мониторе, пока юноша в тревожном приступе пытался понять, в какую сторону укладывать русые волосы, и всё время их поправлял всей пятернёй. Возможно, это какой-нибудь диагноз, но диагнозы ставятся только в психиатрии, после которой работу найти сложнее, чем остаться в терапии, поэтому Артемий просто позволил себе впасть в бесконечный цикл наведения и уборки хаоса.

За двадцать минут до времени выхода окончательно решил, что не хочет опоздать, и вышел, так как уже собрался. Комендантский час уже наступил, но если не попасться патрулю или ответить на их вопросы очень аргументированно, можно и пройтись добрых полчаса, а может, и все минут сорок, если не по пути, а окольными дворами. Но Артемий разошёлся и оказался у нужного колодца из домов за четверть часа и решил, что как раз успеет найти вход.

Только сейчас, остановив своё бесконечное движение перед бездушными взглядами окон, юноша почувствовал объятия ночи на плечах и вздрогнул, тут же сбрасывая их холод, который, впрочем, тут же вернулся. Трудно вспомнить, когда он последний раз вот так выходил в ночь. Улицы пусты, а все фонари переведены на энергосбережение. Ни луны, ни звёзд нет, поэтому за пределами их скупых пятен света — кромешная тьма. Наверное, в ночь он покидал квартиру только когда болел и забывал днём купить лекарства, после почти ползком добираясь до круглосуточных аптек. Поэтому ночь и ее дыхание были настолько незнакомы. А ведь если подумать, это всего лишь другой час в сутках.

Чтобы перестать себя ощущать пятном на пустом листе улицы, Артемий наконец нырнул в нужный переулок. Отсчитал дома и стал искать хотя бы какой-нибудь опознавательный знак. Тишина давила, отсчитывая тики секунд, и становилось всё страшнее, потому что он не видел совершенно ничего в такой темноте.

И тут во мраке над головой мигнул свет. Артемий аж подлетел и испуганной совой уставился на фонарь, который совершенно не заметил в метре от себя. Старый и потёртый, он медленно концентрировал свет, набирая силу и уподобляясь своим более свежим братьям на основной улице. Его слабые, такие же экономные лучи расщедрились и высветили низкую дверь ровно между 3 и 4 домом. Явно техническая, даже без косяка, она больше походила на лист металла. Но зоркий глаз несостоявшегося журналиста мгновенно выцепил выступы петель, винты от ручки, которая, почему-то только с внутренней стороны, и светлый от количества шагов старый асфальт рядом.

Юноша выдохнул. Начало положено. Теперь следующий вопрос: не было ли в записке, которая замызганная и порванная с краю всё ещё лежала в паспорте в кармане, указана другая дата. Вообще какая-нибудь. И Артемий чуть не ударил себя по лбу. Может, там какие-нибудь скрытые чернила! Что с ними обычно делают? Нагревают? Поливают водой…

Рука нырнула в карман и коснулась обложки ровно в тот момент, когда в переулке показался другой силуэт. Артемий бросил на него взгляд. Свет фонаря высек из тени лицо старушки. Она спокойно подошла к стене, облокотилась на неё спиной, уставилась на трещину в штукатурке на стене и так замерла, будто никогда в жизни не двигалась.

Артемий поднял часы к глазам. Их белый, чёткий свет ярко выбился среди всего этого желтоватого полумрака. 23:35.

В следующие десять минут из тени один за другим в неком своём ритме выныривали люди. При свете дня похожие из-за дресс-кода, сейчас они оказались совершенно разными. Будто солнце всё это время было театральными софитами, а Артемию посчастливилось попасть за кулисы. Но на сцене всё ещё идёт спектакль, поэтому либо молчишь, либо говоришь самым неслышным шёпотом, чтобы и за шаг не услышать.

К той самой старушке подошёл пожилой мужчина. До Артемия донёсся тихий шорох их разговора. Он вздохнул, набирая побольше холодного мартовского воздуха, от которого уже околели руки и ноги, и подошёл к говорящим.

— З-здравствуйте. Я ж-живу в соседнем доме. Нет ли у вас с-соли? — зубы от холода стучали абсолютно против воли, выдрабливая несуразную ложь.

Мужчина со старушкой переглянулись. В жёлтом свете Артемию на их лицах померещилась улыбка.

— У нас нет, но вы подождите, юноша. Скоро придёт нужный человек.

Артемий кивнул, отошёл и выдохнул. Ну, хоть что-то.

Он потёр ладони и, пока никто не видит в полумраке, не солидно спрятал руки в рукава.

Ждать. Осталось только ждать.

Искусство людям необходимо, как воздух. Оно — естественное порождение души и в то же время самая могущественная из сил, способных эту душу изменить.

Поэтому искусство — ещё и сильнейший рычаг давления на человека. Оно способно менять ход мыслей, принципы, перекраивать личность, а значит и направлять в русло нужное тому, кто стоит за этим рычагом. И поэтому же его нельзя отменить — только цензурировать не без веских оглашенных оснований. Искусство — очень могущественный, но очень чуткий поводок для управления народом. Ведь если душа — сама свобода, а искусство — её плод, разве не будет оно рваться из оков? Конечно, будет. Его невозможно окончательно поймать: оно обязательно найдёт своё выражение и отклик в самом неожиданном месте — в самом сером и незаметном маленьком офисном клерке, который просто любит театр и книги. Вопрос в том, выдержит ли этот человек всю мощь свободы — этого детища человеческой души.