Рефлексия 1

Текст, который не хочет быть понятым —
иногда является самым глубоким из всех, кто когда-либо пытался говорить.

Ночь. Пасмурная, дождливая; прожжённый тихим заревом луны грозный ливень скатывается на небольшой городок, омывает его улицы, люди спешно торопятся поскорее скрыться в домах, и ещё полнившиеся несколькими минутами ранее площади вдруг стали пустыми и по-холодному безлюдными. Беспощадный ливень щекочет едва распустившиеся весенние листки столетних дубов, показывая всю мощь великой природы над малым человеком; дождь омывает землю, омывает траву, заставляет всех лесных тварей дрожать и восхищаться, вздрагивать при каждом раскате бушующего грома, будто выдутого самим небом из Иерихонской трубы. Затем, вода попадает в извилистую, ветхую, но тем не менее могущественную и величественную реку, разнося себя в просторы бескрайне глубокого и поражающего своей красотой океана. Массивные мегалиты пафосных гор начинают рыдать, как новорожденные, проливными каплями, спуская по желобам накопившуюся влагу оползнями вниз, в царство пресмыкающихся пред силами природы, погребая десятки и сотни живых существ под слоем мокрой грязи.

…

Любите и жалуйте, содрогайтесь и восхищайтесь природой и всеми её деталями, любуйтесь и наслаждайтесь самым малым насекомым, ведь тот был создан всеми немыслимыми усилиями природы. Любите и себя, любите людей как любите себя, ведь все мы вышли из-под одного пера и все мы, несомненно, ничтожны пред ней. Малейший её вздох окажется нам непосильными ветрами, любая её слеза окропит нас чудовищным ливнем. Не убивайте и не калечьте себя самих, не подобляйтесь грехам и живите в здравии под солнцеликой материнской улыбкой природы. Она вас родила, даровала вам душу, и не стоит в порыве ментальной слабости своей оставлять стигматы на телах своих. Природа есть мать, и природа есть смерть. Отрекитесь от мирского и забудьте о страданиях, ведь, несомненно, ваша жизнь стоит гораздо дороже, нежели любые деньги, вами за жизнь полученные.

Или я не прав? Быть может, лучше оставить просветительскую деятельность священникам, философам и учителям? Что же, коль так, то предстаньте пред опусом моим в разрезе лишь истории, не ищите себе смыслов и посылов и наслаждайтесь им так, будто взираете на заревающее рассветом небо. Если нет, то сумейте оглянуться по сторонам, оторвите свой взгляд от рассвета и поймите, что смотрите вы на него сквозь оконную раму. Коли так, то сумейте также читать и меж строк моих.

Ужели имеет значение в рассказе контекст времени, места и, прости Господи, мира? Ведь взирая на историю, опечатанную буквами, читатель сих деталей не упоминает. И, тем более, для любого читателя любой рассказ и все его детали формируются исключительно сквозь его личный опыт. Заметьте, сколько раз вы при прочтении прозы сопоставляли места, в ней изложенные, со знакомыми вам с детства? И как корпели и негодовали над строками, когда не могли воскресить в памяти хоть до малого похожую на те места картину? Так пусть мой рассказ не отягощает читателя этим делом, и пусть каждый представит его так, как это угодно ему.

…

Толстый проливной ливень, на чёрном, на абсолютно чёрном от облаков небе не разглядеть луны. Бушующий ветер разносит капли дождя косыми полосами. Воздух наполнен влагой и до боли знакомой свежестью, открывающей самые ветхие воспоминания из тех беззаботных и ярких времён, именуемых детством. Сейчас весь город спит, дремлет, пока за их окнами разносятся раскаты грома, пока в их стёкла с неистовой силой бьют капли дождя.

Лишь один человек не находит себе места. Его понурые, залитые до краёв чернилами бессонницы глаза нелепо и несколько по-детски взирают на бушующее нечто. Его уши, закрытые объёмом густых смоляных волос, тем не менее, отчётливо слышат каждую каплю и каждый ревущий раскат грома. Его рот расплылся в ужасной гримасе, источающей всей своей отвратностью и неестественностью горькую примесь восторга. Казалось, его белоснежные зубы сверкали ярче любого фонаря в ту ночь. Казалось, будто он сошёл с ума. Он стоял под ударами тяжёлого ливня и смеялся, он раскинул руки, чтобы ощутить каждый их удар сполна. Остервенелыми глазами он наблюдал за небом, за прожжённым бездонными облаками небом. Его неистовый, не поддающийся никакому описанию смех пробирал до мурашек.

Некоторое время назад он получил в наследство родовое поместье, и с тех пор переехал туда. Оно стоит на нагорье, откуда видно всю красу маленького городка. Старинное здание, тем не менее заставшее своих первых жителей и сохранившее, по крайней мере, большую часть от тех времён в своём облике. Проходя мимо, создавалось ощущение, будто здание не берёт время. Постоянно ухоженное, с красивым садом. По вечерам в нём играла наикрасивейшая музыка, а голоса жильцов раздавались пронзительным, светлым и беззаботным смехом по всем его просторам. Сейчас же всё не так. Около месяца дом стоял в полном опустении, и за это время из него будто вытянули всю копившуюся долгими веками жизнь. Всего за месяц из красивого дома он превратился в полое здание, будто вся живость его вытянулась со смертью его последних жильцов.

Стоя под небом, человек не замечал ничего, кроме буйства ливня. Не видел. Не видел он ничего, кроме воды, заполнившей его глаза. Он не хотел видеть. Он не хотел слышать. Он не хотел чувствовать.
Внезапным эхом разразился баритон откуда-то спереди. Человек опустил промокшую голову и увидел за невысоким металлическим забором юношу, укрывшегося зонтом. Его глаза разили состраданием и некоторой долей интереса. Мужчина вздохнул, но сделал несколько неспешных шагов в его сторону.

— Прошу прощения, — Начал юноша, — Что вы здесь делаете? — Он, вероятно, заметил тусклый свет в окнах первого этажа и, видимо, подошёл познакомиться.
— Я? — Риторически переспросил мужчина. Его голос казался рваным и хриплым, будто он его только что сорвал, — Разве не было видно? Я смеюсь — Тихим, но до ужаса пробирающим непонятным страхом произнёс он. Глаза его мелкими, но быстрыми шажками бегали из стороны в сторону.
— Смеётесь? — Непонимающе переспросил юноша, тоже риторически, но несколько озадачившись, — Кто же будет смеяться на облака в такую дождливую ночь?
— Дождь скрывает слёзы, — Медленно протягивая, сказал он, опустив голову, будто эта фраза вырвалась из него сама собой, будто он её не контролировал, — Я переехал сюда совсем недавно, — Сменив тему после непродолжительного молчания, объяснил он, — А вы, должно быть, живёте где-то рядом?
— Да, — Робко ответил юноша, — В нескольких домах от вас.
— В нескольких? — Переспросил мужчина, восстанавливая в памяти узор его окружения, — Насколько я помню, мой дом на этой улице предпоследний. Дальше идёт только храм и...
— Верно, — Подтвердил юноша, — Мы с отцом священники, нашей семье принадлежит этот храм. Но, по правде, с его недавней гибелью это всё перешло мне, — С небольшой долей горести, видно, скрываемой, тихо произнёс он.
— Понятно, — Сухо ответил мужчина, но тут же переменился в тоне, — Прости, не стоило ворошить прошлое.

Проговорив ещё несколько минут, они разошлись неплохими знакомыми. Они оба, казалось, нашли друг в друге то, что годами таили в самых далёких глубинах своего разума и что тяготило их сердца тяжёлым гранитом. Одинаковы характером... и едины болью.

Захлопнув входную дверь и заперев её на все возможные засовы и замки, коих на удивление было немало, мужчина неспешно и робко опустился на низенькую скамью и, несколько переведя дух, тяжело и рвано сделал глубокий вдох. Вся его одежда промокла до последней нитки, и он ощутил это только сейчас. Только сейчас он смог прекратить поток мыслей и обратить внимание на собственное тело. Он медленно поднялся, неспеша всмотрелся в зеркало... и ужаснулся. Он кубырем сорвался прочь от проклятого предмета, но, не в силах сделать шаг, рухнул на пол. Из сумрачной глубины потустороннего зеркала на него глядело лицо мертвеца. С горькой гримасой и тяжёлым взглядом. Уродливое, не поддающееся объяснению тело. Оно не принадлежало ему. Оно не могло ему принадлежать. Он помнил себя красивым, статным, и даже слегка полноватым крепким парнем. Но это. То, что показалось в темноте прихожей, нет... От его былой стати не осталось и следа, он превратился в тощее нечто, столь уродливое, что выть хотелось от одного только воспоминания... Этот проклятый образ... Это ведь не мог быть он?

Лёгким движением руки стекло было плотно опечатано зимним пальто. Мужчина восстановил дух и направился вдоль по тёмному коридору, шагая непростительно медленно и осторожно. Зайдя в ванную, он сменил одежду и вытер волосы, направившись затем на кухню. Там он растопил печь, поставил чугунный чайник и расположился на холодном пыльном полу, облокотившись спиной на старинные кухонные фасады.
Итак, кухня. По размерам она была достаточно большой, чтобы одновременно в ней могли поместиться человек десять-тринадцать. Богато обставленная, как, в прочем, и все комнаты, она источала приятный запах чего-то знакомого и родного. Некую смесь сушёных трав и выпечки. Бездвижно просидев на полу ещё несколько минут, мужчина снял чайник с огня, заварил чай в новую, недавно купленную кружку и вышел с ней на крыльцо.
Он не мог пить чай в доме. Ему было бесконечно больно. Он вспоминал своё детство, приятный аромат чайных листьев и домашней выпечки и плакал. Тихо, почти беззвучно. Он рыдал, как маленький ребёнок, без остановки, а слёзы катились водопадом по его лицу.
Пока они не зайдут в гости, в этом доме будет ровно без минуты время пить чай.

В то же самое время юноша зашёл и в свой дом. Маленький, но уютный храм с небольшой пристройкой. Он обошёл здание сзади и зашёл в сырую, гниющую и покосившуюся дверцу. В прихожей, вернее, в её подобии, было тихо. Лишь мерзкий писк старого телевизора и приглушённые голоса из него доносились откуда-то издалека. В потёмках он снял обувь и прошёл в комнату. Ополоумевшая мать сидела на рваном кресле и что-то старательно вязала. Её редкие седые волосы колыхали каждый раз, когда она непроизвольно трясла голову. Её глаза практически ослепли, а кожа на лице, казалось, плавилась на глазах. Её сучковатые пальцы перебирали и старательно делали стяжки на воздухе. В её руках не было пряжи, спиц, нитей. Вообще ничего. Она слушала телевизор и сидела, невозможно скорчившись, практически уткнувшись в сверкающий помехами ящик. Юноша одарил её усталым взглядом и направился на кухню. В его движении и взгляде читалось ужаснейшее отвращение, его лицо исказила злоба.
Он устал. Устал от всего. От всего, что напоминало ему дом. Его отец был последней опорой, но с его смертью в теперь уже новом священнике что-то рухнуло. Как карточный домик, потрясённый лёгким ветром, так и он после гибели отца. Единственный столб, удерживающий его разум, пал. Рухнула вера в то, что что-то может измениться. Что этот ад будет не вечно. Что чёрная полоса наконец пройдёт. Но увы.

Следующим днём мужчина встретил юношу у своих ворот в момент полуденного чаепития. На летнем столике стоял сервизный чайник, который когда-то вместе с ещё несколькими чашками и блюдцами был подарен ему на какой-то семейный праздник одним из дальних родственников. Кроме этого к столу были приставлены три свободных стула, а у каждого из них стояли пустые чашки, всё из того же набора. Заметив юношу, мужчина лёгко подозвал его рукой. Тот с некоторым трепетом и еле скрываемой прытью открыл шаткую ржавую калитку.

— Доброго дня, — Поздоровался он, робко присаживаясь на стул.
— Доброго, — Ответил мужчина всё тем же болезненно хриплым прокуренным голосом, хоть сам и никогда не курил и даже не пробовал, — Вы вовремя, — Взглянув на карманные часы и наливая горячий чай в его чашку, томно усмехнулся он, — Ровно полдень.
— Благодарю, — Кивнул тот, поднося посуду к губам и делая мелкий глоток, — Какой приятный вкус, — Он заметно удивился и прижал кулак ко рту. Было видно, что он обжёг язык.
— Не стоит, это всего лишь дешёвый магазинный чай. Боюсь, в этих вопросах я совсем не утончён, — Пожав плечами, мужчина сделал глоток и повернулся в сторону соседской ивы, любуясь её покачиванием на ветру.
— Простите, — Замешкался юноша после недолгого молчания, — Скажите, — Он явно не знал, как подступиться к вопросу, — Как вы себя чувствуете?
— Вполне в норме, — Быстро и сухо ответил он, — Сейчас более чем, — Он сделал большой глоток и повернулся к собеседнику, переменившись в лице, — А вы? — Его глаза точно и прямо смотрели на переносицу испуганного от этого вопроса юноши.
— Я... Тоже. Вполне нормально, — Быстро ответил он. В воздухе повисла неловкая тишина.
— Понятно, — Будто сделав все нужные выводы, подытожил он, вновь обратив своё внимание на качающиеся листы ивы, — Здесь так красиво.
— Да, — Поддержал юноша, — Мы стоим у нагорья, внизу город. Приятно бывает прогуливаться вечером и наблюдать сверху вниз на их огоньки.
— Внизу свои заботы, — Произнёс мужчина, слегка сделав глоток.

Они болтали ещё долго, почти до самого вечера, и когда уже тёплое солнце наполовину покинуло горизонт, неспешно разошлись. Они беседовали, казалось, ни о чём, но в то же время и обо всём на свете сразу. Неспешно, методично, подбирая слова, но так свободно и несдержанно...

Время близилось к полночи. Густые облака вновь заслонили небо. Дождь. Ливень. Раскатистый небосвод кричал грозой и рыдал холодными каплями. Мужчина смотрел на всё это с ужасом. Он сидел на холодном полу комнаты и трясся. Оконная рама визжала потоками ветра, чуть ли не ломаясь. Бессчётные капли барабанили по ней тяжёлым кулаком. Мужчина сжался, стараясь этого всего не замечать.

Он видел. Он видел тени своих родных в отражении коридоров, он слышал их мелодичные шаги. Он уставился в окно. На то, что в нём было. На лицо его матери, неистово скорчившееся в мерзотной мертвецкой гримасе. Такой же, как и у него в отражении. Такой же, как у него в душе.

Его разум разрывался от потока беспорядочных мыслей, он метался из угла в угол и вопил. Вопил голосом ужаса. Первородного ужаса. Он был охвачен болезненной горестью с момента переезда сюда. Он каждую ночь метался по дому, не находя себе места. Он вышел тогда на улицу, вышел в объятья смерти. Он видел в темноте лица своих родных. Он видел в облаках своё счастливое детство. Он тянулся к нему руками, но...

Он вероломным зверем выбежал из дома, роняя по пути все вещи, оставленные ему родными. Он бежал по мокрому щебеню прочь из проклятого дома. Перед собой он видел лишь тьму. Тьму из голосов и лиц. Под раскаты бушующего грома он скрылся прочь от них. Прочь от всего. Чтобы больше никогда, чтобы больше ни за что их не видеть.

На следующее утро юноша не пришёл. И на последующее тоже. Он был занят похоронами своей матери. На третье утро он явился к особняку. Он кричал внутрь, но ответа не услышал. Он открыл калитку, но никого не увидел. Весенний столик пустовал. Юноша аккуратно постучался, но дверь была открыта. Он зашёл внутрь и обомлел:

На полу валяется разбитое зеркало;

В коридоре клоки длинных смолянистых волос;

В большой комнате разбита вся мебель;

По всему дому валяются осколки семейных фотографий;

Все окна на втором этаже разбиты.

И он пошёл искать. Но ни через неделю, ни через месяц он его не нашёл.

Уже седым стариком священник всё посещает обветшалый дом. Он сидит на том же самом месте. Он молчит и смотрит на жухлую иву, почему-то притянувшую внимание мужчины ещё тогда, много лет назад. Священник ждёт дождя. Того самого, горестного, проливного дождя, чтобы вместе с небом… Посмеяться.