Регент. 1926 год.

ПРОЛОГ КНИГИ ВТОРОЙ: «РЕГЕНТ. ГОД 1926»

Петербург. Аничков дворец. Мартовская ночь 1926 года.

Тишина в спальне регента была иной, чем та, январская, годовой давности. Та была тяжёлой, звенящей от невысказанных решений. Эта – была приглушённой, насыщенной запахом лекарств, ладана и вынужденного покоя. Она не давала отдыха. Она была полем битвы, где сражались пульс и боль, воля и плоть.

Алексей лежал, прислушиваясь к знакомому стуку в висках – отзвуку вечернего укола морфия, который лишь притуплял, но не побеждал боль. Гемартроз отступил, но не сдался. Колено и локоть больше не были раздутыми шарами, но тугая подвижность и глухая ломота остались его вечными спутниками. Врачи говорили об «устойчивой ремиссии», но шептались о «хронизации процесса». Он научился читать между строк их диагнозов: ты выжил, но ты не здоров. Ты можешь править, но не можешь быть прежним.

За окном, в промозглом мартовском тумане, горели фонари. Там, за стенами дворца, жила его другая боль – Россия. Она тоже была в состоянии неустойчивой ремиссии. Собор работал, скрипя и споря. Война на Дальнем Востоке перешла в позиционную, кровавую тягомотину, пожирающую последние ресурсы. Экономика, отпущенная с карточного поводка, шаталась, пытаясь найти баланс между голодом и спекуляцией.

И тени. Тени сгущались.

Он взял с прикроватного столика сводку Арсеньева, составленную для его глаз. Криптограмма смыслов: «В. из Цюриха установил контакт с группой «Освобождение» через варшавского адвоката К. Финансирование предположительно из пражских фондов. Цель – не мятеж, а «правовой переворот»: давление на Собор для принятия Акта о престолонаследии с пунктом о «неспособности»…»
Дальше он не читал. Знал. Они хотели легально, голосами депутатов, отстранить его от власти. Не как заговорщики, а как «спасители отечества» от больного регента. Милюков и его «Демократический союз» из Парижа подавали руку «умеренным» в Петербурге.

С другой стороны – свои, казалось бы. Мария, сидевшая днём у его кровати с молитвословом, говорила о другом: «Народу нужен сильный, здоровый царь, Алёшенька. Не правитель из спальни. Может… может, Бог даёт тебе знак? Отойти, передать бремя, пока есть время воспитать Сашеньку в истинной вере?». В её словах не было злобы, только леденящий душу фатализм.

И третья тень – самая глубокая. Отец. Николай II, взваливший на себя бремя представительских функций, выглядел более измотанным, чем сам больной. Его взгляд, полный жалости и усталой мудрости, говорил: «Я не могу держать это долго, сын. И ты не можешь вернуться прежним. Что мы будем делать?».

Алексей потушил лампу. В темноте боль стала осязаемей, почти материальной. Он был в ловушке. Ловушке собственного тела. Политической ловушке, где друзья и враги менялись местами. Исторической ловушке династии, обречённой на слабость.

Но в этой тьме, сквозь морфийный туман, в нём тлела не боль, а ярость. Тихая, холодная, собранная ярость выжившего. Он не позволит. Не позволит им списать его со счетов. Не позволит болезни украсть у него страну, которую он начал собирать по кусочкам.

Он не знал, как будет править. С костылём? Из кабинета, куда его будут вносить в кресле? Через верных людей, став его тенью и мозгом? Но он знал, что вернётся. Не таким, каким ушёл. Более опасным. Более расчётливым. Более одиноким.

За окном, в свинцовой тьме питерской ночи, медленно и неумолимо рождался 1926 год. Год, который должен был стать годом его возвращения. Но возвращения на какую цену? И какой ценой для России?

Он закрыл глаза, готовясь к новому дню борьбы. Внутренней и внешней. Первая битва была проиграна кровью. Вторая – только начиналась. И её оружием будут не указы и речи, а тайные манёвры, контроль над информацией, игра на противоречиях врагов и… хрупкая, ненадёжная, но всё ещё живая воля человека, который однажды ночью поехал в мятежное село, потому что верил, что можно всё изменить.