Регент. Стальная кровь. 1926-1930 годы.

Пролог

Клиника Зимнего дворца. Июнь 1926 года.

Тишина здесь была иного свойства. Не мирная, а тяжелая, насыщенная ожиданием, как воздух перед ударом грома. Она впитывала в себя шёпот молитв из дворцовой церкви, отдалённый скрип паркета за дверью, где дежурили гвардейцы, и ровное, слишком хрупкое дыхание на белоснежной подушке.

Алексей лежал, не в силах пошевельнуться. Боль, острая и коварная, отступила, сменившись леденящей пустотой во всем теле. Он чувствовал лишь слабое биение сердца — аритмичный барабанный бой в хрупкой грудной клетке. Взгляд его был прикован к высокому потолку с лепниной, где в сумерках плясали тени от керосиновой лампы.

Три дня. Или три года?

Воспоминания о соборе приходили обрывками: восторг толпы, горящие свечи, сила, переполнявшая его… и затем — внезапная, всесокрушающая волна тьмы изнутри. Падение. Крик отца. Агония.

Теперь он был пустой скорлупой. Гемофилия, этот древний семейный проклятие, нанесла свой удар в самый неподходящий момент. Не на охоте, не от пустяковой царапины, а в час его триумфа. Ирония судьбы казалась злой и совершенной.

Дверь бесшумно открылась. В комнату вошли два силуэта. Первый — высокий, чуть сутулый, с седой бородкой. Доктор Вербин, лейб-медик. Второй — плотный, с умными, острыми глазами, в которых читалась не врачебная, а государственная тревога. Арсеньев.

— Ваше Императорское Высочество, — голос Вербина был мягким, но без колебаний. — Вы нас слышите?

Алексей едва заметно кивнул. Говорить не было сил.

— Объясните, — прошептал он, и это было больше движением губ, чем звуком.

Вербин обменялся взглядом с Арсеньевым. Тот кивнул, давая согласие на жестокую правду.

— Внутреннее кровотечение, Алексей Николаевич. На фоне общего истощения. Мы его остановили, но… — врач сделал паузу, подбирая слова, которые уже не могли быть мягкими. — Организм надорван. Следующий кризис… Следующего кризиса вы, скорее всего, не перенесёте. Или перенесёте калекой. Постель. Боль. Беспомощность.

Слова падали, как свинцовые гири. Калека. Беспомощность. В тот самый момент, когда Россия начинала подниматься с колен. Когда ему было нужно бежать, строить, вести за собой.

— Альтернатива? — выдавил Алексей.

— Альтернатива одна. Риск. Сорок процентов против вас. — Вербин выдохнул. — Полное переливание крови. Экспериментальная методика. Мы заменим… вашу кровь. Всю. До последней капли. Немецкие коллеги подтверждают — шанс есть. Кровь не излечит гемофилию как ген, но даст вам новый, крепкий фундамент. Вы будете здоровы. Сильны.

— А иначе? — спросил Арсеньев, его голос прозвучал как удар топора. — Без иллюзий, Павел Иванович.

— Иначе — медленное угасание. Год. Может, два. В лучшем случае.

Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она звенела от напряжения. Алексей закрыл глаза. Перед ним вставали образы: отец, сгорбившийся под тяжестью короны; Мария, пытающаяся скрыть страх; маленький Саша, смотрящий на него широко раскрытыми глазами… И карты в кабинете, проекты заводов, лица солдат на перроне, уезжающих на Дальний Восток.

Они сражаются и умирают за Россию, которая есть. А я что? Умру за ту, которой ещё нет?

Он открыл глаза. В их синеве, помутнённой болью, зажёгся крошечный, но неуклонный огонёк.

— Сорок процентов… — прошептал он. — Это больше, чем ноль.

— Алексей Николаевич… — начал было Вербин.

— Доложите отцу, — перебил его цесаревич, и в голосе появилась стальная нить, заставившая обоих мужчин выпрямиться. — Скажите, что его сын не намерен быть символом страдания. Скажите… что я выбираю бой. Даже если этот бой — на операционном столе.

Арсеньев чуть заметно улыбнулся в усы. В его глазах вспыхнуло одобрение.

— Когда? — спросил Алексей.

— Через неделю. Нужно подготовить всё и… вас.

— Хорошо. А пока… — он с трудом повернул голову к Арсеньеву. — Доклад. Как идут дела с отправкой эшелонов на Восток?

Арсеньев был поражён, но кивнул, мгновенно переключившись.

— «Император Александр III» и «Генерал Юденич» прошли Пермь. Их пытались саботировать в Нижнем Новгороде, ликвидированы. Юденич телеграфирует: готов к наступлению на Сахалин.

Алексей снова закрыл глаза, но теперь не от слабости, а чтобы яснее увидеть картину.

— Пусть бьёт. Пусть знают все — пока в жилах России течёт кровь, она будет сражаться.

И пока во мне течёт хоть капля, — подумал он, уже обращаясь к своей старой, предательской крови, — я буду её волей. А потом… Потом будет новая кровь. Стальная.

Снаружи, над ночным Петербургом, прошёл грозовой раскат. Первый за долгую сухую неделю. Начинался дождь. Очищающий ливень. А вдалеке, на восточных окраинах Империи, уже гремели другие громы — орудийные. И часы истории, тикавшие в такт его слабому пульсу, внезапно ускорили свой ход.