Режиссёр своей судьбы

Я умер.

Я не помню, как именно остановилось сердце. Не помню последнего вдоха. Не помню, был ли рядом кто-то, кто мог сказать «держись» или «не уходи». В памяти осталось другое: тишина. Та самая тишина, которая приходит в конце, когда у тебя больше нет сил ни на страх, ни на боль, ни на сожаление.

И ещё одна мысль.

Не красивая. Не драматичная.

Просто честная.

Я так и не пожил так, как хотел.

Я был человеком, которого жизнь медленно и методично ломала. Я привык терпеть. Привык улыбаться, когда внутри пусто. Привык держаться за людей, которые никогда не держались за меня. Привык думать, что однажды всё станет лучше — если я буду достаточно хорошим, достаточно терпеливым, достаточно правильным.

Но лучше не стало.

Я прожил жизнь в мире, который был жесток не потому, что там было много злых людей. А потому что там было слишком много равнодушных. Мир не ненавидел меня. Мир просто не замечал.

И когда я умер, я не чувствовал ни гнева, ни отчаяния.

Я чувствовал только усталость.

Я открыл глаза резко, будто меня ударили по лицу холодной водой.

Сначала я ничего не понял. Я не сразу увидел комнату. Я не сразу услышал звуки. Первым пришло ощущение — странное, пугающее. Моё тело было слишком лёгким. Слишком маленьким. Как будто я стал не собой.

Я моргнул.

Свет резанул глаза.

Я попытался поднять руку — и увидел ладонь. Маленькую. Детскую. С короткими пальцами, с неровными ногтями, с мягкой кожей, которая ещё не знала ни работы, ни боли, ни времени.

Я замер.

Сердце стучало быстро, слишком быстро. Я даже не знал, может ли сердце так стучать у взрослого человека. Но у ребёнка — может. У ребёнка вообще всё быстрее: дыхание, мысли, страх.

Я сел.

Меня качнуло. Не как слабого человека, а как того, кто впервые учится держать равновесие. Голова была тяжёлой. В ушах шумело.

Я осмотрелся.

И тогда меня ударило вторым.

Комната.

Эта комната была знакома.

Не похожа на что-то из детства — нет. Она была точно той самой комнатой. Те же обои с дешёвым рисунком. Тот же шкаф, который скрипит, если открыть его резко. Тот же ковёр с пятном, которое никогда не оттирается. То же окно, на котором зимой появлялись узоры, будто кто-то рисовал лёд кистью.

Я видел эту комнату тысячи раз.

Я жил в ней.

Я вырос в ней.

Я ненавидел её.

И я любил её.

Я попытался вдохнуть глубже.

Запах.

Суп. Старое дерево. Дешёвое мыло. И что-то ещё… запах, который нельзя описать словами. Запах дома, в котором всегда было мало денег, но ещё было тепло.

Я сглотнул.

Мне хотелось закричать, но я не мог. Горло было слишком маленьким, голос — слишком детским, а мозг — слишком перегруженным.

И тогда я понял.

Я вернулся.

В коридоре послышались шаги.

Лёгкие, быстрые. Я сразу узнал их. Даже не по звуку, а по внутреннему ощущению, как будто моя память сама поднялась на ноги и сказала: это она.

Дверь открылась.

На пороге появилась мама.

Молодая.

Слишком молодая.

В прошлой жизни я привык видеть её усталой. Даже когда она улыбалась, в уголках глаз оставалась тяжесть. Тяжесть женщины, которая тянет на себе дом, детей и мужчину, который давно перестал быть мужчиной.

А сейчас…

Сейчас она была другой.

Ещё не сломанной.

Ещё не той, кто однажды научится плакать без звука.

Она посмотрела на меня и улыбнулась так, будто в мире не существовало ни смерти, ни бедности, ни боли.

— Проснулся? Ну наконец-то, — сказала она. — Давай, солнышко. Иди кушать. Завтрак остынет.

Её голос был мягким. Настоящим.

Я смотрел на неё и не мог ответить.

Потому что я помнил, как она умрёт.

Я помнил, как она будет стареть.

Я помнил, как она будет улыбаться, когда ей захочется исчезнуть.

Я помнил, как она однажды скажет мне фразу, которую я никогда не забуду.

«Я так устала быть сильной».

Но сейчас она была здесь.

Живая.

Молодая.

И она смотрела на меня, как на ребёнка.

А я… я был ребёнком.

Снаружи.

Я слез с кровати.

Ноги были короткие. Мир стал выше. Я сделал шаг — и почти упал. Мама подхватила меня автоматически, даже не задумываясь, будто её руки были настроены на это с рождения.

Я почувствовал тепло её ладони.

И в этот момент меня впервые за всё время охватила настоящая паника.

Не из-за смерти.

Не из-за будущего.

Не из-за того, что я вернулся.

А из-за простого факта:

я снова могу потерять её.

На кухне было тепло.

Тесно.

Уютно.

На столе стояла тарелка с кашей. Обычная каша. Я смотрел на неё и почему-то вспомнил, как в прошлой жизни в один из самых тяжёлых дней я вдруг захотел именно такую кашу. Простую. Детскую. Как будто я хотел вернуть себе что-то, чего у меня никогда не было.

Мама поставила передо мной ложку.

— Давай-давай. Ешь. Потом поиграешь.

Я взял ложку.

Моя рука дрожала.

Я не от слабости дрожал. Не от холода. А от того, что внутри меня было слишком много времени.

Слишком много лет.

Слишком много воспоминаний.

Из комнаты раздался смех, и в кухню вбежал брат.

Младший.

Маленький.

Шумный.

В прошлой жизни мы с ним были… сложными. Мы любили друг друга, но не умели говорить об этом. Мы слишком рано стали взрослыми, и это испортило всё. Мы ссорились, мы молчали, мы не умели просить прощения.

Но сейчас…

Сейчас он был просто ребёнком.

Он подбежал ко мне и обнял меня за плечи так резко, будто это была атака.

— Давай играть! Давай! Я нашёл машинку!

Я посмотрел на него.

И почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

Я не был сентиментальным человеком. Я никогда не любил сопли и красивые слова. Но в этот момент я понял, что жизнь умеет бить не только болью.

Она умеет бить шансом.

Потому что шанс — это ответственность.

И тогда в коридоре послышались другие шаги.

Тяжёлые.

Грубые.

Слишком уверенные.

Я почувствовал запах раньше, чем увидел его.

Сигареты.

Дешёвый алкоголь.

И что-то химическое, неприятное, будто лекарство, но не лечебное.

Отец вошёл на кухню.

Молодой.

Сильный.

Ещё не худой.

Ещё не опустившийся до конца.

Но глаза…

Глаза были те же.

Пустота, спрятанная за улыбкой.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ну что, мужик, проснулся? Молодец.

Он подошёл и потрепал меня по голове. Слишком грубо, но не со злом. Просто так. По привычке. Как будто я был собакой, а не ребёнком.

Мама поставила перед ним чашку чая.

Он взял её.

И его пальцы дрогнули.

Совсем немного.

Но я это увидел.

Потому что теперь я видел детали.

Я больше не был наивным.

Я ел кашу и смотрел на него.

В прошлой жизни я ненавидел отца.

Я винил его во всём.

В том, что мама плакала.

В том, что мы жили бедно.

В том, что у нас не было нормального дома.

В том, что я рано стал взрослым.

Но сейчас…

Сейчас я понимал.

Он был слабым.

Слабым человеком, который однажды выбрал самый лёгкий способ заглушить себя.

И потом уже не смог остановиться.

И самое страшное было не то, что он был плохим отцом.

Самое страшное было то, что иногда он был хорошим.

Иногда он смеялся.

Иногда приносил шоколад.

Иногда подбрасывал брата в воздух.

Иногда обнимал маму.

И в эти моменты я видел не монстра.

Я видел человека.

Сломанного.

И от этого было хуже.

В тот день я впервые понял, что вернулся не ради того, чтобы исправлять ошибки.

Потому что некоторые ошибки нельзя исправить.

Их можно только использовать.

Первые недели были странными.

Я привыкал к телу.

К голосу.

К тому, что меня называют ласковыми словами, как будто я действительно маленький.

Я учился заново ходить, бегать, говорить так, чтобы не звучать слишком взрослым. Я учился смеяться тогда, когда это ожидают. Учился делать вид, что не понимаю сложных слов. Учился играть, когда внутри меня было желание сидеть и думать.

Я был актёром в своём собственном доме.

И самое смешное… я был хорошим актёром.

Потому что я уже жил.

Я уже играл эту роль.

Иногда ночью я просыпался и долго смотрел в потолок.

И тогда приходила самая страшная мысль:

что если это не второй шанс?

Что если это наказание?

Что если я просто снова проживу всё то же самое?

Снова потеряю людей.

Снова стану взрослым раньше времени.

Снова окажусь в мире, где тебя либо используют, либо ломают.

Но однажды ночью я понял другое.

Я лежал и слушал тишину.

Слышал, как мама тихо ходит по дому.

Слышал, как брат ворочается во сне.

Слышал, как отец где-то в другой комнате кашляет, будто его лёгкие уже тогда начинали сдавать.

И я вдруг понял:

я помню будущее.

Я помню всё.

Я знаю, кто будет добрым.

Я знаю, кто будет гнилым.

Я знаю, кто предаст.

Я знаю, кто погибнет.

Я знаю, кто станет сильным.

Я знаю, кто будет плакать.

И самое главное…

Я знаю, где я ошибался.

В прошлой жизни я жил так, будто мир — это случайность.

Я думал, что если я буду хорошим, мне вернётся.

Если я буду терпеть, меня оценят.

Если я буду верным, меня не бросят.

Если я буду правильным, мне дадут место.

Но мир не работает так.

Мир работает иначе.

Мир любит тех, кто умеет брать.

Я не стал другим человеком сразу.

Нет.

Я всё ещё был ребёнком.

Я всё ещё любил маму.

Я всё ещё хотел защитить брата.

Я всё ещё иногда чувствовал вину.

Но внутри меня уже росло другое.

Холодное.

Точное.

Спокойное.

Это не было злостью.

Это было решением.

Я сидел на полу и играл машинкой вместе с братом, когда мама позвала нас кушать. Брат побежал первым, а я остался на секунду.

Я посмотрел на игрушку в своей руке.

На маленькие колёса.

На пластмассовый кузов.

На дешёвую краску.

И вдруг понял, что это и есть моя жизнь сейчас.

Игрушка.

Которую можно сломать.

Которую можно потерять.

Которую можно заменить.

Я поднялся и пошёл на кухню.

И пока я шёл, внутри меня прозвучала мысль, такая ясная, что я даже остановился на секунду:

В этот раз я не буду просто жить.

В этот раз я буду режиссёром.