Регламент исчезновения

Семьсотый регламент Аваддона касался узорчатых инеев на восточных окнах блока Ц-12. Он утвердил его за три минуты до фактического исчезновения кристаллов, когда те уже начинали терять чёткость граней. Это была безупречная работа. Безупречная, пока в 23:14 он не стоял под треснувшим куполом планетария «Зодиак», глядя, как девушка из воздуха и лунного света заводит ключом механизм мёртвых звёзд. Его хронограф, настроенный на фиксацию конца, завис, показывая одно и то же время: 23:15:00. Аномалия. Или что-то, для чего у Института ещё не было названия.

Аномалия пахла остывшим металлом и пылью старых фолиантов. Она была одета в платье цвета блёклой лаванды, фасон которого не встречался в городе уже полвека. Девушка не обратила на него внимания. Её движения были отточены, как ритуал: несколько шагов к панели управления, лёгкий поворот ключа — не механического, а того, что состоял из сгустка тусклого света. Запущенный проектор вздохнул, заскрипел, и купол над ними заполнился звёздами. Не теми бледными точками, что видны в городском небе, а яростными, первозданными, такими, какими их, наверное, видели древние. Аваддон машинально поднял хронограф. Стрелки дрогнули, поползли вперёд, но, достигнув отметки 23:16, снова отскочили назад. 23:15:00. Цикл. Он попытался мысленно набросать формулу временного парадокса, но мозг, привыкший к линейным графикам, давал сбой. Он просто смотрел. Она, запрокинув голову, смотрела на звёзды. Её профиль на фоне сияющего Кита или Лиры казался единственно правильной точкой в этой неправильной вселенной. Так прошло ровно сорок пять минут. В 00:00 проектор замолк, свет погас, а девушка растворилась, как пар на стекле. В воздухе остался лишь запах старых книг и ощущение глубокой, непоправимой ошибки. Ошибки в расчётах. Ошибки в системе. Ошибки в нём самом.

На следующий день Аваддон просрочил регламент на опадание лепестков у зимних орхидей в оранжерее. Запах, доложенный Архивариусу Магнусу, был тонким — смесь чернильной сушки и несвоевременной гвоздики.

— Переутомление, товарищ Аваддон? — спросил Магнус, не глядя на него, вдыхая аромат бумаги в кабинете.

— Сбой калибровки прибора. Устранён, — ответил Аваддон.

Его голос не дрогнул. Ночами он теперь жил двойной жизнью. В ИВЯ он составлял безупречные отчёты, вписывая аномалию «Зодиака» в графу «погрешность атмосферных явлений, не требующая вмешательства». В планетарии он становился молчаливым теневым астрономом. Он не заговаривал с Мирандой — так он назвал её в своих записях. Она редко говорила сама. Однажды она указала на тёмный сектор купола:

— Там была Золотая Рыба. Её съело время.

Он понял, что она помнит не только существующие, но и утраченные светила. Её память была картой несуществующего неба. Он начал изучать её не как ошибку, а как феномен. Цикл: 23:15 — материализация, 00:00 — растворение. Никакого дрейфа, никакого распада. Вечное возвращение в одной точке. Его разум, воспитанный на догме о конечности всего, начал давать трещины. Он ловил себя на мысли, что ждёт этих сорока пяти минут не как хронометрист, а как… Он не находил слова. Слово «наблюдатель» было слишком холодным. Слово «гость» — слишком тёплым.

Кризис наступил через месяц. Магнус вызвал его не в кабинет, а в Зал Утраченных Явлений. Длинные ряды стеллажей хранили не предметы, а запахи и звуки: последний вздох вымершей бабочки, финальный треск сгоревшей книги, эхо последнего шага по мосту, которого нет.

— Здесь лежит то, что не вписалось в Регламент, — голос Магнуса был ровным, как линия горизонта. — Аномалии, которые мы не смогли или не захотели легализовать. Они искажали гармонию. Любовь хронометриста к аномалии — это болезнь рассудка, Аваддон. Она ведёт сюда.

Он остановился у пустой ниши. От неё пахло озоном и одиночеством.

— Ваша аномалия в секторе «Зодиак» перестала быть погрешностью. Я чувствую её присутствие в ваших отчётах. Она пахнет… тишиной посреди тиканья. Вы должны составить её Регламент. Дать ей дату и время. Исполнить долг.

Это не был приказ. Это был диагноз и предложение лечения. Аваддон сжал в кармане холодный корпус хронографа. Подписать Миранде приговор? Превратить её цикл в точку на линии с пометкой «конец»? Его внутренний мир, уже давно расколотый, рухнул окончательно.

Он не спал три ночи. Формулы метались по бумаге, как сумасшедшие планеты. «Уничтожить аномалию». «Спасти аномалию». Оба пути вели к катастрофе. Первый — убивал её. Второй — разрушал систему, краеугольный камень его собственного существования. И тогда его осенило. Что если есть третий путь? Не бороться с системой, а расширить её. Он не стал писать регламент на исчезновение Миранды. Он написал регламент на её вечное существование. Он создал целый новый раздел в Кодексе: «Циклические временные явления (ЦВЯ) категории «Вечность-Наблюдаемая». Он определил её параметры: объект «Миранда-Зодиак», цикл 23:15-00:00, признаки, долговечность — условно бесконечная. Он не отменил закон. Он открыл новый. Аномалия переставала быть ошибкой. Она становилась законом природы, который раньше просто не был описан. Когда он положил толстую папку на стол Магнусу, его руки не дрожали. Архивариус долго молчал, втягивая носом воздух. Он чувствовал не запах ошибки, а запах новой, невиданной логики. Холодной, безупречной и… безумной.

— Вы предлагаете узаконить хаос? — спросил он наконец.

— Я предлагаю узаконить порядок более высокого уровня, — ответил Аваддон. — То, что мы не понимали, не значит, что его нет. Это не ошибка. Это — новое правило.

Развязка была беззвучной, как падение снега. Приказ за номером 451/ЦВЯ присвоил феномену «Миранда» статус Признанного Циклического Явления. Она была спасена, инвентаризирована и навсегда заперта в клетку официального статуса. Аваддон получил повышение и личное право на еженедельное наблюдение за объектом ЦВЯ-001 в установленное время: четверг, 23:10-00:10. Теперь его визиты были не тайным побегом, а служебной обязанностью. Он выиграл, сохранив и её, и систему, но навсегда отделив себя от неё протоколом. В первую официальную проверку он пришёл точно в 23:10. Она материализовалась в 23:15, как всегда. Увидев его на привычном месте, она не удивилась. Лишь слабая звезда-искорка мелькнула в глубине её полупрозрачных глаз.

— Ты теперь часть расписания? — спросила она тихо.

Он кивнул.

— Да. Как и ты.

Они смотрели на звёзды. Тишина между ними была уже иной — не тревожной, а полной. Он дал бесконечности имя, прописку и номер в архиве. Он приручил вечность регламентом. И когда в 00:00 она начала растворяться, глядя на него, он не почувствовал боли. Лишь странный, ледяной покой. Он любил её так, как только и мог любить хронометрист: вписав в самую совершенную из известных ему систем. Это и был его регламент любви — документ, обрекавший его на вечное, цикличное одиночество под искусственными звёздами, которые теперь светили и на небе, и в безупречных скрижалях Института.