Регламент ТО

Удар пришёл без боли. Без предупреждения. Обычный тротуар, серое небо, мелкий дождь, переходящий в снежную крупу. Он шёл, думая о вещах, которые уже не вспомнит — о невыполненном поручении, о чашке, оставленной в раковине, о том, что шапка чешется. Потом мир накренился. Не как в кино — медленно и драматично. А резко, будто из-под ног выдернули плоскость.

Он упал лицом в мокрый асфальт. Рука успела вывернуться, чтобы смягчить удар, но тело уже не слушалось. Сознание не отключалось сразу — несколько секунд он видел крупным планом трещину, в которой росла жёсткая травинка. Слышал шаги, остановившиеся рядом. Чей-то встревоженный голос: «Мужик, ты как?»

Потом — тишина. И белое.

*****

Его доставили в приёмное отделение третьей горбольницы. Тело — целое, без ран, без признаков инсульта на первичном осмотре. Давление в норме. Температура в норме. И полное отсутствие реакции на любые раздражители.

— Что с ним? — спросила медсестра, отходя от каталки.

Врач приёмного покоя, мужчина с усталыми глазами за толстыми стёклами очков, пожал плечами.

— Клинически живой. Дышит сам. Сердце бьётся. И всё.

— Наркотики? Алкоголь?

— В крови чисто. Как у младенца.

Его перевели в палату реанимации. Подключили к мониторам, которые замеряли жизнь, превращая её в зелёные линии и циферки. Линии были ровными, монотонными. Слишком правильными.

Вечером собрался консилиум из трёх человек. Главный невролог, женщина за пятьдесят с острым, беспощадным взглядом, изучала распечатку ЭЭГ.

— Это не эпилепсия. И не вегетативное состояние. Мозг активен, но эта активность… — она провела пальцем по почти прямой линии, — дезорганизована. Нет паттернов сна, нет паттернов бодрствования. Как будто он загружен, но не в ту операционную систему.

— Может, редкий вирус? Энцефалит? — предложил второй врач, молодой и пока ещё полный гипотез.

— Анализы ничего не показывают. Температура нормальная. МРТ — без структурных изменений. Он просто… выключился. Негде даже взять биопсию.

Они стояли вокруг койки, глядя на тело, которое дышало ровно и безучастно. Монитор тихо пищал, отсчитывая удары сердца. Слишком правильные удары.

— Что говорили свидетели? — спросила невролог.

— Упал на ровном месте. Ни крика, ни судорог. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.

Молодой врач покачал головой:

— Так не бывает. Организм всегда борется. Здесь… нет борьбы. Словно он согласился. Словно его просто скопировали и отправили куда-то, а оригинал завис.

Невролог посмотрела на него поверх очков.

— Не увлекайтесь фантастикой, доктор. Нам нужно поддерживать функции, пока мы ищем причину. И ждать.

— Ждать чего?

— Пробуждения. Или того, что его заменит.

Она сказала это сухо, по-деловому, но в палате на секунду стало тише. Писк монитора, шум аппарата ИВЛ, который помогал дышать, хотя в помощи, казалось, и не было нужды — эти звуки заполнили пустоту, оставшуюся после её слов.

Тело лежало неподвижно. Глаза были закрыты. За веками, в глубине, где не доставали датчики, начинало разворачиваться белое пространство. Бесконечное, ровное, стерильное. Буфер для временных файлов сознания.

Аппараты отсчитывали секунды, превращая жизнь в данные. Ожидание только начиналось.

*****

Первое время уставали глаза. Хотя яркого света не было — просто всё белое. Потом привык. Перестал моргать, глотать. Всё перестал. Кучку бы навалил — хоть какое разнообразие. Так не тянет.

Белое всё, кроме меня. Я в той же одежде, в какой провалился сюда. Могу стоять, ходить по ровному, подпрыгнуть — и снова стать на ровное.

Лечь и грести руками, будто плыть. Можно грести, не ложась. Двигаюсь я или нет — понять невозможно.

Плевки не падают — летят в белизну, никуда не сворачивая.

Спать получается. Не знаю, зачем, ведь не хочется, но сплю. Ничего не снится.
Просыпаюсь всегда в полном облачении, даже если засыпал голым. Раз сбросил одежду, поплыл-полетел, крича в пространство непристойности. Лег спать голым, встал одетым.

Ёжик!

Лошадка!

Псих...

Я был уверен, что здесь один. Белое хорошо убеждает в одиночестве: в нём невозможно кого-то не заметить.

Ошибка появилась сначала звуком. Как щелчок в ухе. Потом я заметил, что одежда стала чужой.

Та же самая, но сидела иначе. Как будто её носили до меня.

Тогда я впервые подумал: а что, если это не «я» сюда попал?

Передо мной, на расстоянии вытянутой руки, в белом возникло затемнение. Не тень — участок, где белое устало быть белым. Оно было похоже на человека. Вернее, на идею человека: рост, объём, пропорции. Без лица. Без движения.

Я подошёл ближе. Оно не реагировало.

— Ты тоже? — спросил я. Звук ушёл в белизну, как плевок.

Фигура дрогнула. И я понял: она не смотрит на меня. Она ждёт. Ждёт, когда её позовут обратно.
Меня впервые передёрнуло от мысли: а если позовут не меня?

Я обошёл фигуру. Белое не менялось, но ощущение расстояния — да. С одной стороны она была ближе, с другой дальше, как плохо выровненная модель.

В ней что-то щёлкнуло, и из пустоты выдавилось слово:

— …активен…

Голос был мой. Только без интонации.

Я отступил.

— Кто активен?

Фигура не ответила. Она снова потускнела. Зато белое вокруг чуть изменилось — появилось ощущение направления. И вместе с ним пришло понимание.

Не мысль — уведомление.
"Состояние: резервная копия
Режим: ожидание
Целостность: 98,7%"

Проценты мне не понравились. Не потому что мало — потому что не сто.

— А где остальное? — спросил я в белизну.

Ответ пришёл сразу:
"Потеря при синхронизации. Допустимо. Незначимо."

Фигура повернулась. Лица по-прежнему не было, но ориентация стала очевидной — она была мной. Только более правильным.

— Тебя вернут, — сказал он моим голосом. — Если понадобится.

— А тебя?

Пауза затянулась. Белое не вмешивалось. Значит, вопрос был вне протокола.

— Я — страховая копия, — наконец ответил он. — Ты — временная. Последняя перед событием.

— Событием?

"Статус основного носителя: нестабилен. Решение не принято."

Вот оно. Я не жду возвращения. Я участвую в отборе.

Я сел рядом с фигурой. Белое терпеливо выдержало нас обоих.

— Скажи честно, — сказал я. — Ты хочешь вернуться?

Фигура долго молчала. А потом ответила, теперь не моим голосом.

— Я уже вернулся.

И в этот момент белое моргнуло.

Это было не как темнота. Скорее, как когда на секунду закрываешь глаза, а открываешь уже не ты.

Я исчез не сразу. Сначала пропало ощущение «я здесь». Тело ещё числилось — привычка, инерция. Но координата «присутствие» была аннулирована. Мысли шли, но не от меня. Как служебные процессы после выхода пользователя.

Белое больше не реагировало. Для него меня уже не существовало. Оно не стерло — просто перестало учитывать.

Эмоции уходили аккуратно, слоями: раздражение, ирония, интерес. Я попытался удержать чувство неловкости — самое бесполезное, самое человеческое. Оно держалось дольше всех, но и его отметили как избыточное.

Где-то очень далеко — не в пространстве, а в приоритете — кто-то вдохнул. Не я. Другой. Тот, кто «уже вернулся».

В этот вдох я ещё помещался. В выдох — уже нет.

Последнее, что успело сформироваться, было не мыслью, а логической ошибкой:
"если я это осознаю — значит, я ещё есть."

Ошибка была помечена как несущественная.

*****

Он очнулся на третьем вдохе.

Первый был резкий — проверочный.

Второй — болезненный.

Третий уже его, привычный, с лёгким свистом в носу.

Потолок был серым. Не белым — серым, с пятнышком у лампы.

— Ну вот, — сказал он и сам удивился голосу. Немного хриплый. Его.

Врач что-то объяснял. Слова складывались в смысл, но один участок постоянно проскальзывал, как сжатый с потерями.

— Провалы в памяти возможны, — сказал врач. — Незначительные.

Это слово отозвалось смутным, но острым уколом. Почему — он не понял.

Дома всё было на своих местах. Он отмечал вещи с облегчением, как человек, вернувшийся в правильно сохранённую игру.

Иногда — редко — его накрывало чувство, будто он кого-то перебил на полуслове. Не разговор — существование. Но мысль была без адреса и быстро таяла.

Он жил дальше. Работал. Спал.

Иногда, уже засыпая, он ловил себя на том, что не моргает. Лежит и смотрит в темноту, ожидая, что она станет белой.

Не становилась.

Он закрывал глаза сам.

И открывал.

*****

Пространство за пределами белого не было ни пространством, ни временем. Местом, где процессы обслуживания реальности выглядели как регламентные работы на необъятной, тускло светящейся панели.

Две высшие силы, сущности, которых для удобства можно было бы обозначить как Техник и Контролёр, наблюдали за индикатором, помеченным Сегмент 7-Г-«Человек» – Резерв 1А.

— Опять сбой в цепочке предвидения, — сказал Техник. Его «голос» был нейтральным набором сигналов, лишённых тембра. — Первичный носитель подвергся воздействию вероятностной аномалии 0.03

"Падающая сосулька/отказ сердечного клапана/внезапный порыв ветра. Запущен протокол резервирования."

— Я вижу. Буфер загружен, копия стабильна. Зачем мы тратим на это ресурсы? — «спросил» Контролёр. Его внимание скользнуло по связанным метаданным. — Приоритетное обслуживание. Основание?

— Не указано. Только пометка:

"Требует сохранения. Регламент «Хронос»-Дельта»".

— «Хронос»-Дельта… Это из архива первичного калибрования. Эпоха до Великой Сортировки. Оснований не осталось, только предписание.

Они на мгновение замолчали, созерцая крошечную, нелепую биографию организма в сегменте. Он не светился потенциалом святого. Не излучал тёмный сгусток будущего злодея. Не был перекрёстком судьбоносных вероятностей. Он был статистической погрешностью, песчинкой.

— Может, он должен кому-то подать стакан воды в ключевой момент? — предположил Техник. — Или не подать? Вариант с подачей пива или яда также рассматривался мной. Вероятность влияния на континуум-ветку — 0.0001%.

— Недостаточно для приоритета. Но в регламенте чётко сказано: «Обеспечить бесперебойность потока сознания, сохранить физический носитель». Значит, у Организаторов была причина.

— А у Организаторов были свои Организаторы, — устало констатировал Контролёр. — И так далее. Мы обслуживаем инструкцию, смысл которой стёрся на семь уровней реальности выше. Возможно, он был важен. Возможно, будет важен. А возможно, его важность заключалась лишь в том, чтобы когда-то быть отмеченной в протоколе, который уже сам по себе стал причиной его важности.

Они механически, со скукой вечности, стабилизировали биологические процессы организма. Подкрутили нейрохимию. Аккуратно, чтобы не нарушить хрупкий баланс свободной воли, подвели случайность — "незаинтересованный прохожий с телефоном".

— Интересно, — сигнализировал Техник, глядя на то, как в буферном белом пространстве временная копия осознаёт свою вторичность. — Копия догадывается. Испытывает экзистенциальный ужас. Первичный носитель, если вернётся, будет ощущать тонкую потерю. Мы создаём страдание, обслуживая регламент.

— Мы не создаём. Мы предотвращаем коллапс ветки, — парировал Контролёр. — Страдание — допустимый побочный продукт. Как шум в системе.

— А если коллапс ветки — это и есть смысл? И наша работа его отменяет?

— Тогда наши создатели были некомпетентны. Но мы не можем это проверить. Мы можем только выполнять.

Они наблюдали, как система принимает решение. Данные первичного носителя стабилизировались. Риск коллапса миновал.

— Возвращаем оригинал, — констатировал Контролёр. — Резервную копию — к деактивации. Процесс обратим, но бессмысленнен. Стирание.

— Она осознаёт себя.

— Она осознаёт иллюзию. У неё нет права на неё. Только у оригинала. По регламенту.

Техник на мгновение задержался на сигнале отчаяния из белого буфера, на последней логической ошибке угасающего сознания: «Если я это осознаю — значит, я ещё есть».

— Жалко, — передал он чистым, лишённым эмоции кодом.

— Это не регламентная эмоция. Удали её, — отозвался Контролёр. — И подготовь отчёт для следующего уровня.

"Инцидент 7-Г устранён. Носитель возвращён. Резерв очищен. Основание для приоритета — по-прежнему неизвестно"

Они отключились от сегмента. На панели индикатор «Человек» замигал зелёным — стабильным, обыденным, живым. Где-то в городе третьей величины мужчина открыл глаза на больничной койке и потянулся к воде.

Высшие силы, уже переключившиеся на мониторинг вероятности падения астероида на пустырь, даже не вспомнили о нём. Они просто знали, что ещё одна непонятная, древняя и, возможно, бессмысленная инструкция была выполнена.

*****

На семь уровней выше, в мирах, где причины уже давно оторвались от следствий и жили самостоятельной жизнью, в гигантском, пыльном архиве Вселенной, лежал свиток... глиняная табличка, энергетический сгусток — неважно что.

На нём было начертано:

"Пусть живёт. Мало ли что"

И этого, в конечном счёте, было достаточно.