Реинкарнация Временного Шинигами

Воздух в магазине был спертым и неестественно теплым.Ичиго, согнувшись, копался в фруктовой корзине, перебирая заветренные манго в поисках хоть одного приличного. В руке пакет с молоком и какими-то крекерами, которые Орихимэ назвала «совершенно необходимыми для утреннего настроения».

«Вечно она что-то придумает…» — мысль пронеслась с легким раздражением, но тут же смягчилась теплой волной. Уголки его губ сами собой дрогнули в почти незаметной улыбке. Не улыбке воина, сокрушившего Айзена, а простой, человеческой. Улыбке парня, который тащит домой гостинец для девушки. Этот мелкий, бытовой ритуал — купить фруктов для салата, который она наверняка испортит своим фирменным «сюрикэном» из всего, что есть в холодильнике, — был его тихим, завоеванным спокойствием. Он мог это делать. Просто жить.

Резкий, металлический лязг сорвавшейся с крючка швабры разрезал тишину магазина.

Ичиго вздрогнул и поднял глаза. Не из-за звука — его нервы давно уже не реагировали на такие мелочи. Из-за волны паники, внезапной и густой, как сироп.

У кассы, залитая мертвенным светом ламп, застыла продавщица. Девушка лет двадцати, в небрежно повязанном поверх формы фартуке. Ее лицо, обычно сонное или уставшее, сейчас было маской чистого, животного ужаса. Пальцы вцепились в край стойки, костяшки побелели.

Причина стояла напротив. Крупный, грузный мужчина в темной куртке с поднятым капюшоном. Движения его были резкими, нервическими. И в его руке, неуклюже и потому еще страшнее, лежал пистолет. Дуло, черное и круглое, как слепой глаз, смотрело прямо в нее.

— Гони всю выручку, сучка! Быстро! — его голос был сиплым, сдавленным адреналином и, возможно, дешевым алкоголем.

Мозг Ичиго отключился. Мысли, рефлексия, анализ — все это испарилось в один миг. Осталось только тело. Тело, которое годами учили быть оружием. Тело, которое знало один-единственный закон: защищать.

Он даже не почувствовал, как пальцы разжались, и пакет с молоком мягко шлепнулся на пол, образовав мутную лужу у его ног. Весь его мир сузился до двух точек: цели в затылок громилы и перекошенного от страха лица девушки.

Он рванулся с места беззвучно, как тень. Пара шагов по скользкому полу — и он уже за спиной у грабителя. Рука сама сложилась в идеальное, отточенное оружие. Удар в основание черепа. Мгновенный, точечный, чтобы отключить, но не убить. Левая рука уже потянулась, чтобы схватить за воротник и швырнуть эту гнилую тушу прочь от невинного человека.

Но мир, который только начал возвращать ему спокойствие, сыграл с ним самую жестокую шутку.

Гром.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки, сдавленный стенами маленького магазина. Он не услышал его. Он почувствовал.

Словно раскаленный лом вонзился ему в грудь, сзади наперед, выбивая воздух, волю, саму жизнь одним махом. Его собственное движение, стремительное и неудержимое, сыграло против него, вогнав пулю еще глубже.

Ичиго не упал. Он рухнул. Как мешок с песком. Как подкошенное дерево. Зрение помутилось, поплыло. Он увидел осыпающиеся с полок от грохота банки, испуганное лицо продавщицы, уже кричащее беззвучно в оглушительном гуле, и грязный, восковый пол, который стремительно приближался к его лицу.

«Что…?»

Мысли не шли. Только ощущения. Резкая, обжигающая боль, разливаясь теплой волной по груди. Ледяной холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу. Липкая влага, быстро пропитывающая куртку. И всепоглощающая, беспросветная тьма, которая накатывала с краев зрения, беззвучно взывая его в себя.

Последнее, что успел поймать его затухающий слух, — это собственное хриплое, захлебывающееся дыхание.

А потом тишина.

Сознание возвращалось к нему медленно, пробиваясь сквозь ватную толщу небытия. Сначала не было ничего, кроме гула. Глухого, низкого, как шум моря в раковине. Потом в этом гуле начали прорезаться голоса. Голоса… но не слова. Звуки были странными, гортанными, резали слух своей чужеродностью. Он не понимал ни единого слога, будто слушал радиопомехи на другой планете.

Но интонации… интонации он ловил с болезненной остротой.

Один голос, женский, звучал властно и устало, отдавая короткие, отточенные команды. Слишком монотонно для нее, без привычной похабной жизнерадостности, но… узнаваемо. Мацумото? Что она тут делает?

Другой голос, мужской, громкий и срывный, полный неконтролируемых эмоций. Он метался по комнате, вскрикивал, и в его хрипотце сквозь беспокойство и страх пробивалась знакомая Ичигу хриплая нотка. Отец? Но почему он так пьян? Иссин никогда не напивался до такой степени, тем более в такой момент!

И третий голос. Тот, от которого сжалось бы все его существо, будь оно подвластно ему. Тихий, прерывистый, изможденный болью, но такой бесконечно нежный и знакомый, что сердце — то ли старое, призрачное, то ли новое, крошечное — готово было разорваться на части. Он слышал его лишь в самых сокровенных, болезненных воспоминаниях и в тишине собственной души. Мама…

Он из последних сил заставил веки разлепиться.

Мир уперся в него мутным, расплывчатым пятном. Яркий свет факела заставил щуриться. Постепенно зрение прояснилось, выхватывая детали.

Простая деревянная комната. Низкие потолки с темными балками. И люди.

«Нет. Это невозможно».

У камина, со скрещенными на груди руками и лицом, застывшим в маске профессионального безразличия, стояла… Рангику Мацумото. В костюме горничной? Ее яркие волосы были убраны в строгий пучок, и ни единой улыбки не трогало ее губ. Она отдавала распоряжения четко и холодно, и это было так неестественно, что вызывало тошноту.

Рядом металась огромная, беспокойная тень. Иссин. Но не в его дурацком гавайском рубахе, а в какой-то простой, потной рубахе, засученной по локти. Его лицо было красно не только от волнения, но и от явного, стойкого перегара, который Ичиго почувствовал даже на расстоянии. Он не подбадривал дурацкими криками, а нервно комкал в руках тряпку, и в его глазах читался настоящий, животный страх.

И потом… он чувствовал это. Тепло. Исходящее от того, кто держал его. Нежное, надежное, живое тепло. Его голова лежала на чьей-то руке. Он медленно, с трудом повернул ее.

И увидел ее.

Усталое, осунувшееся, бледное от пережитой боли лицо. Промокшие от пота каштановые волосы, прилипшие ко лбу и щекам. И глаза… полные бесконечной усталости, облегчения и такой всепоглощающей любви, что ему захотелось закричать. Это было лицо его матери. Масаки Куросаки.

«Мама… это ты? Ты жива? Как? Что происходит?»

Вопросы, как ураган, пронеслись в его сознании. Он попытался закричать их, излить весь этот накопившийся ужас, боль, надежду и смятение.

Из его горла вырвался лишь слабый, сиплый звук. Нечленораздельное младенческое кряхтение.

В этот момент его взгляд упал на полированную металлическую поверхность кувшина для воды, стоявшего на тумбочке рядом с кроватью. Кривое, размытое, но отчетливое отражение смотрело на него.

Крошечное, сморщенное личико новорожденного с взъерошенными рыжими волосиками и широко распахнутыми, полными недетского ужаса глазами карими глазами.

Мир рухнул окончательно. Осколки сознания сложились в чудовищную, невозможную картину.

Он был мертв. Он был жив. Он был в теле младенца. Его окружали призраки его прошлого, которые не были ими.

Пол что-то радостно и пьяно прокричал, хлопая Лилию по плечу. Зенит слабо улыбнулась ему, прижимая к груди его новое, крошечное тело.

А Ичиго мог только лежать и смотреть в потолок, парализованный леденящим душу осознанием.

«Зашибись. Прямо как в той дурацкой манге, которую Юдзу таскала с собой и хохотала до слез» — пронеслось в голове отчаянной, истерической и единственно возможной мыслью, за которой накатывала волна абсолютного, всепоглощающего безумия.

Бумага хрустела под его пальцами. Доктор Куросаки, главный врач клиники, заполнял графы быстрым, точным почерком. Причина смерти: огнестрельное ранение в грудную клетку… Несовместимо с жизнью… Время: 23:14…

А потом почерк срывался, становился неровным, клякса растекалась от пера, которое не могло вывести следующее слово. Иссин Куросаки, отец, пытался расписаться в графе «законный представитель». Его рука дрожала так, что линии плясали, превращая подпись в неузнаваемый каракули горя.

Он только что констатировал смерть собственного сына. Тело под белой простыней на холодном столе было слишком длинным, слишком… безмолвным. Он видел шрам. Аккуратный, хирургический входное отверстие. Профессиональная часть его мозга автоматически анализировала траекторию, повреждения органов. Отец в нем умирал с каждым таким невольным подмечанием.

Офицер полиции, немолодой мужчина с усталыми глазами, стоял по стойке «смирно», глядя куда-то поверх головы Иссина. Он видел такое слишком часто. Горе, которое не лечится словами. —Все документы в порядке, Куросаки-сан, — тихо, почти шепотом произнес он, когда Иссин, наконец, отбросил ручку. — Мы… мы закончили. Принесем наши глубочайшие соболезнования. Если понадобится помощь с организацией… Иссин лишь молча кивнул,не в силах издать ни звука. Его взгляд был прикован к белому холму простыни. Офицер, понимающе сжав губы, аккуратно собрал бумаги с холодного стола и, пятясь, вышел, притворив за собой тяжелую дверь. Тишина морга, прежде бывшая профессиональной, стала теперь гнетущей и абсолютной.

Звуки, доносившиеся сверху, были хуже, чем тишина.

В комнате Ичиго пахло им. Порошком для стирки, которым он стирал свою униформу, и едва уловимым запахом его шампуня. Юдзу лежала лицом в его подушку, ее тело сотрясали беззвучные, надрывные спазмы. Слез уже не было — только сухие, тяжелые рыдания, выворачивающие душу наизнанку. —Вернись… — выдыхала она в ткань, вбирая в себя его запах, который теперь будет выветриваться навсегда. — Ичиго… идиот… вернись сейчас же… Не бросай… не бросай меня…

Карабин от его рюкзака впивался ей в бок, но она не чувствовала боли. Чувствовала только дыру в мироздании.

Рядом, на краю кровати, сидела Карин. Прямая, как струна, сжатые кулаки лежали на коленях, костяшки белые от напряжения. Она глотала комок в горле, раз за разом, отказываясь дать волю чувствам. Ее глаза, красные и сухие, были прикованы к фотографии на полке, где они все вчетвером, и Ичиго корчит рожу. «Дурак. Герой. Идиот. Зачем? Зачем бросаться на какого-то ублюдка с пистолетом? Ты же должен был вернуться домой. Ты же всегда возвращался». Теперь эта обязанность— возвращаться, быть сильной, быть скалой — пала на нее. И она ненавидела его за это почти так же сильно, как любила.

Звонок прозвучал как выстрел в тихом доме.

Иссин, двигаясь как сомнамбула, побрел открывать. За дверью стояла Орихимэ. Лицо ее было распухшим от слез, волосы растрепаны, а в широко распахнутых глазах стоял такой ужас и отчаяние, что Иссин на мгновение очнулся от своего ступора.

Она не дождалась ни приглашения, ни вопроса. Ее слова вырвались наружу, сдавленные, бессвязные, словно ее рвало этим признанием. —Это я… это моя вина! — она почти выкрикнула это, голос сорвался на визг. — Я его убила! Я послала его… в тот магазин… за манго… для салата… Это была моя глупая, дурацкая прихоть! Если бы не я… если бы он не пошел…

Она задыхалась, рыдания перехватывали горло. Она смотрела на Иссина, умоляя, ожидая его гнева, его проклятий — чего угодно, лишь бы это стало хоть каким-то искуплением.

Но Иссин, его огромная фигура, сгорбленная горем, лишь медленно покачала головой. В его глазах не было гнева. Только бесконечная, всепоглощающая пустота. —Нет… — его голос был тихим, осипшим, словно он не говорил целую вечность. — Он… он просто защищал. Всегда защищал. Такой уж он был… — Он не закончил, отвернулся, пропуская ее внутрь, в дом, где теперь навсегда будет не хватать самого громкого присутствия.

А Орихимэ, так и не получившая прощения, которое искала, поняла, что ее вина — это крест, который ей предстоит нести одной. И это было куда страшнее, чем любой крик.

Год. Целый год в этом теле, в этом мире, в этой ловушке из плоти и костей, пахнущей молоком и детским потом.

Ичиго научился ненавидеть слово «милый». Именно это слово вырывалось у Зенит каждый раз, когда он, сосредоточив всю свою волю бывшего синигами, совершал победоносный шестишаговый марш-бросок от стула к дивану. Его новое тело было слабым, неуклюжим, предательски подкашивающимся в самые ответственные моменты. Каждый шаг давался с титаническим усилием, как если бы он заново учился управлять «Хирэнмару» в десятый раз.

Но хуже тела был язык. Эти гортанные, странные звуки, которые он слышал круглые сутки, наконец начали складываться в подобие смысла. Его разум, острый и восприимчивый, схватывал все на лету. Он знал, что его зовут Рудеус. Что нежную женщину с лицом матери — Зенит. Что шумного, вечно пахнущего хмелем и потом мужлана с чертами Иссина — Пол. А холодную, эффективную служанку, в которой угадывались лишь черты Рангику, — Лилия.

Он мог произнести: «Мама», «Папа», «Лиля», «Дом». Простые, фундаментальные понятия его новой жизни. Все, что было сложнее, превращалось в кашу. Его голосовые связки отказывались повиноваться, выдавая вместо слов невнятное детское лепетание, от которого его коробило изнутри.

Поэтому он молчал. А вместо этого — читал.

В доме, к его удивлению, была целая полка книг. В основном, потрепанные тома с яркими обложками, изображавшими героев, сражающихся с драконами — дешевые рыцарские романы. Но среди этого бульварного ширпотреба он нашел один толстый, без иллюстраций, фолиант с выцветшей надписью на корешке: «Основы теории магии и контроля маны».

Сердце (новое, но вспомнившее старое) учащенно забилось. Мана. Энергия. Его рейацу был невероятно силен. Может быть… может быть, он просто преобразовался? Может, это его шанс? Его способность снова защищать, быть сильным, а не этой беспомощной личинкой!

Улучив момент, когда Зенит была в саду, а Пол храпел на кухне, он уполз в самый дальний угол гостиной, затащив с собой тяжеленную книгу. Пальцами, плохо слушавшимися его, он листал страницы, впитывая сложные схемы и теории. Все сводилось к визуализации, к циркуляции энергии внутри тела, к ее высвобождению.

«Ладно, Куросаки, соберись. Ты управлял духовной энергией целого города. Какая-то мана тебе по плечу».

Он закрыл глаза, отбросив все лишнее. Представил себе поток энергии. Не голубоватую ауру рейацу, а нечто новое, золотистое и теплое, текущее по его жилам. Он сконцентрировал его в ладони, следуя указаниям из книги для «базового водного канала». Он чувствовал это! Тепло, покалывание, знакомое и чуждое одновременно. Силу, готовую излиться наружу.

Он мысленно кричал от торжества. Вот оно! Сейчас!

И его тело отреагировало.

С напряжением, которое он приложил, не справился не до конца развитый мышечный сфинктер его годовалого тела.

Раздался тихий, но совершенно однозначный звук. Теплая, мокрая волна разлилась по его промежности, мгновенно пропитав плотную ткань штанишек и образовав лужу на полу.

Ощущение могущества сменилось леденящим душу унижением. Теплая влага быстро остывала, вызывая противный, липкий холод.

Ичиго не двигался, уставившись в книгу слезящимися от напряжения глазами. Горячая волна стыда залила его щеки.

«Идиот. Полный, беспросветный идиот. Ты, победитель Айзена, только что намочил штаны, пытаясь колдовать».

В этот момент в комнату вошла Лилия. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по луже, по его покрасневшему лицу, по открытой книге. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, точь-в-точь как у настоящей Рангику в моменты предельного презрения. —Рудеус-сама, — произнесла она ровным, безразличным тоном. — Похоже, вам требуется переодеться. И, на будущее, магию лучше практиковать после того, как вы научитесь пользоваться горшком.

Она взяла его на руки, и Ичиго, поверженный, уничтоженный, мог лишь бессильно свесить голову ей на плечо. Он ненавидел это тело. Ненавидел эту слабость. Ненавидел эти зеркала, которые отражали лишь его беспомощность.

Но где-то глубоко внутри, под грудой стыда, тлела искра. Он почувствовал энергию. Она была здесь. И он заставит ее подчиниться. Как бы долго это ни заняло.

Время в доме Куросаки застыло. Оно остановилось в тот миг, когда затихло сердце Ичиго. Прошел всего день, но он растянулся в вечность.

На кухне, где обычно пахло жареным мясом и раздавался громовой хохот Иссина, теперь царила гробовая тишина. Иссин стоял на коленях перед небольшим домашним алтарем с фотографией Масаки. Его могучие плечи были ссутулены, словно под невидимым грузом. Он не плакал. Слез, казалось, больше не осталось. Он просто сидел, уткнувшись лбом в прохладный пол, и шептал, его голос был хриплым от бессонницы и непролитых слез. —Прости… Масаки… прости меня… — его пальцы впились в свои волосы. — Я не сберег его. Не уберег нашего мальчика. Я дал слово… на твоей могиле… Я обещал… Прости…

Выше, в комнате Ичиго, время также замерло. Пахло им. Его духом. Орихимэ сидела на краю кровати, обняв за плечи Юдзу. Младшая сестра Ичиго, обычно такая живая и ершистая, теперь была маленьким, безжизненным комочком горя. Ее рыдания стали тихими, прерывистыми всхлипами, словно из нее вышли все слез, а боль осталась. Орихимэ гладила ее по спине, но ее собственные глаза были пустыми и красными. Она могла успокоить Юдзу, но не могла исцелить ее боль — потому что сама была разорвана ею изнутри.

В кресле, спиной ко всем, сидела Карин. Она сжалась в комок, вцепившись в подлокотники так, что ткань грозила порваться. Ее тело напряглось до дрожи. Она обещала себе быть скалой. Быть как он. Но по ее щекам, вопреки всем усилиям, медленно и упрямо ползли две предательские влажные дорожки. Она яростно смахнула их тыльной стороной ладони, но на смену им уже катились новые.

Звонок в дверь прозвучал как раскат грома в этой давящей тишине.

Иссин, не поднимая головы, не двинулся с места. До него доносились приглушенные шаги, тихие голоса. Потом на кухню вошли двое.

Иссин медленно поднял взгляд. В проеме стояли Урю и его отец, Рюкен Исида. Вид старого соперника, его безупречного, строгого вида, всколыхнул в Иссине что-то темное и уродливое. Он поднялся с колен, его фигура вдруг снова стала огромной, но не от силы, а от ярости и боли. —Ну что? — его голос прозвучал хрило и зло. Он шагнул к Урю, но смотрел на Рюкен. — Пришел позлорадствовать, Исида? В этот раз окончательно? Пришел похвастаться, какой ты образцовый отец? Что твой сын — живой, целеустремленный квинси, а мой… мой… — Голос Иссина сорвался, и он ткнул пальцем в сторону потолка, за которым была комната Ичиго. — Ответь же! Ну!

Урю потупил взгляд, сжимая кулаки. Но Рюкен Исида не отступил ни на шаг. Его лицо, обычно холодное и надменное, было необычайно мягким. Он не стал парировать удар. Он просто медленно покачал головой. —Нет, Иссин. — Его голос был тихим, но четким, без тени насмешки. — Я пришел, чтобы разделить боль друга. Ни больше, ни меньше.

И эти простые слова, сказанные без привычного высокомерия, обезоружили Иссина. Вся ярость разом ушла из него, и он снова стал просто сломленным отцом. Он пошатнулся, и Рюкен, нарушив все правила личного пространства, поддержал его под локоть.

В это время в комнате Ичиго появилась огромная, молчаливая тень. Садо Ясутора остановился на пороге, его глаза под тяжелыми веками обвели скорбную группу. Он не сказал ни слова. Он просто вошел, опустился на одно колено перед тремя девушками и своими могучими, но нежными руками обнял их всех сразу — Орихимэ, Юдзу и Карин.

Он не произнес ни единого слова утешения. В его молчании не было пустоты. В нем был бесконечный океан верности и силы. Он говорил громче любых слов: «Я здесь. Я не уйду. Для Ичиго вы были всем. И я буду защищать то, что он защищал. Пока буду дышать».

И впервые за весь этот бесконечный день Карин перестала смахивать слезы и просто разрешила себе плакать, уткнувшись лицом в плечо самого сильного и молчаливого друга своего брата. Тишина дома больше не была такой одинокой.

Три года в этом теле. Три года унизительной слабости, лепета и мокрых пеленок. Но теперь… теперь кости окрепли, ноги слушались, а голосовые связки наконец-то начали издавать членораздельные, хоть и все еще детские, звуки.

Ичиго с отвращением наблюдал, как Пол, похаживая с деревянным мечом, разглагольствовал о «пути воина» и «стальной хватке». От мужлана так и разило дешевым элем и пошлым бахвальством. «Тоже мне, пьяный мастер-мечник»,— ядовито подумал Ичиго, с трудом сдерживая глазной тик. Его пальцы сами собой сложились в знакомый жест, будто сжимая рукоять Дзанпакто. Ему было не до дурацких палок.

У него был план. Тайный. И он вел на чердак.

Забравшись в свое убежище, он отыскал спрятанную за балкой книгу — «Основы теории магии». Он перечитал ее уже десятки раз. Теория циркуляции маны была отточена в его сознании до автоматизма. Но сегодня он не собирался следовать ей до конца. Сегодня был день эксперимента.

Он встал по центру, подаль от ящиков. Закрыл глаза. Дышал ровно и глубоко, как когда-то перед битвой. Он чувствовал ее — ту самую энергию, что когда-то была рейацу. Теперь она была гуще, плотнее, золотисто-огненной. Он вел ее по каналам, как предписывала книга, собирая в точке перед собой. Перед его внутренним взором возник знакомый образ. Не водяного шара. Нет.

Он представлял себе лунный свет. Ярость. Несокрушимую волю к защите. Всю свою тоску по дому, всю ярость на эту нелепую ситуацию, всю боль от «зеркал» вокруг него.

— Гетсуга… — прошептал он, и его детский голосок вдруг обрел стальную твердость.

Мана перед ним, послушная до этого мгновения, взбунтовалась. Золотистый свет сменился на багрово-алый, окаймленный черной, поглощающей свет пеленой. Воздух затрещал от напряжения, пыль на полу завертелась в миниатюрном вихре.

— ТЕНШОУ!

Он не выпустил энергию. Он выплюнул ее.

Это не был луч. Это был сгусток чистой, примитивной разрушительной силы размером с его кулак. Он пронесся по чердаку с оглушительным ревом, не похожим ни на один звук этого мира. Алый свет с черной каймой на миг ослепил его, а затем —

БА-БАХ!

Взрывной волной его отшвырнуло на пол. С потолка посыпалась пыль и щепки. Когда он открыл глаза, заливаясь кашлем, то увидел, что на стене чердака зияет дыра размером с телегу, через которую открывается вид на вечерние поля. Края дыры были не обломанными, а… оплавленными, будто их прожгли адским пламенем.

Первой на шум, с подолом, полным сорванной зелени, примчалась Зенит. Ее глаза, полные ужаса, метнулись от дыры в стене к книге на полу и, наконец, к нему, сидящему в пыли. —Руди… — ее голос дрогнул. — Это… это ты сделал?

Но в ее тоне не было ни страха, ни упрека. Сквозь испытующее удивление пробивалось нечто иное. Невероятная, едва сдерживаемая гордость. И ее губы дрогнули, вытягиваясь в ту самую, сокровенную, восторженную улыбочку, которую она всегда пыталась скрыть.

Ичиго, все еще ошеломленный мощью выброса, потер ушибленный лоб и кивнул, стараясь выглядеть как можно более виноватым. —Да, мам. Прости, пожалуйста. Я не хотел… такого.

Следом, с грохотом, вломился Пол, сжимая в руке свой деревянный тренировочный меч, его лицо было перекошено боевой яростью. —Руди! Зенит! Вы целы? Что случилось? Маго-Зверь напал?! Увидев дыру и отсутствие чудовищ,он замер в недоумении.

«Ого, — мелькнуло в голове Ичиго, — он действительно беспокоится. Настоятельно. Может, он не так уж и плох?»

— Это наш сын, дорогой! — воскликнула Зенит, и теперь ее гордость лилась через край. Она схватила Ичиго в охапку и прижала к себе. — Он показал такой талант! Ему нужен учитель! Немедленно!

— Учитель? Какой еще учитель? — взорвался Пол. — Мы же договорились! Он будет мечником, как я! Сильным и несгибаемым! Магия — это для хилых книжников!

— Он только что чуть не разнес полдома одним заклинанием, а ты говоришь о «хилых книжниках»?!

Спор разгорался, голоса становились все громче. Ичиго уже готовился к часовой перепалке, как в дверном проеме появилась Лилия. Она окинула взглядом дыру, спорящих супругов и смущенного Ичиго.

— Если позволите моему скромному мнению, — ее голос, холодный и четкий, как удар стали, разрезал крики. — Меч и магия не исключают, а дополняют друг друга. Сильный воин, владеющий и тем, и другим, будет непобедим. Одно другому не мешает. Напротив.

Наступила тишина. Пол почесал затылок, глядя на оплавленные края дыры. Зенит торжествующе прижала Ичиго еще крепче.

Так, мудрым словом служанки с лицом Рангику, спор был разрешен. И в жизни Ичиго Куросаки, известного миру как Рудеус Грейрат, начался новый этап — поиски учителя, который сможет обуздать бушующую в нем силу шинигами, принявшую форму магии.

Воздух во дворе был наполнен звуками усердного труда и… сдерживаемого раздражения. Зенит, стоя на коленях у двух молодых яблонь, нежно окучивала землю, ее движения были полны спокойной грации. Контраст с другой частью двора был разительным.

Пол, красный от усердия и, возможно, утренней порции эля, с громким кряхтением демонстрировал очередной прием. —Видишь, сынок? Вот это и есть Путь Меча! Вся сила — в одном ударе! Быстро, сильно, чтобы противник не успел и пикнуть! Никаких лишних движений! — Он сделал резкий выпад своим деревянным мечом, который в его руках смотрелся как дубина. — Это стиль Бога Меча! Результат важнее красоты!

Ичиго стоял со своей детской тренировочной палкой, с лицом, выражавшим предельную концентрацию и глубочайшее внутреннее мучение. Его боевой опыт, его инстинкты кричали о неправильности, о грубости и неэффективности этих движений. Но тело трехлетнего ребенка не могло повторить даже это.

— А вон тот, — Пол махнул мечом в сторону невидимого противника, — Бог Воды… финтят, уворачиваются, как тряпки на ветру. Для слабаков, которым страшно принять удар! Настоящий воин бьет напрямую! — Он плюнул. — А Бог Севера… те вообще грязь в глаза кидают, бьют ниже пояса. Победа любой ценой, без чести и совести! Не наш метод! Сила — вот что решает!

Проблема была не в стилях. Проблема была в учителе. Пол был прирожденным бойцом, действовавшим на инстинктах. Он чувствовал бой, но не мог объяснить его. Его наставления состояли из «делай как я» и «ну, вот так, чувствуешь?». «Да даже Кенпачи, тот безумный мутант, объяснил бы понятнее! Хотя бы просто roared и заставил почувствовать это на своей шкуре!»— яростно думал Ичиго, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.

Именно в этот момент его взгляд, искавший спасения от «урока», уловил движение на краю поля.

К дому приближалась одинокая фигура. Невысокая, в длинном плаще и широкополой шляпе, почти скрывавшей лицо. В руке — посох, на который она опиралась с привычной легкостью. Походка была уверенной, легкой, почти бесшумной, выдавая в ней не простого путника.

Сердце Ичиго на мгновение замерло. Походка, осанка, сама аура…

Фигура остановилась у калитки, сдвинула край шляпы. И на свет брызнули короткие, синие с проседью волосы и пара острых, пронзительных глаз.

Имя вырвалось из губ Ичиго само собой, тихим, предательским выдохом, полным надежды и боли: —Рукия…?

Незнакомка взглянула на него, и ее глаза, цвета спелой сливы, сузились от легкого недоумения. Затем ее взгляд скользнул к взрослым. —Я — Рокси Мигурдия, — произнесла она чистым, звонким голосом, в котором не было и тени насмешки Рукии, лишь деловая вежливость. — Прибыла по объявлению о поиске репетитора по магии. Кого я должна видеть?

Зенит, смахнув с рук землю, с сияющей улыбкой подошла к ней. Пол, насупленный, опустил свой деревянный меч. —А, ну наконец-то! — проворчал он. — Это ему, — он ткнул пальцем в Ичиго. — Парень устроил тут фейерверк пару дней назад. Нужно, чтобы направил свою силу в нужное русло.

Взгляд Рокси упал на Ичиго. На его трехлетнюю фигурку, на детское личико, на маленькие ручки, сжимающие палку. И по ее лицу пробежала молния. Это было мгновенное, едва уловимое, но абсолютно узнаваемое выражение. Легкое приподнимание брови, едва заметное поджатие губ, мгновенная тень скепсиса в глазах. «Учить этого сопляка? Да вы, должно быть, издеваетесь?»

Это выражение Ичиго знал как свои пять пальцев. Он видел его на лице Рукии бессчетное количество раз, когда она считала его идею идиотской или его навыки — недостаточными.

Он ничего не сказал вслух. Просто опустил голову, делая вид, что изучает траву у своих ног. Но внутри него все сжалось в тугой, болезненный комок. «Парад кривых зеркал продолжается. И похоже, этот номер будет одним из самых сложных».

Рокси же, вздохнув, снова надела свою деловую маску. —Что ж, — сказала она, и в ее голосе появились стальные нотки. — Покажите мне, на что способен ваш… ученик. Начнем с основ.

Ичиго почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это звучало ровно так, как звучал бы приказ Рукии перед изнурительной тренировкой.

Воздух в зале совещаний Первого отряда был густым и неподвижным,словно отлитым из свинца. Свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, ложился на древние деревянные скамьи пыльными бархатными лучами, не в силах рассеять мрак, сгустившийся под сводами. Тени от пламени свечей в канделябрах плясали на суровых лицах собравшихся капитанов, делая их выражения ещё более отстранёнными и нечитаемыми.

Шунсуй Кёраку, главнокомандующий Готей 13, стоял во главе стола, его обычно расслабленная поза была неестественно прямой, а привычная беспечность смыта с лица, оставив лишь усталую тяжесть. Его знаменитая розовая хаори висела на нём, словно саван. Он не смотрел ни на кого конкретно, взгляд прикован к трещине в столе, будто он пытался прочесть в ней ответ.

— Друзья мои, — его голос, обычно бархатный и ленивый, прозвучал приглушённо, но с металлической твёрдостью, заставив затихнуть последний шёпот. — Как бы то ни было прискорбно… факт остаётся фактом. Три дня назад в мире живых перестал существовать Ичиго Куросаки.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже воздух застыл.

— Однако, — Кёраку поднял голову, и его глаза, острые и ясные, на мгновение встретились с широко распахнутыми глазами Рукии Кучики, прежде чем обвести взглядом всех собравшихся, — его душа… не появилась ни в одном из районов Руконгая. Она не прошла через очищение. Она попросту… исчезла.

Грохот, от которого содрогнулся массивный стол, заставил вздрогнуть даже самых стойких. Кэнпачи Зараки, его исполинская фигура напряглась как стальная пружина, вогнал кулак в дерево, оставив вмятину.

— ВОТ ТРУСИШКА! — его рёв был подобен раскату грома, полным ярости и… чего-то большего. Горького разочарования. — ОН ПРЕДПОЧЁЛ ИСПАРИТЬСЯ ИЗ САМОГО МИРОЗДАНИЯ, ЧЕМ ДАТЬ МНЕ РЕШАЮЩИЙ БОЙ! СБЕЖАЛ, КАК ПОСЛЕДНЯЯ КРЫСА!

— ЗАМОЛЧИ!

Скамья отшатнулась с резким скрипом. Рукия вскочила на ноги. Её тонкая, почти хрупкая фигура нового капитана 13-го отряда казалась неестественно прямой, сжатой в тугой узел ярости и боли. Лицо, обычно бледное, залил румянец гнева.

— Ещё одно такое слово, Зараки, и я заставлю тебя пожалеть, статус капитана или нет! — её голос, звонкий и острый, как клинок, прорезал зал. Глаза горели ледяным огнём. — Ичиго Куросаки бросил вызов самой смерти ради нас! Он сражался с богами и побеждал, когда другие отсиживались в тени! Он сделал для Сообщества Душ больше, чем ты за всю свою кровавую карьеру! Мы обязаны его найти. Он не мог просто так исчезнуть. Не он.

Наступила тяжёлая пауза. И её нарушил спокойный, почти механический голос Куроцучи Маюри. Он поправил очки, и стёкла на мгновение вспыхнули, скрывая его взгляд.

— Как ни странно, я вынужден согласиться с капитаном Кучики, — произнёс он, и в его тоне звучала не насмешка, а холодный, расчётливый интерес учёного. — Пропажа души такой мощности — это не просто трагедия. Это системный сбой угрожающего масштаба. Её отсутствие создаёт брешь в балансе, последствия которой могут быть катастрофическими для всех трёх миров. И да, — он бросил взгляд на Зараки, — термин «трус» к субъекту «Куросаки» категорически неприменим. Это ненаучно.

В этот момент массивные дубовые двери зала с глухим стуком распахнулись, прервав нарастающее напряжение. Все взгляды резко метнулись ко входу.

На пороге, подсвеченный сзади дневным светом, стоял Кисукэ Урахара. Его цилиндр был слегка сдвинут набок, а в руке он лениво вращал свою трость. На губах играла та же беззаботная улыбка, но она не добиралась до глаз. Его взгляд, острый и проницательный, был серьёзен, как сама смерть.

— О-хо! Кажется, я опоздал на самое интересное, — он беззастенчиво прошествовал в центр зала, его сандалии громко шлёпали по каменным плитам, нарушая торжественную тишину. — Ну и мрачноватая же тут атмосфера. Даже у меня, знаете ли, настроение падает.

Он остановился рядом со столом, упёрся руками на трость и обвёл собравшихся медленным, оценивающим взглядом, будто подсчитывая их потенциал для своего следующего безумного плана.

— Да, ситуация, мягко говоря, не самая радужная, — продолжил он, и лёгкость исчезла из его голоса, сменившись стальной уверенностью. — Нашего рыжего задиру куда-то подевали. Но, — он сделал паузу, давая словам нужный вес, — могу вас заверить. Я найду его. Разверну все три мира кверху дном, перерою Руконгай и встряхну Дворец Короля Душ, но я его найду. Или… — его губы снова растянулись в ухмылке, но на сей раз в ней читался безжалостный вызов, — или я перестану себя уважать. А этого я допустить не могу. Как-никак, — его взгляд стал отстранённым, почти ностальгическим, — он мой лучший проект. И, осмелюсь предположить, друг.

Его слова повисли в воздухе, не как пустое обещание, а как данность. Как закон природы. И в гнетущей атмосфере зала впервые за весь день появилась трещина. Трещина, сквозь которую пробивалась надежда.

Солнце ласково грело спину, птицы щебетали в ветвях яблонь, наполняя воздух беззаботной трелью. Но для Ичиго весь мир сузился до одного человека. Рокси, устроившаяся на складном стульчике, вела свой первый урок. Её голос, чистый и размеренный, без единой ошибки зачитывал сложные теоретические постулаты из «Основ теории магии». Она говорила слово в слово, как будто проговаривала заученный наизусть текст, её пальцы чертили в воздухе безупречные, но безжизненные схемы циркуляции маны.

Ичиго не шелохнулся. Он впитывал не слова, а сам звук. Этот тембр, эта манера говорить с лёгкой, почти незаметной властностью… Он слушал, затаив дыхание, и сердце сжималось от болезненной, сладкой ностальгии. Он и не подозревал, что будет так сильно скучать по этому голосу.

«Жаль, что ты не она, — пронеслось в его голове, и в висках заныла знакомая тоска. — Рукия бы уже начала ворчать, что я тупой, тыкала бы пальцем мне в лоб, нарисовала бы на песке своих корявых зайчиков и объяснила всё такими идиотскими аналогиями, что я бы всё понял с первого раза».

От этой мысли он невольно тяжело вздохнул, и воздух со свистом вырвался из его лёгких.

Рокси тут же замолкла. Её острый, пронзительный взгляд уставился на него, сузившись. —Так-так, — произнесла она, и в её голосе появились стальные нотки, от которых по спине Ичиго пробежал знакомый холодок. — Я вижу, кому-то скучно слушать фундаментальные основы. Теория кажется излишней для вундеркинда, уже оставившего свой… след на архитектуре дома? Что ж, прекрасно. Продемонстрируй-ка нам практику. Сотвори водяной шар и порази вон ту трещину в заборе. Прямо сейчас.

Ичиго, мысленно ругнувшись, медленно поднялся. Его трёхлетнее тело казалось таким непослушным и хрупким после могучего тела синигами. Он принял неуверенную стойку, намеренно растянул слоги заклинания, имитируя неопытность, и выпустил из ладони аккуратный, идеально сферовидный шар воды. Шар со свистом пролетел через двор и с тихим плюхом точно угодил в указанную цель, разбившись и оставив мокрое пятно.

Рокси не похвалила его. Она молча указала своим посохом на свежезаделанный участок крыши, где новые шкуры выделялись на фоне старой соломы. —Аккуратно. Очень аккуратно для первого раза. Но то, что было там, — её голос стал тише и жёстче, — не было аккуратным. Это не было похоже на это.

— Вы хотите снова увидеть это, учитель? — спросил Ичиго, и в его собственном голосе прозвучала усталая покорность.

— Да, — без колебаний ответила Рокси. Её сливовые глаза горели холодным любопытством и вызовом. — Иначе я никогда не поверю, что это сделал ты. Малыш, едва отнятый от груди.

Ичиго криво усмехнулся про себя. «Ну что ж, ты сама напросилась». Он отступил на несколько шагов, подальше от яблонь, и принял свою настоящую стойку. Плечи расправились, спина выпрямилась, взгляд стал острым и собранным. Он забыл о теле ребёнка. Перед ним был противник, которого нужно поразить.

Он собрал волю в кулак, чувствуя, как знакомая энергия — уже не рэйацу, а густая, золотистая мана — откликается на его зов, стекаясь к его ладони. Он сконцентрировал её, представляя не водяной шар, а сгусток ярости, света и тоски по дому. Он нацелил руку в чистое небо, подальше от всего живого.

— Гэцуга… — прошептал он.

Но в этот миг его предательски подкосилась слабая ножка. Он качнулся, и рука дрогнула.

— ТЭНСЁ!

Вырвавшаяся энергия была не сфокусированным лучом, а диким, яростным бикфордовым шнуром багрово-чёрного света. Он с оглушительным рёвом, похожим на треск разрываемой ткани мироздания, рванул не вверх, а по диагонали, пронесясь в сантиметрах от Рокси и врезавшись в основание молодой яблони.

Раздался оглушительный хруст. Дерево, перерубленное пополам, с скорбным шелестом листьев рухнуло на землю, поднимая тучи пыли. Воздух затрещал от энергии, и пахло озоном и горелой древесиной.

Из распахнутого окна дома донесся разъярённый, испуганный крик Зенит: —РУДИ! РОКСИ! Ради всего святого, яблони — не мишени для ваших упражнений! Это же будущий урожай!

Рокси, побледневшая, но не от страха, а от шока от увиденной мощи, тут же бросилась к дереву. Она упала на колени, прижала руки к обугленному срезу, и её руки засветились тёплым зеленоватым светом лечебной магии. Она бормотала заклинания, пытаясь спасти то, что осталось.

Прошёл час. Суета улеглась. Рокси сидела на ступеньках крыльца, подперев подбородок рукой, и уставилась в щели между половицами. Она что-то беззвучно бормотала себе под нос. Ичиго, притаившись за углом дома, затаил дыхание и прислушался.

— …ничего не выходит… бесполезная… — доносился её шёпот, полный отчаяния и самоуничижения. — …не учитель я, а обманщица… не могу даже контролировать ученика… такая сила, а я… я слабая, ни на что не годная мигрантка… чему я могу научить?..

Каждое слово было ножом по сердцу Ичиго. Видеть это лицо — лицо самой уверенной и принципиальной женщины, которую он знал, — искажённое таким мучительным сомнением, было невыносимо. Он не мог этого выдержать.

Он вышел из укрытия и медленно подошёл к ней. Молча уселся рядом на ступеньку, подобрав ноги. Он смотрел не на неё, а вперёд, на спасённую, но покалеченную яблоню.

— Учитель Рокси, — сказал он, и его детский голосок, обычно высокий и звонкий, он сделал нарочито низким и серьёзным, подражая интонациям взрослого. Звучало это нелепо и трогательно одновременно.

Рокси вздрогнула и резко подняла голову, смахивая с глаз предательскую влагу.

— Он… это был несчастный случай, — продолжил Ичиго, тщательно подбирая слова, которые мог бы сказать трёхлетка. — Я оступился. Вы не виноваты. И то, что вы сделали с деревом… это здорово. Вы его спасли. Моя мама… — он сделал паузу, ему было странно называть Зенит мамой, но это было необходимо, — …говорит, что только хорошие люди умеют лечить, а не ломать.

Он повернулся к ней, и его карие глаза, полные недетской мудрости и странной, глубокой печали, встретились с её удивлённым взглядом. —Вы хороший учитель. Вы… вы не бесполезная. Правда.

Рокси смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сначала в них читалось лишь недоумение, затем — смущение, а потом — медленная, тёплая волна благодарности. Уголки её губ дрогнули, пытаясь сформировать улыбку, которую она, видимо, считала неуместной.

Она не сказала ничего. Просто медленно, почти нерешительно, протянула руку и легонько потрепала его рыжие вихры. —Идиотский ребёнок, — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней сухости. Теперь в нём слышалась сбитая с толку, но искренняя нежность. — Нечего тебя утешать. Иди, помой руки. Скоро обед.

Но прежде чем он ушёл, она тихо добавила: —И… спасибо.

Ичиго кивнул и побрёл к дому, оставляя её одну на ступеньках — но уже не сгорбленную под тяжестью самоедства, а просто задумавшуюся. Он не мог вернуть свою Рукию. Но, возможно, он мог помочь этой Рокси. И в этом был крошечный лучик света в его новом, искажённом мире.

Два года пролетели для Ичиго в упругом ритме, напоминающем боевую готовность. Его жизнь в доме Грейратов превратилась в строгий, выверенный график, словно он снова был в Академии Душ, только вместо додзё — деревенский двор, а вместо дзанпакто — деревянная палка и пыльные фолианты.

Утро начиналось со звона железа и грубых окриков Пола. Уроки фехтования. Вернее, то, что Пол называл фехтованием — рубящие удары, рассчитанные на грубую силу, а не на изящество. Ичиго, чьё тело помнило молниеносные ката банкай и точные выпады, изнывал от этой примитивной техники. Но он глотал раздражение, заставляя своё маленькое, ещё неокрепшее тело повторять неуклюжие движения. Его победа, когда он сумел чиркнуть затупленным тренировочным мечом по руке Пола, была горькой. Пол расхохотался, похлопал его по спине так, что Ичиго едва устоял на ногах, и назвал «настоящим мужиком». Ичиго же видел в этом лишь жалкую пародию на былую мощь.

День принадлежал Рокси. Теория магии Воды и Земли. Он слушал её внимательно, впитывая информацию, но всегда где-то в глубине души тосковал по кривым зайчикам и язвительным комментариям другой учительницы. Он научился складывать заклинания так, чтобы они выглядели старательно выученными, а не интуитивно понятными. Он мог уже без слов вызывать воду, формировать из земли небольшой барьер, проращивать семена. Сила была в нём, огромная и неукротимая, но он учился подавать её маленькими, контролируемыми порциями, как того требовала осторожная магия этого мира.

Вечером наступала очередь «домашней работы» с Зенит и Лилией. Мытьё полов, помощь на кухне, чистка овощей. Эти монотонные ритуалы почему-то успокаивали его. Запах свежеиспечённого хлеба от Зенит и её тихие напевы наполняли дом теплом, которого так не хватало в стерильных казармах Сэйрэйтэя. Лилия, с её холодной эффективностью, учила его не столько готовке, сколько точности и аккуратности. Её критические замечания, произносимые ледяным тоном, странным образом напоминали ему советы Рангику о концентрации рэйацу.

Так дни текли за днями, недели сменялись месяцами. Рутинная машина жизни забирала его целиком, оставляя всё меньше времени на горькие размышления.

Наступил его пятый день рождения в этом мире. Ичиго был искренне озадачен, узнав, что здесь дни рождения отмечают раз в пять лет. «Видимо, жизнь здесь настолько сурова, что радоваться тому, что выжил, есть смысл только с такими интервалами», — мрачно пошутил он про себя.

Семья собралась в главной комнате. Пол, сияя и пахнущий элем крепче обычного, с гордостью вручил ему настоящий, хоть и короткий, железный меч. —Держи, сынок! Будешь учиться, как настоящий мужчина рубить, а не махать палкой! — он рыкнул, и Ичиго лишь вежливо кивнул, чувствуя непривычную тяжесть качественного металла в руке.

Зенит преподнесла толстенный том в кожаном переплёте: «Земля и Вода: продвинутые техники». —Ты уже такой умный, Руди, — сказала она, гладя его по голове. — Думаю, ты скоро перерастёшь мои скромные познания.

Лилия с обычной для себя деловитостью вручила ему аккуратный свёрток. Внутри лежал новый комплект одежды — прочный, удобный и сшитый с безупречным качеством. —Чтобы выглядеть подобающе, юный господин, — сухо прокомментировала она.

И последней подошла Рокси. В её руках был длинный, узкий футляр из тёмного дерева. Она открыла его с почти церемониальной торжественностью. На бархатной подкладке лежал изящный деревянный посох, увенчанный магическим кристаллом, заключённым в оправу из полированного железа. Волшебная палочка. —Для твоих тренировок, — сказала она просто, но в её глазах светилась неподдельная вера в него. — Ты будешь великим магом, Рудеус. Я это знаю.

Ичиго замер, сжимая в руках посох. Тяжесть железа, тепло дерева… Это было так похоже на тот день, когда ему вручили пропуск в другую жизнь. Когда другая девушка с серьёзным лицом вручила ему меч, изменивший всё.

И тут его накрыло. Волна такого острого, такого щемящего счастья, что перехватило дыхание. Он огляделся — на сияющее лицо Пола, на добрую улыбку Зенит, на сдержанное одобрение Лилии, на гордый взгляд Рокси. Он чувствовал себя частью этого. Частью семьи. Он был… счастлив.

И в ту же секунду в его душу вонзилось лезвие леденящей вины. Острое, ядовитое, беспощадное. «Ты счастлив. Ты празднуешь. А они? Они там… Иссин, Юдзу, Карин… Орихимэ… Чад… Рукия… Они скорбят. Они ищут тебя. А ты тут радуешься подаркам».

Лицо его побледнело. Комната поплыла перед глазами. —С-спасибо… всем… — выдавил он и, бросив подарки на ближайшее кресло, пулей вылетел из комнаты, не в силах сдержать подступающих слёз.

Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, судорожно глотая воздух. Грудь разрывало от противоречивых чувств. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную.

И тут из угла комнаты, из самой глубины теней, донёсся голос. Низкий, насмешливый, знакомый до каждой язвительной интонации. Голос, который он не слышал годами и на который никогда не надеялся.

— Ну, наконец-то ты уши прочистил, Король. А я уж думал, ты навсегда предпочтёшь слушать сюсюканье этой самозванки в синих волосах и восторги своего нового папаши-пьяницы.

Ичиго медленно, словно на осиновом пруту, повернул голову.

В углу, прислонившись к стене скрещенными руками, стоял он. Высокий, мускулистый, в рваных чёрных одеждах. Его длинные чёрные волосы падали на насмешливое, дикое лицо с красными полосами под глазами. И его ухмылка была оскалом хищника, поймавшего наконец свою добычу.

Дзангацу.

Как только их взгляды встретились, мир перевернулся с ног на голову. Не было ни вспышки света, ни ощущения падения. Просто в одно мгновение комната с деревянными стенами и игрушками растворилась, сменившись ошеломляющей, до боли знакомой бесконечностью.

Воздух стал тяжёлым и влажным, пахнущим озоном и одиночеством. Под ногами зыбко качнулась бетонная плита. Ичиго стоял на карнизе одного из бесчисленных небоскрёбов, уходящих своими острыми шпилями в хмурое, вечно сумеречное небо. Его внутренний мир. Его крепость одиночества. Его тюрьма и его сила.

И он снова был в своём теле. В теле семнадцатилетнего Ичиго Куросаки. Ощущение собственных мышц, роста, силы было таким ярким и реальным после лет заточения в слабом детском теле, что у него перехватило дыхание. На нём была его привычная одежда — белая майка и чёрные брюки.

И перед ним, прислонившись спиной к массивной вентиляционной трубе, стоял он. Дзангацу. Его тень. Его ярость. Его сила.

— Йо, — сиплый голос прозвучал как скрежет стали по стеклу. — Небось, обрадовался? Думал, полностью лишился своей синигамской мощи, а, Король?

Ичиго не мог оторвать от него взгляда. Противоречивые чувства — ярость, ненависть, тоска и далёкая, почти забытая надежда — бились в его груди, как птицы в клетке.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу это, — голос Ичиго прозвучал хрипло, он отвык говорить баритоном. — Но… чёрт возьми, я правда рад тебя видеть.

Он сделал шаг вперёд, его глаза загорелись. —Значит, сила всё ещё здесь. Значит, я могу… я смогу вернуться домой? Пробиться обратно?

Дзангацу оттолкнулся от трубы. Его ухмылка стала шире, обнажая острые клыки. Он медленно, насмешливо покачал головой. —Домой? — он фыркнул, и звук был полон ледяного презрения. — Увы, но нет. Этот затхлый мирок с его пьяницами и самозванками — теперь твой дом. Ты же умер, разве нет? Тебя прикончила пуля какого-то жалкого смертного. Слабак.

Слова вонзились в Ичиго точнее и больнее любого клинка. Он отшатнулся, словно от удара. Возразить? Что он мог возразить? Это была правда. Горькая, неоспоримая, унизительная правда. Вся его мощь, вся его сила синигами, его банкай — ничего не значили перед крошечным куском свинца. Он проиграл не богу, не титану, а жалкому грабителю. Слабак.

Напряжение спало с его плеч. Плечи сгорбились. Вся решимость, вся надежда, вспыхнувшая было в нём, угасла, оставив после себя лишь пепелище отчаяния. —А какой у меня есть выбор? — прошептал он, опускаясь на бетонный карниз и бессильно свешивая руки между колен. — Теперь я… Рудеус Грейрат. Жалкий ребёнок, окружённый тенями. Эхом тех, кого я бросил там и не смог защитить. Это моё чистилище. Моё наказание.

Он не увидел движения. Лишь смутную тень и свист воздуха. Грубый башмак Дзангацу со всей силы врезался ему в лицо.

Ичиго кубарем откатился по карнизу, едва не сорвавшись в пропасть. Боль, острая и ясная, пронзила его челюсть. По губе потекла тёплая, солёная кровь.

— ВСТАВЬ! — проревел Дзангацу. Его фигура казалась выше, темнее, наполненной бушующей яростью. — Ты забыл, кто ты?! Ты — Куросаки Ичиго! Ты — это Я! Ты не сдаёшься, даже когда тебя убивают! Ты поднимаешься и идёшь вперёд, даже если для этого нужно рвать зубами глотку самой судьбе!

Он подошёл и навис над ним, его жёлтые глаза пылали в сумерках. —Всё, что тебе нужно — это сила! Больше силы! Достаточно, чтобы снести эти жалкие стены между мирами! Достаточно, чтобы пробить брешь в ту реальность, которую ты называешь домом! И ты её получишь. Ты будешь драться, ты будешь истекать кровью, ты будешь падать и снова подниматься. Потому что ты — Оружие. А я… — его ухмылка смягчилась, став почти что одобрительной, — …так уж и быть, я помогу тебе её добыть. Не для того, чтобы ты снова стал их жалким щитом. А чтобы ты стал Молотом, который разобьёт все преграды!

Он протянул руку, обёрнутую чёрными повязками. —Ну что, Король? По рукам?

Ичиго лежал, чувствуя вкус крови на губах и холод бетона за спиной. Он смотрел в хмурое небо своего внутреннего мира, на эти бесконечные башни-надгробия. Отчаяние всё ещё клубилось в нём, густое и чёрное. Но теперь в нём, сквозь трещины, пробивался луч. Луч яростной, неукротимой надежды. Не на спасение, а на бой. На возвращение.

Он поднял руку и с силой сжал протянутую ладонь Дзангацу. Хватка была железной.

— По рукам.

Воздух в подвале Урахары был густым и неподвижным, пахнущим озоном, пылью от старых свитков и странными химическими соединениями, шипевшими в колбах на дальнем столе. Повсюду громоздились причудливые аппараты из блестящей латуни и тёмного дерева, мерцающие стеклянные сферы и исписанные сложными формулами доски. Тишину нарушало лишь ровное, навязчивое гудение какого-то генератора и периодическое бульканье зелья.

Урахара Кисукэ, откинув свою полосатую шляпу на спину, склонился над центральным пультом, увешанным мерцающими циферблатами и стрелочными индикаторами. Его пальцы быстро и точно вводили поправки в сложные расчёты, начертанные мелом на ближайшей грифельной плите. Его лицо, обычно скрытое тенью полей шляпы и лёгкой улыбкой, сейчас было серьёзным и сосредоточенным.

Внезапно один из второстепенных приборов — небольшой кристалл, закреплённый в медном ободе, — издал тихое, но настойчивое потрескивание. Слабый рубиновый свет замигал в его глубине, отбрасывая тревожные блики на соседние механизмы.

Урахара замер. Его взгляд резко метнулся к кристаллу. Он не двигался несколько секунд, вслушиваясь в ритм сигнала, сверяя его с данными на главном экране — сложной диаграммой, напоминающей карту звездного неба с одной одинокой, едва заметной точкой.

— Засек, — прошептал он, и в его голосе прозвучала редкая, чистая концентрация, лишённая привычной игривости.

В проёме каменной арки, ведущей в жилые покои, возникла тень. Йоруити Сихоин стояла, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Её поза была расслабленной, но в золотистых глазах, прищурившихся в полумраке, читалась мгновенная, хищная готовность. Она наблюдала за ним всё это время, молча, терпеливо, как кошка у норы.

— Значит, я вовремя для хороших новостей? — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая гул аппаратуры.

Урахара не повернулся, его пальцы продолжали летать над клавишами прибора, фиксируя данные. —Да, — ответил он, и на его губах наконец появилась улыбка — не беспечная, а острая, торжествующая, улыбка учёного, нашедшего разгадку, и воина, получившего цель. — Это точно оно. Рэйацу Куросаки-куна. Слабое, мимолётное, как дуновение ветра из другого мира… Но частота, резонанс, спектральный состав — всё совпадает. Его можно отследить.

Он нажал на последнюю кнопку, и главный экран зафиксировал крошечную вспышку, оставившую тонкий, едва видимый след на диаграмме. —Я же сказал, что найду его? — на этот раз в его голосе прозвучала знакомая уверенность, но с новым, стальным оттенком.

Йоруити оттолкнулась от косяка и сделала несколько бесшумных шагов вперёд, её гибкая фигура выплыла из тени. —Поверь, я никогда не сомневалась, — сказала она просто. В её словах не было лести, лишь абсолютная, проверенная веками вера в его гениальность.

Урахара наконец обернулся к ней. Его глаза встретились с её взглядом. —В таком случае, готовься. Я отправлю тебя следом за ним. Там, где он сейчас, его сила… она проявилась. Это создало крошечный разрыв, временный коридор. Я могу послать тебя, но не могу гарантировать стабильного возвращения. Тебе придётся присмотреть за ним, пока я не найду способ открыть обратный и, что важнее, стабильный портал.

Он снял шляпу и провёл рукой по волосам, и в этом жесте впервые за всё время сквозь маску уверенности проглянула тень усталости и беспокойства. —Сделаешь это для меня, Йоруити?

Она не ответила сразу. Её взгляд скользнул к мерцающему кристаллу, к той точке на экране, что была эхом их пропавшего друга. Затем она снова посмотрела на Урахру. В её глазах не было и тени сомнения или страха, лишь твёрдая, как алмаз, решимость.

— Не только для тебя, Кисукэ, — произнесла она, и её голос зазвучал низко и тепло. — Но и для нашего дорогого Ичиго. Готовь свой портал. Я уже в пути.

Она улыбнулась своей знаменитой, солнечной улыбкой, но сейчас в ней читалось не беззаботное веселье, а обещание. Обещание охотника, которое не нарушается никогда.