Река, которую невозможно остановить

На все воля Аллаха, говорил отец. Государства рождаются, растут, проживают зенит и закат, и, приходя в упадок, умирают, подобно человеческой жизни. Добрый, мудрый отец. Он навсегда остался в том июльском дне, в Багдаде, убитый сотней маленьких смертей, рожденных вертолетным обстрелом.

Али отрывается от экрана смартфона, смотрит, улыбаясь, в небесную даль: солнце, белые облака. Сердце Али трепещет. Ему и радостно, и грустно, ему и страшно, и нетерпеливо. Четырнадцать лет позади, четыре тысячи километров пройдено, и вот он воочию видит, как заокеанские варвары, бросив оружие, машины, и доверчивых людей, поднимаются на алюминиевых крыльях в блеклую лазурь и улетают прочь, за глубокие и неспокойные воды, в свои загадочные земли.

Али воодушевленно спускается с крыши разрушенного домика на окраине Гогаманды, поднимается по улочке вверх, в сторону пересохшей реки Кабул, доходит до изгиба большой дороги, сворачивает влево, пересекает квартал и местную мечеть, вновь сворачивает влево – вглубь небольшого закутка. Там, среди нагромождений стен, живет семья, с которой он дружен: Карим, его жена Айша, их сын Фарид. Карим – высокий, широкоплечий, уже седой в свои тридцать, – работал учителем в местной школе, вел два смешанных класса. В одном из них учился Фарид – восьмилетний кучерявый мальчуган. Айша, низенькая, добрая, с неизменной улыбкой пышных губ, с утра до ночи занималась домашним хозяйством. Али познакомился с Каримом прошлой осенью, устроившись работать в сельскую администрацию, и с тех пор время от времени помогал ему при школе, заглядывал в гости.

Подходя к их дому, Али видит, что сборы почти завершены.

– Посмотрел? – Кричит ему Карим с дальнего края двора.

– Да, – кричит в ответ Али, – похоже, действительно сбежали.

Карим смеется, качает головой, возвращается к работе.

– О, привет, Али! – Айша выходит из дома, в руках у нее корзинка с бельем.

– Мир твоему дому, Айша. Обратно в город?

– Думала, не дождемся. – Она ставит корзинку посреди двора к сложенным тут же сумкам, спрашивает: – Ну а ты, Али? Решился?

– Да, поеду с вами, как и предлагал Карим.

– Замечательно. Я рада, что ты согласился. А твои вещи?

– Все на мне… а, рюкзак… я сейчас…

Али разворачивается и спешит обратно.

– Без тебя не уедем! – мчится ему вслед веселый голос Айши.

Старик сидит, запрокинув голову, на перевернутом ящике в тени и что-то едва слышно себе насвистывает. Али смотрит на него завороженный. Серое, морщинистое лицо, искривленный нос и острый, подрагивающий кадык притягивают внимание; мелодия, доносящаяся из растрескавшихся губ, обволакивает домашним теплом. Видимо, почувствовав, что за ним наблюдают, старик выпрямляется, медленно поднимает обвисшие, дряблые веки и глядит своими небесно-голубыми глазами прямо в глаза Али.

– Подойди, – говорит он и протягивает руку.

Поддавшись внутреннему порыву, Али ступает вперед и кладет свою ладонь в горячую, сухую ладонь старика. Тонкие пальцы охватывают кисть, и Али чувствует щекотливый бег мурашек, растекающийся ввысь по предплечью, к шее.

– Что это? – Спрашивает Али, замерев, прислушиваясь к необычным ощущениям.

– Мотыльки, – отвечает, улыбаясь, старик, – посланники воли Господа. Они узнали тебя и направили мою руку. Я рад, что ты принял ее.

– Я должен бежать к отцу, он ждет меня...

Али чувствует, как приятная прохлада растекается по руке. Старик спрашивает его имя, затем говорит:

– Посмотри на свою руку, Али. Приглядись внимательно. Видишь? Мотыльки спокойны, судьба еще не зовет тебя в путь.

– Отец ждет меня...

– Хорошо, но если ты не против, я провожу.

Али соглашается. Он идет вперед, старик за ним. Вдвоем они пересекают квартал с обугленными, обгоревшими домами, квартал с разбитыми, расстрелянными машинами. Людей на улицах практически нет. В воздухе кислый запах тревоги. Вдалеке стреляют.

Али слышит мерный, нарастающий гул.

– Нужно найти укрытие, – говорит старик. Он тоже слышит этот гул.

– Почти пришли! – кричит Али, переходит на бег.

Вертолеты приближаются.

Али ныряет в арку меж домов, пересекает внутренний дворик, выбегает с другой стороны, прямо на дорогу. Он видит впереди серый микроавтобус, видит нервно вышагивающего и высматривающего своего сына отца, видит спешно расходящихся людей; он уже хочет закричать, рвануть изо всех сил, но жилистая рука перехватывает его за шею, сжимает, разом останавливая, лишая воздуха, затягивает обратно в раздражающую прохладу дома. Али хрипит, сучит ногами, пытается вырваться. Старик не пускает.

Вертолеты открывают огонь.

В памяти Али навсегда останется этот неумолимый бег сотен и тысяч смертельных фонтанчиков, спешащих по раскаленной солнцем дороге навстречу его отцу.

Вместе с семьей Карима в Кабул едут старики Наджиба и Умар, и трое их внуков, чуть младше Фарида: Хасан, Рахан и Джан. Администрация села выделила для переезда старый, чадящий грузовик с открытым верхом, с условием оплаты топлива и работы водителя.

Дорога от Гогаманды до Кабула занимает около часа, и все это время Фарид демонстрирует Али и трем братьям неполный десяток фокусов с картами, которые удалось разучить.

Али сдружился с Фаридом в день, когда по приглашению Карима пришел в школу и выступил перед детьми. Телефон в бутылке, фокус с лимоном, превращение воды в лед, монетка за ухом и поднимающаяся карта – простые, но эффектные вещи, которые Али намастился делать, не задумываясь и не глядя, нужны были для того, чтобы найти в классах горящие глаза. Он знал цену хорошего выступления. Там, в Багдаде, когда старик утащил его, оглушенного, ничего не понимающего в какой-то дворик, к группе таких же ничего не понимающих, плачущих детей, случилась настоящая магия. Немощный с виду старик, вдруг преобразился, громко рассмеялся, привлекая к себе внимание, и начал выступление: из широких рукавов выпорхнули голуби; сам он подскочил выше головы, перевернулся полтора раза и приземлился на чуть согнутые руки; несколько раз отжался, постепенно загибая пальцы, пока не повторил последнее отжимание на одних мизинцах; вновь оказавшись на ногах, он выхватывал из воздуха один за другим разноцветные мячики, жонглировал ими, выписывая в воздухе немыслимые фигуры, сам вертелся юлой, а после широким жестом подбросил мячики так, чтобы каждый из них упал точно в руки ребенку, превратившись в ароматный апельсин…

– Али, а я смогу выучить их все? – Спрашивает в очередной раз Фарид, убирая карты в карман. На щеке его едва заметно поблескивает прозрачными крыльями мотылек.

– Конечно, сможешь. – Привычно отвечает Али.

– А если выучу? Что потом?

– Будешь сам придумывать.

– А у меня получится?

– Обязательно получится.

Карим и Айша сидят рядом, смеются. Карим треплет сына по голове.

Грузовик останавливается. Въезд в город закрыт, впереди пропускной пункт. Дальше только пешком. Али протягивает водителю подготовленную купюру, прощается и догоняет спешащих в общую очередь остальных.

На пропускном пункте неспокойно. Беспорядочный гомон мужских и женских голосов прерывают резкие окрики солдат. Время от времени мимо проезжают ощетинившиеся пулеметами машины.

Наджиба и Умар с внуками идут впереди, за ними Карим со всеми документами, чуть поодаль – Айша, Фарид и Али с корзинами, рюкзаками, мешками.

Солнце нещадно печет, раскаляя воздух и землю, сушит воду и людские сердца. Солдаты начинают грабить людей. Они выхватывают из рук скудные пожитки, вываливают их под ноги, топчут, и распинывают. Воду, какие-то деньги, более-менее целые вещи отбирают себе и открыто сбрасывают здесь же, в одну кучу. Кто-то поднимает крик. Лязгает выстрел. Набравшая было силу волна негодования резко стихает.

– Во имя Аллаха, что они творят? – возмущается Айша.

– Держимся вместе, – говорит Али, – не провоцируем, делаем то, что велят. В лица солдат не смотрим.

– Они же заберут все наши вещи!

– Что тебе эти вещи, Айша? Здесь человеческая жизнь ничего не стоит.

Фарид жмется к матери, ему страшно, та пытается успокоить сына, но голос ее дрожит.

Очередь тянется медленно, но вот Али видит отброшенное на обочину тело: раскинутые руки, устремленные в небо потухшие глаза, темнеющее пятно на серой футболке. Молодой еще. И не похоронить по-человечески…

Что-то происходит.

Али вырывает себя из истощающих мыслей и видит, как тяжелый кулак солдата врезается в лицо Умара, как, охнув, падает, потеряв равновесие, старик, как бросается к нему Наджиба. Али слышит ее крик. Он видит, как медленно тянется за автоматом второй солдат, видит, как поддается вперед Карим, слышит, как начинают плакать дети.

– Стой! – Кричит Али.

Но поздно. Мгновение – и Карим возле первого солдата. Секунда – и деревянный приклад опускается на его голову. Вскользь. Карим дергается, но ему удается удержаться на ногах. Айша бросает корзины, рвется к мужу.

– Айша, стой! – Не своим голосом кричит Али, – Фарид!

Имя сына заставляет мать на миг застыть. Али успевает подхватить ринувшегося за матерью ребенка. Сумки валятся под ноги, мешаются.

– Айша, не двигайся! – Кричит Али, крепко держа бьющегося Фарида и пытаясь ухватить свободной рукой троих, сбившихся в кучу, братьев. – Стой, где стоишь!

– Карим… – не слово, а стон вырывается из ее губ.

Али прижимает к себе четырех детей. Айша стоит перед ним вполоборота. Впереди нее Карим, уже сбитый с ног, барахтается в облаке пыли. Два солдата остервенело бьют его прикладами автоматов. Со всех сторон от Али одно и то же. Люди, почувствовав мгновение слабины, стараются прорваться в город. Разъяренные солдаты не сдерживают сил и размахивают автоматами, как дубинами.

– Айша! Слушай меня! Смотри на меня!

Милостивый Аллах, думает Али, только б не открыли огонь.

– Вернись к Фариду, Айша! Вернись к своему сыну!

Рядом кто-то падает, задевая его за ногу. Али отступает и натыкается взглядом на изумрудные, блестящие алмазами слез детские глаза. Али отводит взгляд. Он хочет кричать, хочет обернуться гигантским осьминогом, хочет охватить сотней гибких щупалец всех детей, волей судьбы оказавшихся в этом страшном месте, прижать к себе, защитить. Но он не может. Он едва держит четверых.

– Айша!

– Я здесь! Помоги Кариму, Али, прошу тебя!

Али, освободив руки, оглядывается. Он ищет ребенка, упавшего ему под ноги – где вы, изумруды, блестящие алмазами?

– Али! – Кричит Айша. – Карим!

Али бросается к солдату, нависшему над Каримом и уткнувшему тому ствол автомата в голову. Али падает на колени, взывает к Аллаху и молит солдата не стрелять, отдать израненного друга.

Солдат гневно сплевывает. Отходит в сторону.

Али склоняется над Каримом. Тот едва дышит. Нос сломан, губы разбиты, из ушей струится кровь. Али подхватывает Карима под мышки и тащит в сторону, надеясь, что ребра и позвоночник его друга целы, и что он не принесет тому еще большей боли.

В городе они оказываются за полночь. Солдаты забирают у них все деньги, одежду и большую часть еды. Карим едва стоит на ногах. Он ничего не слышит и, кажется, ослеп на один глаз. Айша придерживает его. Фарид рядом, возле родителей, молчит, погрузился в себя. Али приглядывает за Хасаном, Раханом и Джаном – трое братьев остались с ним. Наджиба и Умар пропали, Али не видел их с самого начала стычки.

Всемером на обочине дороги.

– Что же дальше, Али? – шепчет сквозь слезы Айша. – Что будет дальше?

– Ну а что дальше? – Привычно спрашивает Али.

Излюбленный вопрос, который он задавал всегда и получал понятный ответ: после карточных фокусов – музыка и акробатика, репертуар цирка «дю Солей»; после Багдада – улицы Мосула, Кербелы, Киркука; после Ирака – Ливан, Йемен, Саудовская Аравия. За выступлением будет день отдыха, затем следующее выступление. За пройденным, проеденным, проплытым километром будет следующий километр. И за всем, что бы то ни было, что бы то не произошло, будет следовать вопрос: а что дальше?

– А дальше я расскажу тебе историю. – Отвечает, чуть подумав, старик.

Али удивленно смотрит на него.

Они сидят на скамейке возле вокзала Шарли Хелю, вблизи набережной, в Бейруте.

Много лет назад из одного северного города через покрытое льдом озеро шли отец и сын, начинает свой рассказ старик. В город, бывший их домом, пришла смерть. Она дарила цветы зла богатым и бедным, юным и седым, здоровым и подточенным лихорадкой. Городская власть оказалась беспомощной. В одну глухую, беззвездную ночь, отец вернулся домой с работы, разбудил сына. Они собрались и ушли. Ни один стражник не встретился им на пути. В полной тишине отец и сын минули площадь, главные городские ворота, навесной каменный мост, спустились к опустевшей деревушке, пересекли узкие улочки в окружении покосившихся домов и, не останавливаясь, вышли к озеру, и ступили на лед. Они шли и шли, пока чернота ночи не уступила серой пелене утра. Тогда они остановились и сделали привал. Отец развел костер, накормил сына. Он скупо отвечал на вопросы: а куда мы идем? а долго ли еще? и кто нас там ждет? Он смотрел по сторонам и не видел ничего, кроме тумана и не слышал ничего, кроме голоса сына, слабого потрескивания костра и задувания ветра. Отдохнув, отец и сын двинулись дальше. Они шли весь день, но туман так и не рассеялся. Озеро не кончалось. Они словно кружили на месте, как слепые котята. Им пришлось ночевать на льду, возле костра, тесно прижавшись друг к другу. Наутро все повторилось. Они вновь шли весь день и к следующей ночи так никуда и не вышли. Но кое-что изменилось. Очень редко, на грани возможностей слуха позади них скрипели шаги. Отец оборачивался, всматривался в мокрую стену серости, ничего не видя. Он догадывался, кто следует за ними. Во вторую ночь он стал учить сына разводить костер, но мальчик так устал, что вскоре уснул. Отец сидел и смотрел на спящего сына, затем плотно укатал его одеялом, а сам лег рядом. В следующий день отец сократил рацион вдвое, несколько раз нес сына на руках, учил, как разводить костер, как держать нож, рассказывал, что знал, а сам отчетливо слышал то приближающие, то отдаляющиеся, но постоянно кружащие рядом шаги. Ночью он вскочил, почувствовав над собой чье-то дыхание. Рядом никого не было, но вдалеке чуть слышно вибрировал тонкий смех. То был смех смерти. Она играла с ним, знала, что куда бы он ни шел, как бы не спешил, не бежал без оглядки, она неизбежно упадет в его смиренные объятия и коснется нежным поцелуем его охладевших губ. Вновь наступал день, вновь он сменялся ночью. Силы таяли, еда заканчивалась, ночи становились злее, поднимался ветер, огонь костра болезненно уменьшался, тьма сгущалась все сильнее, все отчетливей был слышен шепот смерти. Отец почти ничего не ел, отдавал сыну. Днем они останавливались чаще, костер не жгли, ночью от усталости и голода почти не спали. Ветер заметал их снегом, хлестал по лицу, ревел, и сквозь него отец уже слышал несмолкаемый голос, напевающий песню. Но вот, в один вечер, туман рассеялся. Отец крутил в непослушных руках огниво, как вдруг вновь услышал песню, поднял осунувшийся взгляд и увидел вдалеке одинокую фигуру. Рассмеявшись, он почувствовал прилив сил, легко поднялся на ноги, взял сына за руку, и вместе они пошли в раскрывшийся туман, навстречу льющейся песне. Огниво упало на лед. Мальчик подхватил его красными, озябшими пальцами и принялся выбивать искру на куцые останки тряпок, бумаги и щепы. Костер разгорелся. Мальчик довольно вскрикнул – отец, отец, смотри, у меня получилось! – поднял взгляд и смолк. Отец его спал, уронив голову на грудь. И улыбался во сне.

Старик заканчивает рассказ.

– А что стало с тем мальчиком?

– Он тоже стал отцом, Али…

– Хмм…

Али запомнит эту историю, но поймет ее лишь спустя четыре года в Санандадже, когда тщетно будет пытаться зажать раны на животе умирающего старика, и будет чувствовать, как по окровавленным рукам перебегают десятки и сотни прозрачных мотыльков, и как тянется вслед за ними холод, и как сжимает горло страх, окончательно задувая последний уголек тлеющего детства.

– Это наша обычная программа, – говорит Муштаба – невысокий, черноволосый, в кожаной куртке, – отсюда будет хорошо видно.

Посреди одного из парков Кабула выступает цирк. Между деревьями, гнутыми ветром, иссеченными войной, натянуто пестрое полотно, канат, на земле разложены матрасы, чуть в стороне играет завлекающая бодрая музыка. Зрители сидят в пять рядов полукругом на земле, и ждут начала. Али стоит за ними, прислонившись плечом к такому же израненному дереву.

– Часто выступаете?

– Каждую неделю. Люди нас ждут. Они только-только стали к нам привыкать, принимать наше искусство. Не хотим их разочаровывать.

Музыка становится громче, усилитель похрипывает. На импровизированную сцену выезжают наездники на моноциклах, сразу за ними выбегают и выкатываются жонглеры на деревянных ходулях и надутых шарах. Выступающие быстро сменяются, едва успев закончить номер, не дослушивая аплодисментов, не работая со зрителем.

– На выступление полчаса, – Объясняет Муштаба. – В целях безопасности.

– А полиция?

Али смотрит по сторонам – он уже насчитал почти два десятка сотрудников в темно-зеленой форме.

– Они тоже люди. Мы не можем рисковать.

Тем временем разыгрывается театральная сценка. За ней следует танец, скорое фаер-шоу, проход без страховки по канату. Все заканчивается пятиэтажной пирамидой, когда совсем юные артисты взбираются на спины и плечи старших.

Али аплодирует вместе со всеми.

Когда полицейские подходят, чтобы предупредить о времени, цирк уже собран.

– Поедешь с нами? – Муштаба жмет руку Али, благодарит за помощь. – Или в следующий раз зайдешь?

Али соглашается ехать. Он садится в один микроавтобус вместе с Муштабой, который является и менеджером, и артистом; вместе с большеглазой красавицей Рабией – жонглером и канатоходцем; вместе с Идрисом – артистом-самоучкой, вот уже два года как еще и преподавателем. Вместе они едут по разрушенным улицам Кабула и поют песни.

Микроавтобус останавливается у высокой и желтой жестяной стены.

Али проходит следом за Муштабой, Идрисом и Рабией в едва заметную дверь. Он оказывается в небольшом дворике, наполненном смехом и криками.

Муштаба оборачивается и говорит:

– Добро пожаловать домой, Али…

Он хотел бы вернуться в прошлое, но все дороги бегут в настоящем и уходят в будущее. Ему снятся сны, но утро приносит лишь боль. Во сне он проходит мимо старика, успевает к отцу, и они уезжают с той улицы, и вертолеты никого не расстреливают. Во сне он возвращается в родной дом – целый, не разорванный прямым попаданием ракеты. Во сне он, отрастив щупальца, как спрут, спасает всех тех, кому не помог в реальности, чьи глаза изумрудным блеском печали застыли в памяти. Сколько же всего таких глаз повстречалось на раскаленных дорогах его странствий? Аллах не возлагает на человека сверх его возможностей, говорил отец. Добрый, мудрый отец… Разъезжая по городу и лагерям беженцев с выступлениями, встречаясь со школами, полицией и городской администрацией, Али видел, как усердно работают люди, как стараются восстановить быт, отстроить дома, зажить спокойной, мирной жизнью. Но надежды их напрасны. Он знал это. Там, где ступала нога заокеанского варвара, земля не плодоносит. Отравленная, она многие годы будет жаждать и требовать крови. Города, ими убитые, никогда не возрождаются. Все это знакомо, все это он уже видел. Он словно плутал меж зеркал и не понимал – то ли Кабул отражает его Багдад, то ли Багдад предсказывал дальнейшую судьбу. И каждый разрушенный здесь дом – его дом; каждая убитая семья – его семья; каждый осиротевший ребенок – его брат.

Их называют «Артисты Кабульской улицы».

– Это не улица в городе, Али, – объяснила Карима, артистка, находящаяся в цирке все четыре года его существования – это государство мирных детей в государстве воюющих взрослых. Эти тонкие стены отделяют разные миры. Здесь все по-другому. Здесь радость и смех, любовь и дружба, надежды и мечты. За стенами – смерть, нищета и боль. Лишь солнце у нас общее. Потому что нет ему дела до людей.

Они сами готовят номера, сами учатся и учат друг друга. Все ради того, чтобы выступить и подарить кусочек счастья маленьким и взрослым зрителям Кабула.

И Али стал их частью.

Стал их частью и Фарид – его умения в фокусах заметно выросли, его выступления – сначала неровные, неуверенные – помогли цирку лучше взаимодействовать со зрителем, быть ближе с людьми. Вскоре, к ним присоединилась и Айша, навсегда оставив ту скромную квартиру, в которой они жили с момента появления в городе, и обретя новый дом, полный детей.

Хасана, Рахана и Джана забрали вскоре после появления в городе их родители. Они оставили немного денег в благодарность.

Наджиба и Умар так и не нашлись.

Карим умер. Он так и не оправился от жестокого избиения. Все последующие полгода он мучился от мигреней, его глаз не видел, изломанное тело мало слушалось. Карим работал из последних сил. В школе, где он преподавал, его любили, но не знали о боли, которую этому учителю приходилось носить с собой – ежедневно, как исхудалую рубаху. В последнюю неделю Али пообещал Кариму, ничего не евшему и ночами не смыкающему глаз, что позаботится о его семье. Карим сидел в углу комнаты, смотрел в одну точку, чуть покачивая головой. Кажется, он слышал уже совсем другой мир.

Хамид, менеджер и тренер, выходит вперед, поднимает руку, требуя внимания, говорит. Его голос, проходящий через старые колонки и провода, дребезжит.

– Теперь, друзья, то, о чем вы так много слышали и так хотели увидеть.

Включается музыка. Звук нарастает. Рабия и Али стоят лицом к лицу на расстоянии пяти метров. Под ногами – два каната.

– Танго! – Заканчивает криком Хамид.

Зрители кричат и аплодируют. Музыка достигает пика… и резко стихает. Все прислушиваются к бегу собственного сердца. Музыка вступает вновь, как Рабия и Али делают первые шаги навстречу друг другу.

Канаты раскачиваются.

Главное – держать равновесие, следить за одновременностью действий.

Рабия и Али сходятся, сплетаются в объятиях, быстро переступают со своего каната на канат партнера и обратно, разъединяются, держатся за руки, вполоборота к зрителю, вновь сплетаются. Их движения отточены, номер натренирован. Танцем они заканчивают общее выступление.

Происходящее на канатах будоражит зрителей. Они кричат и свистят при каждом пируэте, аплодируют, заглушая музыку.

Рабия и Али тяжело дышат. Каждый смотрит в глаза партнера и видит решимость и готовность. Финальный трюк – когда Али поднимает Рабию в воздух и, удерживая ее над собой на вытянутых руках, кружится на канатах: один оборот, два, три; когда Рабия вытягивается струной и раскидывает руки, похожая на птицу; когда максимальный риск оскользнуться, оступиться и рухнуть с высоты – исполняется не всегда, заменяясь, когда партнеры чувствуют эту необходимость, обычным поклоном зрителям.

Сегодня все получится.

Никакие взрывы и стрельба, как уже бывало, не сорвут выступление.

Музыка вновь достигает пика… и вновь обрывается тишиной.

Зрители не дышат.

Али держит Рабию на руках, чувствует ногами упругость канатов, делает один шаг – полуоборот, второй – оборот. Рабия парит над ним, легкая, как пушинка.

Как-то она сказала ему, что хочет стать врачом.

Цирк «Кули Сан» – цветок, рожденный на камнях Кабула. В душе Али он распустился позабытой радостью. Территория цирка – небольшая, но в тоже время бесконечная, устремляющаяся ввысь, к звездам – теперь любимое место мотыльков, принесенных с собой Али. Мотыльки были повсюду. Многочисленные, прозрачные, не видимые постороннему глазу они заняли все стены, окна и крыши; они перетекали охлаждающей волной с рук Али на руки Фарида, Рабии, Каримы и других детей.

Наконец, наступает день, когда мотыльки окончательно покидают тело Али.

Он сидит посреди двора и смотрит, как перед ним кружится только что рожденный, практически невидимый смерч, зовет его, увлекает за собой.

Али встает. Дитя нового тысячелетия, его ноги дрожат – километров, пройденных им дорог, хватило бы на десяток жизни; его спина хрустит – боли, страхов и разочарований, что она вынесла, будь они хлебом, хватило бы накормить целый город; его голова гудит – речей им услышанных, мыслей им обдуманных, слов им не высказанных хватило бы не на одну книгу.

Али идет к двери, следуя за мотыльками, которые больше не дарят ему ни легкости, ни сил.

Выходит на улицу.

Видит, как отшатывается фигура с занесенной для стука рукой, вся облаченная в черные одежды. Вся, кроме изумрудных, блестящих алмазами ярости глаз.

Эти глаза узнают его.

Али шагает навстречу, раскрывая запоздалые объятия.

Взрыв поднимает в воздух сотни тысяч мотыльков. Они замирают на мгновение, превращаясь в огромное, живое зеркало. В едва заметных движениях крыльев отражается то ли разрушенный Кабул, то ли Багдад… или, быть может, видение волшебного города, никогда не знавшего войны.

Цирковая улица Кабула окутывается несвойственной тишиной.