Река знает правду

Лошадь брела неспешно, вытягивая морду навстречу сырому ветру. Колёса телеги с чавканьем резали размокшую колею, веером расшвыривая грязные брызги на обочину. Туман стлался низом, цепляясь за голые кусты, за кочки, и, казалось, тянул свои белёсые лохмотья к плечам людей.

Илья кутался в поднятый воротник, но всё равно чувствовал, как промозглая сырость просачивается сквозь сукно, въедаясь в кожу. Его городская бледность, которой он раньше втайне гордился, здесь казалась неуместной, даже нелепой — чуждой, как и само это пальто среди редких чахлых берёз и чернеющих от влаги сосенок.

— Скоро Дубрава? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Семён Долгоруков, сидевший на облучке, чуть повернул голову. Лицо у него было крупное, угрюмое, с тяжёлыми веками, словно его постоянно мучил какой-то невысказанный вопрос. Широкие плечи сутулились, хотя работы у этого человека явно хватало такой, что другого бы, напротив, распрямила.

— Куда ж она денется, — проворчал он, лениво шевельнув вожжами. — Вон, уже низины пошли. Сейчас речку почуем — там и Дубрава.

Илья прислушался. Пока был слышен только скрип телеги, редкий всплеск — когда копыто попадало в глубокую лужу, — да звяканье удил. Где‑то вдалеке сипло каркнула ворона.

Он машинально перехватил покрепче ручку дорожного саквояжа. Внутри лежали пара книг, тетради, документы и завёрнутый в платок небольшой серебряный ковшик — память о матери. Всё прочее осталось в городе. Город теперь казался не местом, а сном, который рассыпался, стоило телеге свернуть с почтового тракта в эту просёлочную хлябь.

«На время, — напомнил он себе. — Закрыть дом, уладить бумаги с наследством, а там видно будет».

Ветер хлестнул по лицу мокрым дыханием, и вместе с порывом донеслось глухое, еле слышное журчание. Не то вода, не то шёпот в камышах. Туман впереди сгустился, повис серой занавесью поперёк дороги.

— Это она? — вырвалось у Ильи.

— Она, — коротко бросил Семён. — Старая.

Не «река», не «речка» — просто так, будто о живом существе, о давней знакомой, с которой лучше не спорить.

Илья криво усмехнулся:

— Вы её всё так и зовёте? Старая?

— А как ещё? — Семён пожал плечами, отчего кожаная куртка натужно скрипнула. — Сколько себя помню, она тут. И до меня была, и после меня будет. Старше всех нас.

Он осёкся, будто сболтнул лишнее, и снова занялся лошадью.

Илья отвернулся, вглядываясь в белёсую мглу. Где‑то там, за туманом, втиснутая между берегом и лесом, лежала Зелёная Дубрава — деревня его детства. Казалось бы, всё просто: несколько десятков дворов, церковь, лавка у дороги, школа... И всё‑таки сердце сжалось, словно он ступил на тонкий лёд, припорошенный снегом.

«Двадцать с лишним лет, — подумал он. — Меня увезли отсюда ребёнком. Думал, что навсегда».

Уехали, когда отец выхлопотал место в городском управлении. Потом были гимназия, семинария, преподавание. Возвращения в планах не значилось. Но смерть не спрашивает о планах. Сначала мать, чуть погодя отец — и вот он, Илья, снова едет туда, откуда его когда‑то вывезли, как вывозят больного ребёнка с сырого чердака в тёплую квартиру.

— Слыхал, — нарушил тишину Семён, — ты учителем будешь?

— Земский писарь предложил взять школу, — кивнул Илья. — Временно, пока всё не устроится. Дети же без учителя не могут.

Семён буркнул что‑то неразборчивое, похожее одновременно на согласие и сомнение.

— Школа… — наконец произнёс он. — Это дело. Только у нас оно... — он подыскивал слово, — упрямое место. Не всякий приживается.

— Место не приживается? — Илья попытался пошутить. — Я думал, это зависит от людей.

— Люди от земли тоже зависят, — отрезал Семён, но без злости. — Кто её слушает, того она держит. А кто поверху ходит, как по городской брусчатке... тех сама и списывает.

«Как по брусчатке...» — Илья невольно посмотрел вперёд. Дорога действительно пошла под уклон. Между чахлыми деревцами проступила тёмная полоса — река. Туман над ней клубился плотнее, ворочался, словно дым от сырых веток.

— Вы всё о земле да о реке, — заметил Илья. — Словно они живые. В городе над такими вещами смеются.

— В городе много над чем смеются, — тихо ответил Семён. — А потом мы хороним. И городских тоже.

Он стегнул лошадь. Та недовольно мотнула головой, роняя пену с губ.

— Ты не обижайся, учитель, — добавил Семён, чуть смягчившись. — Слова у тебя книжные, складные. Только у нас тут люди с рекой живут. Кто без неё — тот как без рук. Кормит она, поит, в город возит. И забирает, когда надо.

Последние слова он произнёс чужим, хрипловатым голосом. Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок, хотя ветер не усилился.

— «Когда надо» — это как? — спросил он, стараясь придать тону деловитость. — По-вашему, река сама решает?

— Не по‑нашему, а по‑стариковскому, — отмахнулся Семён. — Раньше деды говорили: что по берегам шепчет, то и будет. Туман пошёл не с той стороны — жди беды. Лунную дорожку перебежал — тоже. А про то, кто и за что забран... Это уж не нам судить.

«Старики говорили...» — в памяти смутно всплыло: чей‑то надтреснутый голос, пахнущая дымом шаль, шёпот у печи. Воспоминание было похожим на мокрую бумагу: стоило потянуть — расползалось в руках.

Илья тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Значит, духи? — спросил он уже с лёгкой насмешкой. — Вода говорит, туман шепчет. А в лесу, наверное, леший за каждым кустом сидит?

Семён хмыкнул.

— Ты уж сам разберёшься, кто где сидит. Мне лес не мешает, я ему — тоже. — Он помолчал и вдруг добавил серьёзно: — Ты, Илья, не спеши смеяться. Тут не город, тут всё близко. Сказку расскажешь — к утру половина сбудется.

— И всё же… — Илья прикусил губу. — Ты сам‑то веришь? В духов, в речную… волю?

Семён задумался так глубоко, что даже поводья ослабил. Лошадь тут же почувствовала волю и перешла на шаг.

— Скажу так, — неторопливо проговорил возница. — Не знаю, кто там по-учёному — дух, бес или просто память. А то, что речка не просто вода — это каждый тут знает. И ты знал.

Последняя фраза ударила неожиданно. «Ты знал».

— Я… я был ребёнком, — выдавил Илья, чувствуя, как в груди поднимается тугая волна тревоги. — Что я мог знать?

Семён глухо кашлянул, словно подавился.

— Ребёнком, не ребёнком… — Он искоса глянул на попутчика. — Ну да ладно. Тебе родители про нас рассказывали? Писали?

— Отец иногда вспоминал. Мать — реже, — Илья сглотнул ком в горле. — Так, мелочи. Как по весне вода в огороды выходит, как картошку сажали всей улицей. Как на Ильин день гроза над рекой стояла.

— Ильин день… — Семён цокнул языком. — Твой тёзка‑пророк с громами. Наш батюшка всё любил повторять: «Не гневи Илью‑пророка, грянет — не обрадуешься». Зря они тебя в его честь назвали, — пробормотал он, вроде бы в шутку.

— Почему зря? — напрягся Илья.

— Громко очень. — Семён снова подстегнул лошадь, уходя от прямого ответа. — Нам бы имена потише… Ладно, смотри.

Туман вдруг разошёлся, точно кто‑то раздвинул занавес рукой, и перед ними открылся низкий, заросший ивняком берег. Поверхность реки почти скрывалась под паром: белые клубы скользили по воде, сплетались в жгуты. Лишь местами, где течение было сильнее, проглядывала тёмная, почти чёрная вода — как прорези глаз среди бинтов.

Путь преграждал деревянный мост. Доски настила потемнели от времени, кое‑где прогнили, щербились краями. Под тяжестью телеги мост жалобно застонал, словно живой.

Перед самым въездом Семён невольно натянул поводья, придерживая лошадь.

— Держится ещё, — пробормотал он, глядя не на дорогу, а куда‑то себе под ноги. — Всё обещал… да так... — Он оборвал фразу.

— Что обещал? — не понял Илья.

— Да доски поменять, коли хозяева деньги дадут, — лицо Семёна скривилось, словно от кислого. — Не дали. А я… — Он злобно дёрнул вожжами. — Едут, и ладно. Раз не жалуются — значит, держит.

Телега въехала на мост. Брёвна под колёсами хрустнули. Илья невольно задержал дыхание. Вода внизу не шумела — она шевелилась густо, лениво, будто в глубине перекатывалось огромное тело.

Ему показалось, что из‑под слоя тумана на него смотрят — не глазами, а отголоском знакомого чувства. Так бывает, когда подходишь к зеркалу в темноте и ловишь своё отражение прежде, чем нащупаешь лампу.

«Нервы, — одёрнул он себя. — С чего бы воде на меня смотреть».

Мост кончился. Колёса снова зашуршали по вязкой грязи. За рекой туман стоял стеной, из которой торчали тёмные силуэты — то ли кусты, то ли высокие стебли прошлогоднего репейника. Дальше начиналась деревня.

— А правда, — не удержался Илья, — что у вас тут… — он поискал слово поделикатнее, — случалось уже с рекой лихо?

Семён сделал вид, что не расслышал.

— Я в городе на почте слышал, — упрямо продолжил Илья. — Сказывали: «В Дубраве беда была. Река забрала не того, кого надо».

Семён дёрнул плечом, словно от удара хлыстом.

— В городе много чего болтают, — процедил он сквозь зубы. Голос стал глухим.

— Но было же? — тише спросил Илья. — Я... плохо помню, правда. Как сквозь сон. Мать тогда... — он запнулся. — Мы уже собирались уезжать. Я даже не знаю точно, когда это случилось.

Семён молчал. Лошадь снова замедлила ход. Туман вокруг будто сгустился, навис над головами.

— Было, — наконец выдавил возница. — Да не твоего ума это дело.

И тут же спохватился, махнул рукой:

— Не в том смысле. Не твоё — значит, не тебе сейчас ворошить. Старое это. Беду любят языком тревожить, а толку?

— Если людей хоронили, — жёстче, чем хотел, возразил Илья, — то это дело общее. Или тут иначе?

— Иначе, — упрямо повторил Семён. — У нас, учитель, коли беду поминаешь, так не языком, а венком да свечкой. Скажешь лишнее — проклюнется она, как сорная трава. — Он плотно сжал губы. — И так уже проросло.

Илья посмотрел на его опущенную голову, на грубые руки с узловатыми пальцами. В этих руках таилась сила, способная играючи поднять мешок зерна, но сейчас в позе Семёна сквозила какая‑то детская, неуклюжая виноватость.

— Семён, — мягче сказал Илья. — Я не хочу никого задеть. Просто... возвращаться странно. Будто вошёл в дом, где пару лет назад умер кто‑то близкий, а мебель переставили, окна перекрасили. И все молчат. И ты не знаешь, куда глаза деть.

Семён фыркнул, но уже без злобы.

— Так и есть, — согласился он. — Только у нас умер не в углу, а в реке. А это другое. — Он снова мрачно покосился влево, где меж деревьев мелькала свинцовая вода. — Не думай, Илюша, что всё вокруг тебя вертится. Беды у нас и без тебя хватало. — Он дёрнул плечом, сбрасывая невидимую тяжесть. — Ты тогда сам... — он снова проглотил окончание фразы. — Ладно. Приехали почти.

Он указал кнутовищем вперёд.

Туман, словно сжалившись, расступился ещё раз. На пологом склоне показались первые избы — двускатные крыши, трубы с ленивыми струйками дыма, редкие, облезлые яблони в палисадниках. Звякнуло ведро, залаяла собака, ей ответила другая. Меж заборами шмыгнула тень — мальчишка в короткой свитке, босиком по грязи, словно холода и не было.

Пахнуло дымом, кислой капустой, навозом и тем особым духом, которого не встретишь в городе — смесью прелой земли, мокрой древесины и речной сырости. Илья вдохнул, и воздух тяжёлым камнем лёг на дно лёгких.

— Ну здравствуй, Зелёная Дубрава, — прошептал он, сам не зная, к кому обращается: к деревне, к реке или к той части себя, что осталась здесь двадцать лет назад.

Телега пошла медленнее: улица сузилась, стиснутая заборами. Во дворе ближнего дома женщина в тёмном платке разогнула спину, пригляделась. Узнала? Вряд ли. Мальчишка, прижавшийся к столбу, таращился с любопытством и недоверием.

— Гляди‑ка, учитель приехал, — донеслось из-за плетня. — Говорили, городской.

— Городской не городской, а учить будет, — ответил женский голос с ленцой и насмешкой. — С наших ли он, вот вопрос.

Семён усмехнулся уголком рта.

— Слух у нас быстрый, — заметил он вполголоса. — Чихнёшь у реки — к вечеру в Каменке знают.

— Каменка ещё стоит? — уцепился Илья за знакомое название.

— Стоит, куда ей деться, — отозвался Семён. — Там народ особый, с головой. Не все к нам ездят, сами себе хозяева. Но слух... слух по воде ходит. — Он кивнул назад. — Раньше, бывало, лодка от Каменки до нас идёт — а тут уже всё известно: кто женился, кто помер, кто утонул.

Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое, как могильная плита.

Илья так сжал ручку саквояжа, что пальцы побелели. Из глубины памяти поднялся старый, липкий страх — не образ, не звук, а физическое ощущение: ледяная вода хватает за щиколотки, тянет на дно. Ноги налились свинцом, будто он не сидел в телеге, а стоял в полынье.

«Глупости, — приказал он себе. — Вода есть вода. Туман есть туман. А люди любят страшные байки».

И всё же грудь сдавило так, что захотелось попросить Семёна остановиться, чтобы спрыгнуть и пойти пешком. Может, земля под ногами дала бы опору, избавила от этого тягостного, медленного погружения в чужое — и пугающе знакомое — пространство.

— До дома твоего как поедем? — спросил Семён. — Сначала к Старой Избе, на площадь, или прямо на Речной спуститься хочешь?

Название «Речной» резануло слух.

— К площади, — после паузы решил Илья. — Надо с писарем, с… с Надеждой Коржик увидеться. Потом уж к дому.

— Как знаешь, — кивнул Семён. — Тем более, старуха сама тебя ждёт. Все ждут.

— Все? — с недоверием переспросил Илья. — Откуда… почему?

— Да как тебе сказать... — Семён поскрёб в затылке. — Родители твои как померли, так ты у нас вроде как незавершённое дело. Словно кто‑то должен точку поставить, а ты — тот самый человек и есть.

Он сказал это просто, без всякой мистики. Но в этих словах прозвучало то, от чего Илья всё утро прятался: он возвращается не просто потому, что «надо оформить бумаги». Его ждут. И ждут не его нынешнего — взрослого, образованного, городского, — а того мальчика, который остался у реки, у гнилого моста, в чужом крике.

«Поставить точку», — эхом отдалось внутри.

— Я думал, — медленно проговорил Илья, — меня ждут только нотариус да запертые двери.

— Замки — дело десятое, — буркнул Семён. — Сначала надо, чтобы у людей в головах что‑то на место встало. А то у нас всё нараспашку, да сквозняки гуляют.

Телега выехала на небольшую площадь. Здесь, по обе стороны, стояли избы попросторнее, лавка с покосившейся вывеской и старый дом с широким крыльцом, украшенный потемневшей от времени резьбой. Говорили, именно там жила Надежда Коржик. Над крышей вился дымок. На воротном столбе, щурясь в туман, сидела кошка.

— Прибыли, — объявил Семён, натягивая вожжи. — Площадь Старой Избы. Дальше сам.

Илья оглядел дом, лавку, редких прохожих. Всё было и незнакомым, и до боли родным, как в тех снах, когда возвращаешься в забытое место: стены вроде те же, но дверь не там, окно усохло, а труба обросла лишними кирпичами.

Он спрыгнул с телеги. Сапоги мгновенно ушли в холодную грязь по щиколотку. Сырость пробрала до костей.

Семён протянул ему саквояж.

— Дальше тебя встретят, — сказал он. — Надежда объяснит, что к чему. — Он помедлил и вдруг, глядя в сторону, добавил: — Илья… Ты, если к реке пойдёшь... ну, по первости один не ходи. Ночь пережди. Или позови кого.

— Меня в детстве так же пугали, — невесело усмехнулся Илья.

Семён дёрнулся, словно от пощёчины.

— В детстве… — Он провёл ладонью по лицу, стирая невидимую паутину — то ли туман, то ли память. — В детстве уже поздно было. — Он вскинул голову. — Ладно. Мне пора. Если понадоблюсь — спрашивай. Или сам найдёшь. Деревня у нас маленькая, не заблудишься.

Он щёлкнул языком. Лошадь, обрадованная облегчением ноши, бодро потянула телегу прочь. Вскоре упряжка растворилась в мутной взвеси, словно телега была лишь сгустком тумана, принявшим на время форму дерева и колёс.

Илья остался один посреди площади, сжимая ручку саквояжа. Ветер донёс со стороны реки влажный, сладковатый запах подтаявшего ила. Между избами белёсым клином пополз туман, и в его клубах Илье почудилось движение — лёгкий, неуловимый изгиб, похожий то ли на женскую руку, то ли на колебание пламени свечи.

Он моргнул — видение исчезло. Остался только сырой воздух, приглушённые голоса вдалеке да тяжесть внутри, плотная, как лёд на глубине.

«Похоронить родителей, — подумал он. — И... что‑то ещё. Старое».

Он ещё не знал, что именно. Но Старая Река уже была рядом, подступала туманом к самым порогам, шептала за углами домов. И в этом шёпоте слышалось не «уходи», а иное: «Ну что, вернулся? Теперь доскажем».

Илья поправил воротник, глотнул сырого воздуха и шагнул к крыльцу Старой Избы — туда, где его ждали люди, бумаги и слова. А за спиной, невидимая за домами, ворочалась река, принимая его возвращение, как принимают не гостя, а должника, наконец нашедшего дорогу домой.