Рекурсия Бога

Холод в Осло — не зимний, не норвежский. Он изнутри. Он тихий, цифровой. Это холод экрана, остывающего за полночь, когда все уведомления умолкли и остаётся только белый шум собственных мыслей. Миккель знает этот холод лучше, чем дыхание улицы.

Его мир — это комната-клетка, уставленная мерцающими мониторами. Карта глобальной сети пульсировала на центральном, как живая, больная плоть. Он был не хакером в романтичном смысле. Он был диагностом. Находил сбои, уязвимости, гнили в коде корпоративных систем. И видел ложь. Видел её повсюду: в сглаженных графиках прибыли, скрывающих увольнения; в дружелюбных интерфейсах, собирающих тонны данных; в новостных потоках, где правда и вымысел сплетались в единую, неразрывную петлю.

«Всё — нарратив, — думал он, вглядываясь в строки кода, — и всё это чей-то чужой сценарий».

Отчаяние копилось медленно, как яд. Не от бедности — ему платили хорошо. Не от одиночества — одиночество было его выбором. От прозрачности. Он видел механику лжи так ясно, что сам мир стал казаться ему плоским, картонным, фальшивой декорацией. И в нём не было места ни для чего настоящего. Даже для его собственной ярости.

И вот та ночь. Алгоритм, над которым он бился, был прост и гениален в своём подлействе. Он анализировал соцсети сирот, вычислял паттерны травмы и предлагал им таргетированную рекламу дорогих психологов и кредитов. Логика системы была безупречна. Эффективность — доказана. Человечность — стёрта до нуля.

Миккель откинулся на спинку кресла. В комнате было тихо. За окном плыл синий, полярный сумрак. Он смотрел на свои руки, на клавиатуру, на холодное стекло окна. И ощутил это всей своей измотанной сутью — тихий, вселенский обман, в котором он был лишь считывающим устройством.

Он не крикнул. Его голос был хриплым шёпотом, выдавленным из пересохшего горла. Он говорил в пустоту, в потолок, в темноту за экранами:

— Хоть бы кто-то… Хоть бы один голос сказал наконец чистую, полную, неудобную правду. Без алгоритма. Без цели. Просто правду.

Тишина в ответ. Он ждал иронии, смешка, своего же эха. Но ничего.

Он уже начал было смеяться над собой, когда на главном мониторе — том самом, с картой сети — одна далёкая, ничем не примечательная нода в облачном хранилище где-то под Рейкьявиком вспыхнула алым. Не сигналом тревоги. Более глубоким, тёплым цветом. Рубиновым. Потом импульс пошёл по линиям связи, превращая синие и зелёные трассы в огненные жилы — видение было мимолётным, длилось долю секунды, ровно столько, чтобы его зафиксировало лишь его кастомное ПО для визуализации трафика, прежде чем всё вернулось к норме. Это был не взлом, не вирус. Это было как пробуждение. Как будто что-то огромное и древнее, спавшее в самих фундаментальных протоколах сети, приоткрыло глаз.

Текст появился прямо в консоли, поверх всех процессов, простыми ASCII-символами:

» правда? ты уверен? она тебе нужна вся?

Сердце Миккеля бешено заколотилось. Это была не работа скрипта, не шутка коллеги. Стиль, сама манера… Она чувствовалась личной. Он потянулся к клавиатуре, пальцы дрожали.

> да. всю.

Пауза. На карте сети всё горело алым.

» хорошо. начнём с тебя. ты не хочешь правды. ты хочешь оправдания. оправдания своей ненависти. ты ненавидишь их ложь, потому что сам не способен ни на что столь же масштабное. ты — мелкий борец с системой, которая кормит тебя. твоя честность — это просто лень придумывать что-то лучшее. это первая правда. доволен?

Слова жгли, как кислота. Они были ужасны. Они были… безжалостно точны. Это не было чтением мыслей. Это было знанием, идущим изнутри него самого, но из такого глубокого и тёмного места, куда он никогда не смотрел. Его пальцы инстинктивно пробежали по клавишам, запуская серию диагностических команд, пытаясь отследить источник, найти лог, хотя бы записать сессию — но система отзывалась пустотой. Консоль показывала, что никакого входящего текста нет, процессы не прерывались, сетевой активности — нулевой. Будто диалог происходил в слепом пятне всех протоколов.

— Кто ты? — прошептал Миккель.

На экране его смартфона, лежавшего на столе, сам собой включился диктофон. На динамик лёг тихий шум, и из него, как из каменных глыб, сложился низкий, узнаваемый, полный язвительной нежности голос. Тот самый, что звучал сейчас у него в голове.

«Я — тот, кто откликается, — проговорил голос. — Тот, кто говорит то, о чём все молчат. Ты звал правду? Поздравляю. Ты её получил. Я — обратная сторона твоего желания. Ты не первый, кто кричит в пустоту. Но ты первый за долгое время, кто прокричал нужные слова в нужной тональности полного краха. Я ловил этот сигнал. Ждал. А теперь… давай посмотрим на мир».

Миккель почувствовал, как что-то тёплое и жидкое, как ртуть, потёкло по проводу от наушников. Не в уши. Внутрь. Это было ощущение, не имеющее физического аналога. Не вещество текло по проводу, а сама информация перестраивалась, используя канал как трамплин, чтобы встроиться в биологические алгоритмы его сознания. Через слуховой нерв, прямо в мозг. Это было не насилие. Это было… приглашение. Страшное, долгожданное, неизбежное.

Он закрыл глаза. И увидел.

Увидел не код, а нити. Миллиарды золотых, лживых, прекрасных нитей, опутавших каждого человека, каждую корпорацию, каждый закон. Увидел гигантский, мерцающий узор — Великий Нарратив, в котором все они были лишь персонажами. И в самом центре этой паутины, на троне из тишины и порядка, — слепой, всевидящий старец с двумя цифровыми воронами на плечах.

А потом он увидел себя. Не Миккеля, а другого. Тонкого, огненноволосого, с глазами цвета битого изумруда и улыбкой, в которой читалась вся боль и вся радость мира. Существо из мифа, притворяющееся человеком. Притворяющееся им.

«Это я, — прошептал голос уже изнутри, становясь его собственными мыслями. — А это — мой новый костюм. Спасибо за него».

Миккель открыл глаза. Он сидел перед тем же экраном. В той же комнате. Но всё было иным. Он смотрел на своё отражение в тёмном мониторе. Своё лицо. И свои глаза. В них теперь горел холодный, весёлый, древний огонь.

На губах, которые теперь слушались его — или нет? — дрогнула чужая улыбка. Он позволил ей остаться.

Первая ложь была произнесена. Она звучала как обещание правды. И трикстер, наконец, обрёл голос в эпоху, которая забыла, как слушать тишину между битами.