Реплика #11 (история в красных тонах)

А началась эта история крайне просто, с банального и простого похода в магазин.
Что же здесь такого необычного и как это связано с падением? — зададитесь вы вопросом и будете правы, но смею вас заверить, что каждая деталь тут важна и каждая, как в хорошей заправской литературной заявке, книге, повести, отражает внутреннюю суть предметов и событий, диалектически связанных между собой.
Отправились мы намедни в магазин за удовлетворением простых человеческих потребностей: купить что-нибудь из еды, так сказать, положить на зубок. В самом магазине разыгрался небольшой конфликт, и надутые сёстры, одна из которых я, свидетель дальнейших эпохальных событий, обласканные взаимными оскорблениями и обвинённые в нечеловеческом отношении друг к другу, уже возвращались домой.

В одном единственном белом, но экологически чистом и бесполезном при единственной покупке — пакете сколько там процентного кефира, телепался белый «кирпич».

Поднимаясь по плохо освещённому подъезду, я, по привычке и в силу своего дурного, малость эгоистичного характера, сделала несколько уверенных и небольших шагов и шла впереди.

Оставалось нам не так много, всего-то четыре этажа пройти пешком, и на одной из площадок я повернулась удостовериться, насколько комья обиды за недавнюю нашу ругань сидят глубоко в сестре. Стоя уверенно и твёрдо на площадке, как и в разуме своём, в своей правоте от происходящего, наблюдала это бредущее, еле передвигающееся уныние с пакетом в руке, начало которого не было видно, ибо скрывалось оно в длинном рукаве осенней куртки.

Куртка эта — отдельная история, вкратце которую передать и пересказать сложно, потому что длинна и не совсем тут уместна. А если уж совсем кратко, то куплена она была в размер и сидела очень даже неплохо даже на этой худой швабре, которую изредка я называю по имени и без эпитетов. В минуты обиды или душевных внутренних терзаний это нечто, Сонечка, всё-таки уменьшалась в размерах, всем видом показывая ничтожность своего существования и пасование перед ситуацией — проваливалась в любую вещь, в которой была одета.

Вот так и сейчас поднималась со ступени на ступень непомерных размеров куртка, шапка, из\-под которой виднелись залитые обидой озёра-глазища и кеды, белые подошвы которых виднелись даже в полном темноты чреве подъезда.

Один неосторожный шаг и последняя ступень перед очередной площадкой, как самый носок неуверенно поставленной ноги с глухим шорохом соскользнул с нализанного бетона и шлепком уткнулся в ступень ниже.

В глазах, видневшихся из\-под шапки, выпученных словно на какое-то диво, сразу зародился ураган из эмоций, прожитых жизней и трагедий. Неискупимых, личных, неповторимых.

Простые люди так не падают.

Простые люди вообще мало, наверно, падают. Ну не подвержены они подобным мелочам или молчат и под любыми пытками могут признаться разве что в одном, ну двух падениях подобных и то в тех, что были при свидетелях или в глубоком детстве. Но не сами. Такова природа человеческая.

Историй с падениями множество, но все они происходили с другими: близкими, знакомыми, товарищами, даже родственниками. А я не такой/такая (нужное подчеркнуть).

И вот глаза эти, переполненные до этого обидой за происходящее, в мгновение одно стали излучать новое, доселе мной не виданное, ранее не пробованный ёрш: боль, грусть и обиду. Намокли они в доли секунд, и выражение лица, вдруг появившегося из темноты раструба куртки, выражало вселенскую обиду, и только этого, только этого одного не хватало после унижения в магазине.

Так падать простой человек не может.

Так падают только ангелы и короли, принцессы и существа явно не с этой планеты.

Простые люди падают неказисто, а я видела, некрасиво, коряво и лицом своим выражают другие эмоции, каменные, похожие на закалённые гвозди серостью своей и грубостью. Так — просто падают, без трагизма, наигранно, только бы вызвать сострадание или выйти из ситуации с юмором, с желанием сгладить конфуз.

Здесь падал ангел, в очах своих преисполненный всей болью человеческой, а вот намокнуть они не успели только по причине физической медленности течения жидкостей.

И всё в чертах лица её было прекрасным, любой изгиб: губы, кричащие своим замкнутым состоянием, буквально криком сомкнутых тонких губ. Носик этот, явно из которого вырывался последний тёплый выдох перед трагедией, едва чувственный и оттого призрачный и, возможно, ещё целый, ибо в тот момент сложно было даже сделать предположение об окончании этого падения.

Так падают только ангелы.

В ней было всё прекрасно и как в законченном художественном произведении — ничего лишнего. Прекрасен и тёмный подъезд, подчёркивающий бренность бытия, куртка, словно на вырост выглядевшая гигантской и значимо кричащая о ничтожности происходящего, рука в кармане и пакет, белёсая тряпка, начало которого из рукава.

Всем лицом своим выражая обречённость, красотой сокрушимости и зыблемости мира. Трагедия может выглядеть красиво, но у неё может быть ангельское лицо.

Так спотыкаются и падают только высшие существа.

Мгновение прошло.

Лицо, выражающее обречённость в последний миг, исчезло за макушкой капюшона и со звуком ваты, падающей с метровой высоты, то есть совершенно беззвучно, воткнулось в грязно-пыльный, выцветший временем, со вздыбившейся и полопавшейся от старости краски, «плавающей» по поверхности льдинами Арктики, — воткнулось в бетонный пол.

Ни единого звука не раздалось. Ни стона. Ни слова досады.

Первым зашелестел пакет. Он перескакивал квадратами углов по двум оставшимся ступеням до места приземления лица.

Вторая же рука, до этого остававшаяся в кармане, даже не пошелохнувшись, в критический момент и на нервные окончания которой не был подан ни один сигнал из мозга даже в момент наивысшей опасности.

Лежание на бетоне длилось чуть больше чем сам факт падения.

Тело вздрогнуло, что вызвало во мне чувство волнения: соскребать она будет своё лицо или оно уже окрашено юшкой, словно из тюбика выдавливаемой на тот же бетон расквашенными губами и носом.

Как это удивительно, но тело моё так же не поддалось ни единым мускусом своим и в оцепенении своём от увиденной красоты всей трагедии замерло в ожидании и восхищении.

«Не падают так обычные люди, только ангелы, — вторил мой мозг».

Восхищение и предчувствие продолжения прекрасного ставило на паузу всё, от эмоций до желания двинутся. Я восхищалась.

После вздрагивания, левая рука, до этого всё ещё находившаяся в кармане, а без физической надобности, я уверенна, и не была бы из него извлечена, параллельно с шелестом куртки, опустилась всей ладонью на пол.

Из под капюшона показалось лицо, не менее прекрасное чем перед трагедией.

Ни на мгновение не посмотрев вокруг, с чувством и видом полной обречённости, но словно вытесано оно из гранита.

Кровь, в полутёмном подъезде, выглядела чёрной смолой и подчёркивала только черты утончённого лица, глазища, уже сухие вплоть до хрусталиков, и намечающуюся опухлость верхней губы.

Достоинство и истинная, отнюдь не наигранная, гримаса смирения была подчёркнута пылью на щеке и параллельными линиями сошкрябанной кожи с красными полосками ссадинами. Печать, которую могло поставить на лице её только высшее существо. Как она была прекрасна во всём своём падении и даже прилипших волосах к губам, на которые всё ещё текла тонкой струйкой кровь.

Я молча побрела за ней.

Шаг в шаг.

Соблюдая ритм и чеканя беззвучность.

Молча наблюдала как она умывает лицо, пусть нехотя, пусть через необходимость.

Вытирает его.

Так падать могут только ангелы, любым другим земным существам это неподвластно, а теперь это разбитое лицо всей красотой своей, трагизмом, сидя на кухне пила тот самый кефир украшая нестандартностью своей обычный и малозначимый быт.

Красно-серые полосы от глаза вниз до скулы. Припухлость губы. Глаза полные пустоты, и белки глаз — облака летящие отражением в бездонном океане.

Кто знал, что падение это обратится взлётом.