Репортёр с Хитровки-2

Пролог

Картина за окном была скучной: после ночного дождя улицу затянуло туманом. Декабрь на дворе, а здесь вместо снега слякоть и лужи… Мужчина задернул тяжелую гардину, взял одну из свежих газет и устроился в удобном кресле.

Шикарный номер парижского отеля «Риц» уже порядком наскучил ему. Поначалу осознание того, что он живет в новейшей престижной гостинице, где готовы исполнить любой каприз клиента, будоражило самолюбие. Теперь все – позолота, дорогая отделка мебели, ковры – казалось вычурным и кичливым. А может тоску наводило затянувшееся ожидание? Он задумался, представляя, как все изменится, когда приедет она.

«До чего красивая женщина. И умная. Не то, что глупенькие барышни, начитавшиеся романов и ждущие какой-то необычной любви. Правильно я сделал, что не стал брать напором: к ней другой подход нужен. Скоро, совсем скоро я смогу назвать ее своей».

Приятные мысли вызвали улыбку. Мужчина был не слишком молод, но ему еще не было сорока лет. Привычка не улыбаться и смотреть будто сквозь собеседника создала ему репутацию умного человека, который знает больше всех остальных. Дополняли портрет благородное лицо и стройная фигура. А еще он всегда следил за внешностью и следовал веяниям моды даже в мелочах: не только на публике, но и в домашней, повседневной обстановке.

Наконец он вспомнил про газету и принялся за чтение. Сперва изучил биржевые сводки. «Опять текстильщики акции выпускают, да кому же они сейчас нужны?», – отметил вслух, – «а вот железнорудная компания: тут уже можно подумать».

Потом дошел до колонки про вести из разных городов. Одна заметка привлекла внимание. Мужчина вглядывался в мелкие буквы, а сердце будто пропускало удары. Он судорожно набрал воздух в легкие, вскочил и отшвырнул от себя газету.

– Не может быть, это какая-то ошибка, – прошептал едва слышно, постоял, приходя в себя, снова взял газету, еще раз прочел текст. Побледнел, выронил из дрожащих рук смятые листы и тяжело опустился в кресло.

Так прошло минут десять. Бой часов вывел мужчину из оцепенения. Он поднялся, подошел к дверям комнаты, открыл и крикнул кому-то:

– Эй, Николай! Собирай чемоданы! Слышишь ли?

– Слышу, Владислав Генрихович! Но разве мы не собирались?....

– И прикажи консьержу купить билеты на ближайший поезд, – не счел он нужным выслушать возражение слуги, – мы едем в Москву!

Глава 1

– Верно тебе говорю, мил человек, это все душители, – на последнем слове благообразный пожилой мужичок в добротном, но сильно поношенном тулупчике, сильно понизил голос. Похож он был на владельца мелкой лавочки, где-нибудь на окраине города.

– Какие еще душители? – Я сказал это довольно громко, за что был награжден испуганным взглядом мужичка.

– Известно, какие, сектанты. Отошла матушка Мария Константиновна от старой веры. Променяла тишину новгородских заповедных мест на суету и роскошь. Думала, спрячется за мужниной фамилией, не отыщут ее. Но разве спрячешься от таких фанатиков. Нашли и того.., – он многозначительно замолчал, полагая, что значение этого «того» всем и так ясно.

Ох, зря Николай Иванович это затеял. Дал объявление на первой полосе «Московского листка» с обещанием награды тому, чья информация прольет свет на убийство в Знаменском переулке. Приходить предлагалось в строго отведенное время, но народ это условие игнорировал.

Уже к вечеру редакцию буквально накрывали волны тех, кто точно знал, что… Какого только бреда я уже не наслушался. Первых посетителей приняли серьезно, но через пару часов почти все в редакции поняли, что толку от этой затеи не будет. Однако пришлось по просьбе Пастухова дежурить в ближайшие дни: принимать информацию, делать заметки. Вдруг все же отыщется что-то полезное для расследования, которое вела не только полиция, но и журналисты разных изданий.

Сегодня черед принимать посетителей выпал мне. Помогал Гаврила Родионович: он хоть и числился за штатом, а делом очень интересовался и вызвался добровольцем.

На данном этапе (после убийства прошло 6 дней) следствие, если выражаться прямо, зашло в тупик. Задержали разных подозрительных лиц, выдвинули несколько предположений, но ничто пока не приближало полицию к разгадке.

Между прочим, насколько я помнил, в конце 1900 года московская полиция еще не знакома с дактилоскопическим методом. Знаменитый начальник сыска, Аркадий Кошко, сейчас работает где-то на периферии и еще не скоро начнет свои реформы. Кажется, назначат его сюда только после первой революции. И фотографировать место преступления еще не начали – снимают лишь подозреваемых и преступников, но нормальной картотеки не ведут.

Кстати, держать что-то в тайне в Москве 1900 года абсолютно невозможно: полная свобода слова. Хотя на мой взгляд – это даже перебор. За мелкие взятки и подарки почти любой служащий готов поделиться доступными деталями. То есть за ходом расследования легко может следить и сам преступник.

Например, на следующий же день после выхода большой статьи у нас, газета «Новости дня» поместила полный перечень улик, собранных в доме. Даже фильтровать не стали. Похоже было на записи в блокноте кого-то из городовых. Буквально забили страницу сплошным перечнем. Было указано, например, что найден «кровавый след башмака, 11 дюймов, около кровати горничной». Значит, ее не первой убили, успел убийца обувь испачкать. Про след потом еще раз упоминалось: он обрывался в переулке, куда вел черный ход. Я прикинул, что в привычной метрической системе это около 28 сантиметров получается, скорее всего мужчина, а не женщина.

– Так что, дадите награду мне? – Из потока мыслей меня выдернуло деликатное покашливание и вопрос прямо в лоб. Оказывается я отвлекся, а мой добровольный осведомитель решился требовать награду.

– Редактор изучит ваши сведения. Если полезные, напечатаем объявление, когда прийти, – выдал я заученную фразу.

Такой ответ решили давать всем, чтобы исключить скандалы, которые, конечно, происходили. Накануне один явно подвыпивший мастеровой, не получив денег, принялся требовать «награждение». А рассказал он, что видел ночью двух громил, которые бежали из переулка. Куда бежали, как выглядели, и главное, какой ночью – этого он пояснить не смог. Его начали аккуратно выпроваживать, а он уперся, ударил кулаком по столу, аж бумаги рассыпались. Пришлось звать городового.

– Вы, однако, особо не рассчитывайте, имен никаких не сказали, примет преступника не дали, – сразу охладил я лавочника.

– Так на то и секта, чтобы в тайне все совершать, – заговорщически подмигнул он, – я вам подсказал, а вы ищите.

Я согласно кивнул, непроизвольно вслушиваясь в другой бредовый рассказ. За соседним со мной столом Гаврила Родионович, похоже, был склонен верить своему собеседнику: он делал пометки в блокноте и задавал уточняющие вопросы. Вот уж не думал, что он окажется поклонником теорий заговора: не замечал за ним такой склонности раньше. Впрочем, мы про разные тайны с ним и не говорили, все больше про быт.

– За неделю где-то это случилось, – ровным гипнотизирующим голосом рассказывал немолодой степенный мужчина с окладистой бородой. – У меня лавка около Охотного ряда. Продаю все для поваров: кастрюли, посуду, приборы. Задержался я в тот вечер: уж закрывать хотел, все лампы потушил, кассу запер, вдруг слышу – дверь хлопнула. А мрак, гляжу, вроде и нет никого. Потом от стены голос такой: «Не продавай ему ничего». И тут другой: «Дай мне быстро этот нож, у которого лезвие длинное». А все не видать, кто говорит-то. Я этому покупателю вежливо предлагаю: погодите, мол, лампу поярче сделаю, покажу товар, тут вот еще другие ножи есть. А он: «Нет, давай этот, живо!». И рубль серебряный на прилавок – хлоп. Тут что-то мне жутко стало. Думаю, а ну как он меня этим ножом и зарежет?

– А отчего жутко? – не удержался я от вопроса. – Зашел покупатель под закрытие, товар купил, денег заплатил. Чего такого?

– А оттого, дорогой господин, что не видал я того человека: серое что-то в углу жмется, тень одна, только колышется. И рука в черной перчатке. И сдачи не взял. – Он помолчал, будто не решался высказать некую мысль, – может, это и не человек вовсе.

– А кто?

– Упырь. Потому, на свету показаться боится.

– Так ты говоришь, двое их было? – Уточнил Гаврила Родионович, которого ничто в рассказе не смутило.

– Вроде двое говорили, но вышел один, – задумчиво ответил свидетель.

– А как вся эта история с убийством связана? – Снова не удержался я от вопроса.

– Как же, вот в газете прописано: «убиты, по-видимому, ножом для разделки мяса с длинным лезвием». Такой я и продал.

– Да мало ножей покупают? – усомнился я. Но коллега мой не согласился.

– Вы, Федор, не путайте Никифора Самсоновича, я сам все подробно запишу.

Я прекрасно видел, что его эта история заинтриговала: просто для Гаврилы Родионовича это была первая история. Он же не знал, сколько разных ножей уже приносили в редакцию. До смешного доходило. Одна дама на полном серьезе вытащила из ридикюля серебряный столовый нож, завернутый в кружевной платок. Мало того, что чистый, так еще и тупой. Сказала, что нашла на подоконнике черной лестницы своей квартиры. Интересно, чего ее туда понесло: там только прислуга ходит. И кто-то из этой прислуги вещицу к рукам прибрать и задумал.

Чего только люди не придумывали, лишь бы выглядеть значимыми и знающими. Ведь многие не только из-за денег приходили: хотели показать, что тоже приобщены к тайным знаниям.

Так что я как услышал про упыря, сразу понял – это очередная фантазия. Ладно, уйдет Никифор Самсонович, проведу для Гаврилы Родионовича небольшой инструктаж. И про всякие улики расскажу, которые нам бдительные граждане предъявить успели. Мужской башмак, между прочим, тоже был. И женская туфля, и детская.

За неделю, которая прошла после убийства, страсти в городе накалились. Теперь любые преступления так или иначе привязывали к нему. Нашли неопознанное тело – так это же убийца из Знаменского. Никого не смущало, что следов насильственной смерти нет. Порезали прохожего в темном переулке – и тут гадать не нужно, кто виновник.

Кстати, заметно вырос спрос на услуги по установке всевозможных засовов, а из лавок исчезли замки: народ скупал их и укреплял защиту домов.

Смех смехом, но и до Замоскворечья дошла волна паники. Я, например, дня через четыре после преступления не смог вечером попасть в свой двор: калитка оказалась заперта изнутри. Стучать не стал, перемахнул через забор. Но и дверь в кухню, через которую я обычно заходил, оказалась заперта. Пришлось бросать камешки в наше окошко: хорошо, Лешка еще не спал.

– Когда это замки успели понаставить? – первым делом спросил я друга.

– А, это ты? Заходи.

Он, между прочим, открыл, не спрашивая – вот и вся защита. А если это не я, а душегуб?

– Известно, когда, сегодня. Ты вот по ночам шатаешься и не знаешь. А к Анфисе Михайловне подруга приходила вчера вечером. Я как раз с детьми играл в гостиной, а они в столовой разговаривали. Нарассказывала ей страшных историй. Мол, завелся в Москве губитель – если семья большая, да еще из торгового сословия, обязательно доберется. Правду от народа скрывают, а ведь он уже не одно семейство погубил.

– А ты бы спросил, что за семейства такие? – Мне было откровенно смешно это слушать. – Вообще-то никаких убийств, чтобы много жертв, давно не было. Ты же сам газеты продаешь, ты бы ведь знал.

– Да как я спрошу? Я же в другой комнате.

– Да это я так, к слову. И что Анфиса Михайловна?

– Проводила гостью. Бледная такая вся. Беги, говорит, купи засовы покрепче: на калитку, на дверь в кухню. Наши хлипкие больно. Куда я ночью побегу: насилу уговорил подождать. Тимофей Петрович тоже объяснял, что никто к нам не войдет. Но, чтобы успокоить ее, обещал прямо с утра идти в лавку. Я-то на работу убежал, а когда вернулся, уже все прикручено, Анфиса Михайловна довольна. А как тебе попасть в дом мы что-то не подумали…

– Вот именно, что не подумали. Надо не засовы, а замок врезать и ключи выдать. – Конечно, это дело хозяйское, но друг мог не поддерживать панические настроения. – Ты, Леша, если будут опять такие разговоры, твердо говори: нет никакого губителя.

– Да ну? Как же нет, когда он столько душ погубил?

– Это просто уголовник, преступник, и его сейчас ищут.

– Просто? – в голосе Леши прозвучало неприкрытое сомнение.

– Алексей, не ожидал от тебя, – твердо сказал я. – Факты таковы: убить хотели именно этих людей. Тут налицо или месть или ограбление. Правда, взяли мало ценных вещей. Больше преступлений с подобным почерком в Москве не происходило. Полиция работает, никто по домам не лазает.

– Что значит «с подобным почерком»? А еще парни говорили, что это упырь, а не человек был.

Похоже я использовал слишком специфическое слово, надо следить за этим. И что, снова упыри? Серьезно?

– Ты же взрослый человек, который жил на Хитровке и знаешь столько о реальной жизни. Ты же не можешь верить в нечисть.

– Ну, призраки вот есть. Помнишь, я тебе рассказывал? И ты, между прочим, сам меня расспрашивал и даже хотел про это в газету писать. Значит, может быть, и упыри бывают.

– Ладно, дело твое. – Я слишком устал, чтобы спорить. – Только панике не поддавайся и других не поддерживай, когда они начинают страхи надумывать. Лучше успокаивай.

Когда мы легли спать, я спокойно обдумал наш разговор. Вполне понятно, от чего всполошились местные домохозяйки. Они целые дни проводят дома, в житейских заботах, с детьми, развлечений особых нет. А тут некое подобие криминального сериала: в газетах каждый день публикуют сводки событий, соседки приносят сплетни, одна другой страшнее. Только сериал – это выдумка, а тут все рядом, буквально в нескольких сотнях метров. Двери в Замоскворечье особо не запирают, жизнь здесь спокойная, патриархальная. И вдруг оказывается, что ночью кто-то может просто зайти в дом и убить целую спящую семью. А семьи у всех большие. Страшно же.

В воскресенье я отправился к Павлу Андреевичу на квартиру. Мы договорились вместе сходить к одному бывшему вору. Это был какой-то старик, который отошел от дел, но очень любил быть в курсе событий. Жил он не на Хитровке: обустроился в собственном маленьком домике в районе Басманной.

– Старик этот, Фрол, уж пять лет из дома не выходит: его дружки когда-то покалечили, за то, что с полицией якшался. Сперва хромал, а теперь все сидит. Но так наладил дело, что ему разные сплетни приносят. Я думаю, он наводками не брезгует, весточки передает, кому надо. Но нам это на руку. Главное, с гостинцем угадать, а я знаю, что Фрол очень сладкое уважает. Чтоб непременно от Абрикосовых конфеты, «Раковые шейки» в коробке, – коротко ввел меня в суть нашего похода к осведомителю Павел Андреевич. – Мне про этого старика один городовой рассказал, когда в облаве стояли. Если правда он такой знаток, глядишь, и разузнаем что-то полезное.

Уютный крохотный дом в глубине маленького садика, засыпанного снегом. Благообразный пожилой человек в кресле, с ногами, укутанными одеялом. На подоконнике – горшки с цветущей геранью, на накрытом белой скатертью столе – книги и газеты. Все это походило, скорее, на жилище мещанина и никак не намекало на преступное прошлое хозяина. Открыла нам девочка-подросток, вроде как внучка, провела в комнату и ушла за чаем.

Поначалу разговор шел вяло. Но вот Павел Андреевич выставил на стол коробку конфет, в чашках задымился ароматный чай – и хозяин размягчился.

– Угодили старику, вот спасибо. Так что узнать хотели, ваше благородие? Дайте угадаю, – он лукаво подмигнул. – Ваньку Черного сыскать хотите?

– Верно, – удивленно подтвердил Павел Андреевич.

А я вот не очень удивился: дед за годы поднаторел в посредническом искусстве, про облаву и поиски Ваньки ему, конечно, сразу донесли. Если сложить два и два, можно понять, зачем к нему в воскресный день полицейский пожаловал.

– То-то, – обрадовался удивлению гостя старик. – Любой подтвердит, что Фрол зря болтать не станет. Только вот что скажу, господа хорошие, не сыщите вы Ваньку в Москве.

– Это и так ясно. Был бы в городе, давно бы сыскали.

– Не спешите. Ясно, – внимательно посмотрел на нас хозяин. – Не так уж на самом деле и ясно, доложу я вам. Есть в Москве такие потаенные норы, что не сыскали бы. Да только они пусты.

– Ну и где искать его?

– Словечко одно мне молвили, что среди бела дня Ванька этот окаянный, в дорогой шубе, при чемодане, вошел в синий вагон на Ярославском вокзале.

– Кто молвил? Когда? И как это он вошел в вагон первого класса?

– Кто не скажу, потому, тайна. Когда – да вот почитай ровнехонько в прошедшую пятницу. А как в первый класс, так по билету, иначе не впустили бы.

– Что по билету, это понятно, но каков нахал. Ведь это он, выходит, прямо после убийства и уехал?

– Выходит, что так.

– Спасибо, Фрол, – Павел Андреевич встал и взял шинель.

– Посидели бы еще со стариком, – вполне искренне начал уговаривать хозяин, – может, еще чего узнать желаете. Или мне расскажете.

– Тебе? О чем?

– Так, малость одну. Будут Филина судить или выпустят? Ведь его слово против Дорофеевского. А других доказательств нет, – все это старик проговорил быстро, а на слове «доказательства» сделал недвусмысленный акцент.

Я не понял, о чем речь, но мой спутник, похоже, очень даже хорошо все понимал. Он внимательно смотрел на старика, который вовсе не смутился и глаз не отвел. Пауза затягивалась: в тишине тикали ходики настенных часов и щебетала за стеной певчая птица. Наконец, решив про себя какой-то сложный вопрос, Павел Андреевич ответил:

– Выпустят.

– И славно. Ну, если еще чего нужно будет, приходите, – пообещал старик.

Занятно. Но сразу выяснять, кто эти Филин и Дорофеев я не стал. И мне, и Павлу Андреевичу было интереснее другое. И мысль эту мы высказали почти одновременно:

– Катька божилась, что Ванька был вусмерть пьяный, когда из трактира уходил. А всего через несколько часов он солидным господином в первый класс вошел. Что-то тут не сходится.