Репортёр с Хитровки

Пролог

Как же сюда занесло эту бедно, но аккуратно одетую молодую даму? В одной руке – небольшой саквояж из потрескавшейся кожи, за другую крепко ухватилась девочка лет четырех в простеньком плащике. Дочь? Сестра?

Я смотрю на них с другой стороны улицы, из-под темного свода ворот. Сумерки спускаются неотвратимо – все же конец июля, день не так долог – а с ними из разных углов, из зияющих проемов без дверей и кривых переулков, тенями выползают самые мерзейшие обитатели Хитровки. Пока их вижу только я. Конечно, ведь я и сам – один из них. Пусть не по своей воле, но нравы этого страшного района Москвы мне хорошо знакомы.

Вон Степка – хоть и молодой парень, а уже дважды убегал с каторги. Говорит, на этапе охрана – дурачье – ей его не удержать. А попадал и за разбой, и за побои. Васька – постарше, в рваном картузе, за стакан водки готов почти на все. А вон и тот, ради кого стараются, – сам Ванька Черный в пиджаке поверх косоворотки и начищенных до блеска лаковых сапогах. Подлец, да к тому же жестокий.

– Вы, верно, заблудились? – Я решительно подошел к даме, потому что заметил, как Степка, усмехнувшись, шагнул с тротуара.

Темно-синее платье хоть и поношенное, было тщательно отутюжено, а кружевной воротничок и манжеты – безукоризненно чисты. Соломенная шляпка с чуть потускневшей шелковой лентой. Видно, что она испугана и с трудом сохраняет уверенность.

Ну вот кто меня за язык тянул? Что стоило просто отвернуться и идти, куда шёл? Здесь так все делают. А как отвернуться, если ясно видишь: беда неотступно надвигается на беззащитных существ, каким, в сущности, являюсь и я сам?

Положим, сегодня я выглядел не так, как всего лишь неделю назад – в сравнительно приличной одежде, ботинках, аккуратно подстриженный. А то бы перепугал несчастную. А так она посмотрела всего лишь удивленно и, кажется, с облегчением.

– Наверное… Мы с Анечкой впервые в Москве. Извозчик сказал, что проехать дальше не сможет, лошадь захромала, а тут, мол, идти всего ничего. Дескать, от бульвара и вниз по Подколокольному идите.

«Подлец, прямо на Хитровку их послал», – подумал я, но вслух, конечно, такого говорить не стал.

– А нам в Дурасовский переулок. Я еще подумала – странно, ведь тетушка, когда на словах объясняла, говорила, что с бульвара поворот сразу в него. Ума не приложу, куда дальше идти.

Я быстро огляделся и увидел то, что мне сейчас было нужно. Недалеко, на углу, стоял знакомый извозчик, Игнат, парень честный, не обманывает, – редкая птица для этих мест.

– Так это вы не доехали! – Нарочито веселым, громким голосом, чтобы было слышно этим теням, сказал я. И крикнул погромче: Игнат, здравствуй!

– И тебе, Федя, не хворать, – откликнулся здоровяк.

– Довези, пожалуйста, барышню в Дурасовский.

– Отчего ж не довезти, это мы со всем уважением.

Пролетка тихо покатила к нам по брусчатке. Я помог даме, подсадил девочку и убедился, что на этот раз с адресом путаницы не будет.

Прямо спиной чувствовал, как на меня смотрят оставшиеся без добычи шакалы. Как же самому ноги унести? Ведь такую наглость Черный мне точно не спустит.

****

Закончилась, что ли, эта страшная гроза? И понесло же меня к реке: как будто ни разу не слышал, что молнии и вода – не лучшее сочетание для человеческого организма. А почему я лежу? До берега оставалось немного, я, кажется, нырнул, но как на берег выходил, что–то не припоминаю.

И откуда такой шум: нестройный гул, в котором сливаются голоса, грохот, ругань, плач? Может, авария на трассе?

Я открыл глаза – странно, но вокруг был вовсе не зелёный луг. Передо мной высились неясные очертания, расплывчатые, как в дурном сне. Город. Город? Я встал, сделал шаг и тут же был вынужден отскочить: прямо на меня неслась… телега?
– Эй! Зашибу! Прочь, рвань! – хрипло заорал мужик, натянув поводья.

Я инстинктивно отпрянул, попятился и почувствовал спиной стену. Так, дайте-ка сообразить, что вообще происходит. А происходило нечто совершенно непонятное.

Я не пил (я вообще давно не увлекаюсь алкоголем, к тому же точно знаю, что был за рулём) – это факт. А вот молния надо мной сверкала самая что ни на есть жуткая, нещадно кроящая небо. Может, я в больнице? А это последствия наркоза? Только выглядят они какими–то слишком реальными для галлюцинаций.

Как же я успел так замерзнуть? Промозглый воздух пронизывал до костей, а моя одежда не грела от слова совсем. Понятно, после жары и дождя может похолодать довольно сильно. Май месяц обманный. Но не до такой же степени? Голова болит и всё тело ломит, словно телега по нему и вправду проехала. Шандарахнула, что ли меня та молния? Если так, легко отделался. И что за ужасный запах? Противная смесь затхлой воды, пота и гниющих отбросов. Это логичному объяснению не поддавалось никак.

И наконец – откуда за городом вдруг образовалась такая шумная, кипучая, чужая жизнь, которая буквально бурлила вокруг меня. Время явно было вечернее, а фонарей я особо не наблюдал. До ночи нужно обязательно отсюда выбраться.

Я сполз по стене и принялся рассматривать это неведомое пространство, зажатое облупленными каменными домами с покосившимися ставнями и облезлой грязно–серой штукатуркой.

Между зданиями – узкие проходы–переулки с подозрительно подвижными тенями в глубине. Туда–сюда снуют, движутся с разной скоростью (и не всегда на двух ногах) оборванцы, одетые в какие–то странные наряды. В голове всплыла подсказка: это же самые натуральные лохмотья, которые я видел в кино или в спектаклях, но никак не на людях средь бела дня. У некоторых на ногах были сомнительного вида башмаки, стучавшие по булыжной мостовой. Булыжной? А кто–то и вовсе без всякого смущения шел босиком по холодным, грязным камням. Больно же, наверное, так ходить.

Всю середину площади занимали крытые длинные прилавки. Прямо на некрашеные и не слишком чистые доски были вывалены кучками яйца, ломти или буханки хлебных изделий и какие–то сомнительного вида продукты. Женщины в застиранных платках, с усталыми глазами и обветренными лицами, перекрикивались, ругались с покупателями, нервно перебирали и прятали мелкие монеты. Дети в грязных рубашонках цеплялись за подолы материнских юбок. Подростки постарше присматривались, как бы стащить кусок.

Моё внимание привлекли странные слова двух опухших от пьянства грязных мужичков, сидевших у стены недалеко от меня. Оборванец неопределенного возраста в засаленном картузе и рваной рубахе настойчиво предлагал:

– Петька, давай твою поддевку перекатим, а? Может, бумажку выручим.

– Отстань… Уж и так с меня всё запродали, твой черёд, – хрипло буркнул второй.

– Водочки бы сейчас… – мечтательно протянул первый. А потом стюдней на пятак на закусь. С хрящом, знаешь…

Рядом с ними молча сидел еще один человек: он сосредоточенно связывал веревкой развалившийся ошметок, когда–то бывший сапогом.

«Поддевка, стюдень, перекатим», – да кто же так разговаривает? И как на пятак можно что-то купить?

Скрип колёс, ржание лошадей, надсадные крики торговок, плач, обрывки пьяных песен никак не умолкали. Голова кругом... Я провёл рукой по стене – шершавый камень был холодным и настоящим. Это не сон. Это не больница. Это… другое. Но что?

Напротив меня остановился крепкий невысокий паренек. Он не выглядел опасным. «Откуда я это знаю?» – промелькнула запоздавшая мысль. А ведь верно? Уже какое–то время я, сам того не осознавая, безотчетно мониторил обстановку, отмечая, что поблизости нет ничего опасного. Господи, да что же это?

Паренек смотрел прямо и открыто, так, будто мы были давно знакомы. На чужих так пялиться не стоит – могут неправильно понять. Мне было не до него, поэтому я не реагировал.

– Федька, ты чего странный такой? – спросил он и без всякого предупреждения уселся рядом. – А чего мокрый? А это кровь? – Он провел рукой по моей голове, я даже отстраниться не успел. На его грязной ладони действительно появилось красное пятно.

– Ударился.

Это я ответил? А что с голосом? Он звучал чужим, сиплым и надтреснутым.

– Ударился, как же? Небось снова шантрапе Ванькиной дорогу перебежал? Говорил я тебе, держись подальше от них. Чего молчишь? Память что ли отшибло?

– Отшибло, друг. Голова трещит. Телега меня чуть не раздавила, но долбануло знатно.

Это объяснение показалось мне очень хорошим. А что я мог ему ответить? Парень, видно, за меня переживает, а я и имени его не знаю.

– Ладно, идем уже. Надо тебе обсохнуть, да сегодня вряд ли уже работа какая подвернется. – Он легко поднялся и я невольно повторил его движение. Все же лучше, чем сидеть здесь в компании алкашей. – Небось опять у тебя ни гроша? – Невесело спросил незнакомец.

Я хотел пошарить в кармане, но с ужасом обнаружил, что в грубых, мятых и явно не моих штанах никаких карманов нет. А что это за одежда вообще на мне? Нечто длинное, бесформенное из грубого сукна. Буду условно считать это пиджаком. Пошарил в карманах: и точно пусто.

– Ни гроша. – Тихо подтвердил я. Сейчас бросит меня здесь, чего делать-то стану.

– Значит, сегодня ты в долг, а я за себя заплачу. Пока тётка Матрёна нам верит на слово. А добрая она всё же. Повезло, что тогда нас из Кулаковки выгнали. Мы бы там пропали. Помнишь, Яшку–малька? Его после облавы оттуда в холодную отнесли. А мы же с ним всю зиму вместе кантовались.

Я плохо следил за болтовней паренька. Просто радовался, что он меня, такого никчемного не бросает, и шёл, куда ведут, пытаясь понять, как я мог очутиться на Хитровке. Я уже не сомневался, что это именно она. Жуткое место, о котором я читал еще в детстве и хорошо знал, как историк и краевед–любитель, вдруг обрело плоть, облеклось в камень, звуки и превратилось в осязаемую реальность.

Мой проводник вскользь упомянул Кулаковку, а расположение домов, хоть не вовсе, но вполне ясно подсказывало мне, какой именно район Москвы я вот уже больше часа наблюдаю как в дурном сне.

Паренек прошел в низкую арку, миновал маленький двор, спустился на две ступени вниз и с силой толкнул обитую жестью дверь.

Вслед за ним я шагнул в темноту. Как же захотелось не дышать, но ведь это невозможно. Ну, хотя бы не втягивать полной грудью это спертое амбре немытого человеческого тела, дешевого табака и прокисшей еды. Тьма-тьмущая, лишь вдалеке тускло мерцает огарок. Коридор петлял: наверное, таким был лабиринт печально знаменитого Минотавра.

Наконец стало светлее, и мы вошли в какое-то подобие квартиры. Закопченный, затянутый паутиной потолок, очень маленькие наглухо забитые окна. Вдоль стен и посередине весьма неприглядные деревянные нары.

На нас никто не обращал внимания. А людей здесь набилось прилично: сидели группками или поодиночке, кто-то спал или просто лежал, как этот подросток, прижавший к груди узелок и уставившийся куда-то невидящими глазами.

Бедного вида семейство (муж, жена, старуха и мальчишка) устроилось на трапезу: перед ними лежал хлеб, да стояла дымящаяся металлическая кружка, из которой, видимо, пили по очереди. Жуть какая. Ущипните же меня! Разбудите!

У самой дальней стены оказался небольшой закуток, отгороженный потертой, но относительно чистой занавеской.

Здесь все было немного иначе. Также тесно, но не в пример опрятнее. Даже воздух чуть свежее – под самым потолком приоткрыто крошечное зарешеченное окошко. В углу широкие нары с относительно чистым тюфяком. У стола, на котором светила аккуратная керосиновая лампа, сидит женщина.

– Тётка Матрёна, а вот и мы. Можно Федя сегодня в долг переночует? Его телегой ушибло, видите. Вы верьте, завтра заработаем и всё вернем, – быстро проговорил мой спутник.

На первый беглый взгляд женщине было лет шестьдесят. Очень худая, невысокая, но спина – прямая, гордая. Волосы аккуратно убраны под тёмный коричневый платок. Морщины выдают не только возраст, но и горький опыт, а взгляд – цепкий, спокойный, открытый, без тени страха. Она явно выделялась среди тех немногих, кого я успел увидеть за несколько часов здесь.

– Верю, Леша, ты у меня жилец надёжный, как не верить, – её голос был тихим, но очень твердым. – Жалко мне вас, ребятушки. Вам бы не здесь жить, да что уж…

– Точно-точно, – откликнулся на ее сочувственные слова товарищ. Наверное, он слышал эти рассуждения не первый раз.

– Ты, Федя, давай, мокрое скидывай и ложись. Я тебя накрою, а одежку повешу сушиться. Болеть тебе никак нельзя. Помнишь, что студент говорил: не застужайся, а то каюк.

Тётя Матрена меж тем молча налила мне какого-то горячего отвара и сунула половину суховатого, но вполне съедобного калача. Я автоматически жевал и думал-думал. Значит, моего товарища, а по совместительству и спасителя, зовут Алексеем. А меня они называют Федей. Интересно, ведь если я еще окончательно не сбрендил (что, впрочем, можно ставить под сомнение), то я – Дмитрий Кузнецов.

***

Нестерпимая жара в конце мая уже перестала восприниматься как аномалия. Климат меняется, ледники тают. Слабое утешение, когда нужно непременно сегодня попасть к родителям в деревню. У них годовщина свадьбы, пусть и не круглая – а тут пятница, вечер, пробки.

Дел к концу недели накопилось невпроворот. Летом начнется мертвый сезон и поэтому нужно успеть докрутить все рекламные кампании, подбить бюджет, согласовать кучу текстов.

Вижу, что подчиненные нервничают, но сам держу марку невозмутимого всезнающего босса. Ничего, не впервой.

Дела делами, а статус начальника имеет кучу плюсов. Так что я раскидал задачи и покинул блаженно холодный офис сразу после трёх. Кажется, должен был проскочить, но нет: всё равно на выезде из белокаменной встал надолго. Ладно, плетемся: медленно, но верно, выбрались за город, многоэтажки сменили склады, потом потянулись перелески. Кондей справляется с трудом, а ехать ещё километров двадцать.

Шоссе почти очистилось, и так захотелось искупаться. Я знал этот поворот: неприметный съезд в лес, затем просёлочная дорога, тянущаяся через поле, – и вот оно, небольшое озеро, всегда ледяное от бьющих на дне ключей.

Небо, кстати, подозрительно потемнело. Запахло озоном, но никакого дождя ведь не обещали.

Как же хорошо здесь, и как надоела мне бесконечная скука бессмысленной работы. Директор по маркетингу – должность солидная. Однако надо понимать, что контора наша ничем конкретным не занимается: мелкий посредник между крупными фирмами. Друг когда-то открыл очередной бизнес и позвал меня. Тогда я думал, что временно, а потом обнаружил себя сорокапятилетним скучающим начальником, который застрял в этом месте на добрых десять лет.

Ну да, а на что я вообще рассчитывал с дипломом историка и амбициями непризнанного писателя? Поработал в школе, где постоянно задерживали зарплату. Потом был экскурсоводом, продавцом и даже недолго – риелтором. А что, в начале двухтысячных работа была вполне востребованной.

Но мое истинное (как я думал) призвание – писательство никого не вдохновляло: мои романы с прекрасно проработанными сюжетами и характерами оказались никому не нужны. Не тот жанр, видите ли (да, не фантастика, не приключения и даже не детектив). Как деликатно сообщил приятель из довольно большого многопрофильного издательства: «для твоих сочинений нет ни одной подходящей серии».

Почти смирился. Пишу в стол, правда, всё реже и меньше. Потому как хороший оклад оказался заманчивой ловушкой. Как отказаться: бросить всё, поселиться в деревне и писать, писать. А для кого? Нет, можно за свой счёт издавать. Тиражом в триста экземпляров, которые будут десятилетиями пылиться в коробках на антресолях у меня и пятерых друзей.

Я закрыл машину – хоть и нет никого, но мало ли – щёлкнув брелоком на автомате, аккуратно сложил одежду, снял очки и похромал к воде. Раньше бы побежал. Но после прошлогодней аварии (и вспоминать не хочется) бегать и гонять на горном велосипеде буду не скоро. Так врачи говорят.

Вода приятно охладила разгорячённую кожу. Я переплыл озеро, вышел, лёг на траву. И тут увидел первую несмелую вспышку на горизонте. Откуда столько черноты нанесло? Впрочем, до меня ещё далеко. Немного поплаваю и поеду.

А вот это уже нехорошо. Гроза налетела слишком быстро. Зря, наверное, я так беспечен. Ладно, успею. А ведь красиво: Боже, как же красиво. Причудливые линии самого разного узора прорезали черноту. Они становились всё толще и яростнее. Настоящая гроза тысячелетия. Никогда не боялся стихии, а сейчас стало не по себе. Кажется, даже воздух гудел от концентрации природного электричества. Вот это вспышка!

Сегодня предстоитъ наблюдать интересное астрономическое явленiе: солнечное затменiе. Къ сожалѣнiю, полоса полной фазы затменiя, наиболѣе интересной и важной для наблюденiя, проходитъ далеко отъ Россiи. <...> По разъясненiю г. Покровскаго, затменiе въ Москвѣ начнется въ 5 ч. 44 мин. дня и окончится въ 7 час. 10 мин.

Московскiй листокъ №135, 15 мая 1900 г.