Реставратор кукол

Вера Сергеевна Нечаева наносила последний слой мастики на фарфоровую руку. Рука была маленькая, почти детская, с аккуратно прорисованными ногтями и едва заметной родинкой у запястья. Кукла когда-то принадлежала девочке из купеческой семьи, и родинку мастер нарисовал специально, чтобы игрушка казалась живой. Вера любила такие детали. Они напоминали ей, что за каждой трещиной и сколом стоит чья-то история, а не просто время и небрежность.

Мастерская при Театральном музее пахла шеллаком, старой древесиной и ещё чем-то сладковатым, похожим на ирис. Вера работала здесь уже три года, с тех пор как вернулась из Нью-Йорка с пустыми руками и тяжёлым сердцем. Она научилась не задавать себе лишних вопросов. Например, зачем она каждое утро трогает осколок фарфора в кармане фартука. Или почему до сих пор не выкинула немецкий метроном, который тикает на полке ровно, как кардиограмма.

Метроном щёлкнул. Раз. Два. Три.

Вера подняла голову и увидела коробку. Коробка стояла на столе для приёма заказов, перетянутая бечёвкой крест-накрест. Она не слышала, как её принесли. Курьер из экспресс-доставки, должно быть, оставил коробку на тумбочке в приёмной, а Лидия Петровна, вечно занятая своей вязкой, даже не заметила. Вера подошла к коробке и прочитала наклейку: отправитель — Париж, получатель — она. Без обратного адреса. Только фамилия и название мастерской.

Внутри, в гнезде из папиросной бумаги, лежала кукла.

Вера ахнула. Она не позволяла себе ахать с двадцати пяти лет, но сейчас не сдержалась. Кукла была редкая, конца девятнадцатого века, артикуляционная, с фарфоровой головой и стеклянными глазами. Такие делали во Франции и Германии по специальным заказам, и каждая стоила как подержанный автомобиль. Но дело было не в цене. Вера узнала эту куклу. Узнала по платью с вышивкой, по причёске с мелкими локонами, по той самой родинке у левого глаза, которую она держала в руках четыре года назад в Нью-Йорке.

Тогда кукла называлась «невеста». Коллекционер мистер Смит принёс её в галерею на Манхэттене и попросил оценку. Вера тогда была стажёром, наивной девчонкой из Москвы, которая думала, что куклы — это просто куклы. Она не знала, что через две недели куклу украдут, а мистер Смит исчезнет вместе с Денисом, таксистом, который возил её по Бруклину и шептал на ухо, что иногда мы реставрируем не кукол, а воспоминания о людях.

Денис исчез тоже. Вера искала его три месяца. Потом перестала.

Теперь кукла лежала перед ней, и левая сторона лица была разбита. Трещина шла от виска к подбородку, рассекая стеклянный глаз пополам. Кто-то ударил куклу с силой, может быть, молотком или тяжёлым предметом. Вера осторожно взяла голову в руки и повернула к свету. Внутри черепной коробки что-то блеснуло.

Микрофильм. Маленький, свёрнутый в трубочку, спрятанный в пустоте за левой глазницей.

Вера не стала его трогать. Она положила куклу на стол, вытерла руки о фартук и подошла к окну. За окном была Москва, октябрь, мелкий дождь и серое небо, которое не обещало ничего хорошего. Она подумала: надо позвонить в полицию. Потом подумала: полиция не поверит. Потом подумала: а что, если это розыгрыш? Но метроном щёлкал, и Вера знала, что это не розыгрыш.

Она взяла куклу и спрятала её в сейф, где хранила дорогие материалы и старые фотографии заказчиков. Потом села за стол и попыталась работать. Руки не слушались. Вместо мастики она взяла кисть с лаком и чуть не испортила кукольное платье, которое реставрировала третью неделю.

В дверь постучали. Не вежливо, не с порога, а требовательно, как стучат люди в форме или журналисты с камерой. Вера не успела ответить. Дверь открылась, и в мастерскую вошёл мужчина. Высокий, в чёрном пальто, с мокрыми волосами и глазами, которые смотрели так, будто видели всё насквозь, включая стены и полки с кукольными головами.

Мужчина назвался Марком Антоновичем Горским. Частный детектив, специалист по арт-преступлениям. Он показал удостоверение с лицензией, но Вера не разглядела деталей, потому что её взгляд зацепился за его пальцы. Они крутили монету. Монета была старая, 1913 года, с двуглавым орлом.

Горский сказал:

—Вы получили посылку из Парижа. Кукла. Мне нужна эта кукла как вещественное доказательство. Отдайте добровольно, или я оформлю официальный запрос.

Вера ответила:

—У меня нет никакой куклы.

Она трогала лицо, когда врала. Гладила скулу кончиками пальцев, будто проверяла, не пошла ли трещина. Горский заметил это. Он заметил всё: как дёрнулось её плечо, как метроном на полке щёлкнул два раза подряд, когда она соврала.

—Не лгите, Вера Сергеевна. Вы реставрируете чужое прошлое, а я расследую настоящее убийство.

Он не повышал голос. Говорил низко и ритмично, как тот самый метроном. Вера вдруг испугалась. Не куклы, не микрофильма, а этого человека, который стоял в её мастерской и смотрел так, будто уже знал ответы на все вопросы.

Вера сказала:

—Уходите.

Горский не ушёл. Он прошёл вдоль стеллажей, посмотрел на кукольные головы, на руки и ноги, разложенные по коробкам, на старых мишек с выцветшими бантами. Потом остановился у сейфа и спросил:

—Код от сейфа знает кто-нибудь ещё?

Вера молчала.

—В таком случае я вынужден предупредить. Вы в опасности. Куклу ищут люди, которые не остановятся ни перед чем. Они уже убили троих.

Вера не поверила. Или поверила, но не хотела показывать. Она взяла телефон и сказала, что вызовет полицию. Горский кивнул, достал визитку, положил на стол.

—Позвоните, когда передумаете. Но не тяните. У вас есть ночь.

Он ушёл. Хлопнула дверь приёмной. Лидия Петровна выглянула из-за вязания и спросила, кто это был. Вера ответила: никто. Ошиблись дверью.

Она закрыла мастерскую раньше обычного, взяла куклу из сейфа, завернула в полотенце и положила в рюкзак. Метроном забрала тоже. Дома, в однокомнатной квартире на Пресне, Вера спрятала куклу в шкаф, среди советских целлулоидных игрушек. Петрушка, Чебурашка, два зайца с оторванными ушами. Кукла-невеста смотрела на них стеклянным глазом и молчала.

Ночью Вера не спала. Она сидела на кухне, слушала метроном и думала о Денисе. О том, как он вёл машину по Бруклинскому мосту, и солнце светило прямо в глаза, и он сказал: «Вера, ты не такая, как другие. Ты чинишь сломанное. Но кто починит тебя?»

Она тогда не ответила. Сейчас тоже не ответила бы.

В три часа ночи сработала сигнализация в мастерской. Вера увидела уведомление на телефоне, но не поехала. Она знала, что там уже никого нет. Или есть, но поздно. Она вызвала полицию и осталась дома.

Утром, открывая дверь, чтобы выйти за хлебом, она нашла на пороге кукольный ботинок. Маленький, кожаный, с латунной пряжкой. Ботинок был облит красной краской, похожей на кровь. Краска ещё не высохла.

Вера взяла телефон, набрала номер с визитки. Горский ответил после первого гудка.

—Я передумала, — сказала Вера. — Но куклу я не отдам.

Горский молчал три секунды. Потом сказал:

—Я знал, что вы позвоните. Выходите к своей машинечерез десять минут. Я у подъезда.

Вера выглянула в окно. Еёмашина стояла напротив, и человек в пальто курил, глядя на её окна. Она надела куртку, сунула в карман осколок фарфора. Метроном она оставила дома. Тикать ему было не на кого.