Ревизор

Два месяца покоя — это, оказывается, очень много. Особенно когда привыкаешь, что каждое утро может начаться с погони, каждый вечер — с покушения, а каждая ночь — с кошмаров о серых лицах и зашитых ртах. Я сидел в своём кабинете, смотрел на то, как за окном медленно падают жёлтые листья, и пытался убедить себя, что эта тишина — не затишье перед бурей, а самая настоящая, честная, выстраданная мирная жизнь.

За окнами родового особняка стояла золотая осень. Клёны в саду горели багрянцем, розы Германа, которые чудом пережили и летнюю жару, и огненные шары Рихтера, ещё цвели, но уже как-то стыдливо, понимая, что их время уходит. Садовник, кстати, при встрече со мной теперь раскланивался так низко, будто я был как минимум канцлером Империи, а не просто носил фамилию канцлера... Победа над Демидовыми, видимо, добавила мне веса даже в его глазах.

Утренняя почта лежала на столе аккуратной стопкой. Сверху — отчёты от Шумахера. Толстые, обстоятельные, с таблицами, графиками и подробными комментариями на полях, написанными его убористым купеческим почерком. Я взял верхний лист, пробежал глазами цифры и довольно хмыкнул.

Текстильная мануфактура выдала за месяц прибыли на сорок два золотых сверх плана. Кожевенная — на тридцать. Стекольная, которая поначалу капризничала, тоже выровнялась и даже начала приносить доход. Шумахер, как и обещал, управлял железной рукой, и мои сто пятьдесят золотых ежемесячно капали на счёт в гномьем банке, заставляя управляющего Глимли присылать мне вежливые письма с предложениями «выгодно вложить свободные средства».

— Свободные средства, — пробормотал я, откладывая отчёт. — Звучит так, будто это не мои кровные, а чьи-то чужие.

— Что вы сказали, господин Эмиль? — спросил фон Хаген, не поднимая головы от бумаг.

Старик обжился в родовом особняке так, будто прожил здесь всю жизнь. Ему выделили комнату рядом с архивом, и теперь он проводил там дни напролёт, разбирая столетние накопления бумаг и ворча, что «у Канцлеров такой бардак, что даже в арбитраже было чище». Сейчас он сидел в кресле у окна, изучал какие-то старые договоры и делал пометки в блокноте.

— Говорю, что Шумахер молодец, — ответил я, пододвигая к себе следующую папку. — Мануфактуры растут, прибыль увеличивается. Даже странно, что Демидовы умудрялись при таких активах быть должны какому-то культу.

— Демидовы, — фон Хаген отложил перо и посмотрел на меня поверх очков, — думали не о прибыли, а о власти. А это, молодой человек, две большие разницы. Власть требует жертв, в том числе финансовых. А прибыль требует скучной, монотонной работы. Шумахер умеет работать. А Аристарх умел только интриговать.

Я кивнул. За два месяца имя Демидовых упоминалось в нашем доме всё реже. Аристарх сидел в подземельях Тайной канцелярии, и, по слухам, из него вытрясали информацию о культе. Максимилиан, сменивший имя, уехал куда-то на север. Грубер, говорят, подал в отставку и теперь живёт в своём доме, заново учась быть обычным человеком. Жизнь брала своё.

Из коридора донеслись тяжёлые шаги, и в дверь кабинета, даже не постучавшись, ввалился Рихтер. За два месяца мой кузен изменился — не внешне, нет, он всё так же походил на медведя, наряженного в человеческую одежду, — а внутренне. Он больше не смотрел на меня свысока, не отпускал шуточек про «жалких счетоводов» и даже начал советоваться по некоторым вопросам.

— Эмиль, — сказал он, плюхаясь на стул без приглашения. — У меня к тебе дело.

— Слушаю, — ответил я, откладывая бумаги.

— Тут такое... — Рихтер замялся, что было для него редкостью. — Мы с ребятами на тренировке испытывали новые кристаллы. Те, что по твоей рекомендации закупили. Ну, которые экономные.

— И?

— И они... того... — он почесал затылок. — В общем, один разбился. Нечаянно. Я не специально, честное слово! Просто Людвиг, балбес, не рассчитал силу удара, и кристалл... того. Рассыпался.

Я с трудом подавил улыбку. Ещё месяц назад Рихтер даже не подумал бы докладывать мне о разбитом кристалле. Просто пришёл бы, потребовал денег на новый, и плевать хотел на мои возражения. А теперь он сидел передо мной, как провинившийся школьник, и мялся, ожидая вердикта.

— Рихтер, — сказал я спокойно, — кристаллы для того и существуют, чтобы их использовать. Иногда они бьются. Это нормально.

— То есть ты не будешь ругаться? — удивился он.

— А смысл? — Я пожал плечами. — Ты пришёл, рассказал, значит, совесть у тебя есть. Просто в следующий раз будьте аккуратнее. И, если хотите, я поговорю с Варгусом, чтобы он выделил вам дополнительные маты для отработки ударов. Может, меньше кристаллов пострадает.

Рихтер смотрел на меня так, будто я заговорил на древнеэльфийском.

— Ты... ты серьёзно? Поможешь?

— А почему нет? — удивился я в ответ. — Вы защищаете род. Моя задача — обеспечить вас всем необходимым. В разумных пределах, конечно. Без фанатизма.

— Вот это да... — выдохнул Рихтер, поднимаясь. — Ладно, спасибо, братец. Я пойду, обрадую ребят. А то они там переживают, думали, ты их без кристаллов оставишь.

Он вышел, громко топая сапогами, а я переглянулся с фон Хагеном. Старик усмехнулся и покачал головой.

— Прогресс, — констатировал он. — Ещё пара месяцев, и ваш кузен начнёт здороваться при встрече.

— Он всегда здоровался, — возразил я.

— Здороваться и уважать — разные вещи, молодой человек. Вы сейчас наблюдаете, как рождается уважение. Это красиво, хоть и шумно.

Я вернулся к бумагам, но мысли уже унеслись в другую сторону. Часы показывали без четверти двенадцать. Скоро обед. И ко. Не придёт Лиза.

Дверь открылась ровно в полдень. Тихо, без стука, но это был не просто скрип петель — это был сигнал, который я ждал всё утро.

Лиза вошла с подносом в руках. На нём дымилась тарелка с супом, стояла чашка горячего шоколада и лежала свежая булочка, посыпанная сахарной пудрой. Она была в своём новом розовом платье, которое я тайком подарил ей пару недель назад. Кружевной передник, чепец, из-под которого выбился непослушный светлый локон. Всё как всегда.

И всё иначе.

За два месяца, прошедшие после моего возвращения, между нами установилось то неуловимое равновесие, которое и не разорвать, и не ускорить. Мы не говорили о том, что произошло той ночью, когда она сидела у камина и заснула в моём кресле. Мы не обсуждали наши чувства. Мы просто... жили. Встречались взглядами за обедом, обменивались короткими фразами, которые значили гораздо больше, чем в них было вложено.

— Господин Эмиль, — сказала она, ставя поднос на край стола. — Обед. Повар велела передать, что суп сегодня особенно удался. Говяжий, с овощами.

— Спасибо, Лиза.

Я потянулся к подносу, чтобы схватить булочку, она — чтобы поправить салфетку. Наши пальцы встретились.

Всего на миг. Тёплая кожа, лёгкое прикосновение, от которого по руке пробежал разряд, будто от электричества. Она замерла, подняла глаза, и в них играла та самая улыбка — тёплая, понимающая, чуть лукавая. Улыбка, которая принадлежала только нам двоим.

— Простите, господин, — прошептала она, но руку не убрала.

— Ничего, Лиза, — ответил я, тоже не убирая.

Мы стояли так, наверное, целую вечность — или всего секунду, я не мог понять. Время для нас двоих текло совсем иначе. За окном падали листья, фон Хаген деликатно отвернулся к своим бумагам, и во всём мире не существовало ничего, кроме её глаз и этого лёгкого, почти невесомого касания.

— Кушайте, — сказала она наконец, высвобождая руку. — А то остынет.

— Да, конечно.

Она вышла так же тихо, как вошла, а я остался сидеть, глядя на суп, который вдруг перестал меня интересовать.

— Молодой человек, — голос фон Хагена вывел меня из транса, — если вы сейчас не начнёте есть, повариха обидится. А когда она обижается, она перестаёт печь свои яблочные пироги. А я без её яблочных пирогов жить не могу.

Я усмехнулся и взял ложку.

— Вы неисправимы, герр фон Хаген.

— Я стар, Эмиль. У меня есть право на маленькие слабости.

Остаток дня прошёл в привычных хлопотах. Я разобрал почту, набросал ответ Шумахеру, просмотрел пару новых договоров, которые принёс Варгус. Ближе к вечеру заглянул дядя — поинтересоваться, как идут дела с мануфактурами, и, услышав про почти двести золотых в месяц, одобрительно кивнул.

— Ты хорошо устроился, Эмиль, — сказал он на прощание. — Не то что мы, грешные, с нашими расходами и тренировками.

— Дядя, — ответил я, — если бы не ваши тренировки, мне бы не пришлось ввязываться во всю эту историю. Да и вам грех жаловаться — Прибыль с рудников теперь ежемесячно превышает десять, тысяч золотом! Мои собственные финансы ничтожны, по сравнению с кажной рода!

Он рассмеялся — редкость для обычно сурового главы рода — и ушёл, оставив меня в приподнятом настроении.

А вечером пришла Лиза.

Уже без подноса, без официального повода. Просто постучала, заглянула, спросила:

— Можно?

Я кивнул, и она вошла, неся с собой запах свежего хлеба, ванили и чего-то ещё, неуловимо родного. В руках у неё было вязание — какой-то длинный шарф из мягкой серой шерсти.

— Мне сказали, что вы сегодня почти не ели за ужином, — сказала она, усаживаясь в кресло у камина. — Вот, решила проверить, не заболели ли.

— Я здоров, — заверил я. — Просто задумался.

— О чём? — Она взяла спицы, и руки её задвигались в уже привычном мне ритме.

— О разном, — я пожал плечами, беря с полки книгу. — О мануфактурах. О Демидовых. О том, как быстро летит время.

— Время всегда летит быстро, — философски заметила Лиза, не отрываясь от вязания. — Особенно когда хорошо.

Я открыл книгу, но читать не мог. Вместо этого я смотрел на неё — на то, как огонь из камина играет на её лице, как она кусает губу, сосредоточенно считая петли, как выбившийся локон касается её щеки. Это было... так правильно. Уютно.

— Хочешь, почитаю вслух? — предложил я. — Тут есть забавный раздел про гномьи банковские курьёзы.

— О, это то, о чём писал Шумахер? — оживилась она. — Про того гнома, который перепутал мешки с золотом и отправил выручку не в тот банк?

— Именно. — Я нашёл нужную страницу. — Слушай.

И я начал читать. Отчёты Шумахера, которые он присылал, были не просто сухими цифрами. Купец обладал редким даром рассказывать о скучных вещах с юмором и изяществом. История про гнома Глимли, который вместо перевода денег на счёт Канцлера отправил их в гильдию алхимиков, вызвала у Лизы такой смех, что она чуть не выронила спицы.

— И что теперь? — спросила она сквозь смех. — Алхимики не отдают?

— Шумахер пишет, что они уже потратили половину на эксперименты с зельями вечной молодости, — ответил я. — Глимли в ярости, грозит им судом. Но, по гномьим законам, если деньги поступили на счёт по ошибке и получатель их потратил добросовестно, то вернуть можно только то, что осталось. А осталось, по слухам, всего ничего.

— Бедный Глимли, — улыбнулась Лиза. — Но, наверное, он теперь будет внимательнее.

— Вряд ли. Гномы упрямы. Он скорее сто раз наступит на одни и те же грабли, прежде чем признает, что ошибся.

Мы ещё долго болтали — о всякой всячине, о пустяках, о том, что не имело значения. Она рассказала, как повариха учит её печь яблочные пироги по своему секретному рецепту. Я поделился планами расширить родовой архив с помощью фон Хагена. Мы строили планы на зиму — как будем забираться с ногами в кресла, пить горячий шоколад и смотреть на снег за окном.

В какой-то момент я отвлёкся на бумаги, а когда поднял голову, увидел, что Лиза уже спит.

Она сидела в кресле, откинув голову на спинку, вязание выскользнуло из рук и лежало на коленях. Ресницы её чуть заметно дрожали, губы были чуть приоткрыты, и в свете камина она казалась мне самым прекрасным созданием на свете.

Я встал, подошёл к шкафу, достал плед — тот самый, которым укрывался сам, когда работал допоздна, — и осторожно укрыл её. Она вздохнула во сне, улыбнулась чему-то и затихла.

Я вернулся за стол, но работать больше не смог. Вместо этого я просто сидел и смотрел на неё. На то, как мерно вздымается её грудь. На то, как свет от камина играет на её лице. На то, как её рука, высунувшаяся из-под пледа, расслабленно лежит на подлокотнике.

Это было не то чувство, которое описывают в романах — лихорадочное, страстное, сжигающее. Это было что-то другое. Глубокое. Спокойное. Тёплое, как этот плед. Надёжное, как стены родового особняка. И от этого на душе становилось так хорошо, что хотелось петь.

— Лиза, — прошептал я, хотя она не могла меня слышать. — Я люблю тебя.

Она проспала около часа. Потом пошевелилась, открыла глаза, увидела плед, увидела меня, смотрящего на неё, и улыбнулась той самой своей чуть виноватой улыбкой.

— Я уснула, — сказала она, аккуратно выбираясь из под пледа. — Простите, господин Эмиль. Совсем замучили меня эти пироги и вязание.

— Не извиняйся, Лиза, — ответил я. — Мне было... приятно. Честно.

Она поднялась, поправила платье, аккуратно сложила плед и положила его на спинку кресла.

— Мне пора, — сказала она. — Уже поздно. Главная будет ругаться.

— Иди, — кивнул я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, господин Эмиль.

Она вышла, а я ещё долго сидел, глядя на огонь в камине и чувствуя, как внутри разливается то самое глубокое, спокойное счастье, которое не нуждалось в словах.

Часы пробили полночь. Я уже собирался идти спать, когда в кабинете что-то изменилось.

Я не сразу понял, что именно. Воздух стал плотнее, тени в углах сгустились, и запах — едва уловимый, вязкий — запах сырости, старой бумаги и чего-то ещё... металлического. Запах Тайной канцелярии.

— Красиво живёшь, Канцлер.

Я вздрогнул и резко обернулся. В кресле, где только что сидела Лиза, развалился Фриц.

Он был всё в том же безупречном чёрном костюме, с той же детской улыбкой на своих тонких губах. В руках он вертел какой-то амулет, который тускло светился в темноте. Как он вошёл? Через дверь я бы услышал. Через окно — невозможно, третий этаж. Значит...

— Из тени, — подтвердил он мои мысли, будто прочитав их. — Удобно, правда? Не надо стучаться, не надо ждать, пока лакеи доложат. Просто шагнул — и ты уже здесь.

Я поднялся, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Грегор! Где Грегор?

— Твоего телохранителя не трогали, — успокоил Фриц, поигрывая амулетом. — Он спит. Не волнуйся, я его не убивал. Просто... усыпил на пару часов. Ему полезно. А то всё ходит, ходит, охраняет... Отдохнёт человек.

— Что тебе нужно, Фриц? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мне? — Он притворно удивился. — Мне лично — ничего. А вот шефу — да. — Он извлёк из внутреннего кармана запечатанный конверт и протянул мне. Конверт был из плотной серой бумаги, с вензелем — чёрная печать с гербом Тайной канцелярии, от которого веяло холодом.

Я взял конверт, повертел в руках. Но не распечатал.

— Что там?

— А ты открой, — посоветовал Фриц. — Не съест же он тебя. Пока что.

Я сломал печать. Внутри оказался один-единственный лист, исписанный тем же ровным, каллиграфическим почерком, каким фон Бок вёл свои записи.

«Эмиль фон Канцлер.

Прошло два месяца. Демидовы сидят, культисты молчат, мануфактуры работают. Твоя жизнь вошла в спокойное русло. Это хорошо. Но мне нужно, чтобы ты вышел из этого русла. Ненадолго.

Есть дело. Срочное. Важное. Касается того, что мы нашли в дневнике Ганса. И того, о чём молчат пленные Хранители.

Жду тебя в столице. Через три дня. Не опаздывай.

Фон Бок».

Я перечитал письмо дважды. Потом поднял глаза на Фрица. Тот сидел, поигрывая амулетом, и ждал.

— Что значит «касается того, что мы нашли»? — спросил я. — Мы нашли много чего. Уточните пожалуйста.

— Не могу, — пожал плечами Фриц. — Шеф сказал: привези. Сам всё объяснит. Моё дело маленькое — доставить послание и проследить, чтобы ты не сбежал. А сбегать, кстати, не советую. Шеф очень расстроится. А когда шеф расстраивается, он становится... нервным. А когда он нервный, он ломает игрушки. А ты, Канцлер, сейчас едва ли не его любимая игрушка! И моя...

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня по спине побежали мурашки.

— Я не игрушка, — сказал я твёрдо.

— Все мы игрушки, — философски заметил Фриц, поднимаясь. — Просто одни — для богов, другие — для тайной канцелярии. Разница, в общем-то, небольшая.

Он подошёл к углу, где тени сгущались особенно плотно, и обернулся.

— Через три дня, Канцлер. Не опаздывай. И... привет передавай своей горничной. Милая девушка. Очень милая. Тебе с ней повезло.

Он шагнул в тень и исчез, будто его и не было. Только лёгкий холодок в воздухе да конверт в моей руке говорили о том, что этот визит мне не приснился.

Я стоял посреди кабинета, глядя на пустое кресло, и чувствовал, как тишина этой ночи, такая уютная и спокойная всего минуту назад, вдруг стала давящей и тревожной.

Фон Бок зовёт. Срочно. По делу, связанному с дневником Ганса.

А значит, покой кончился.

Я посмотрел на дверь, за которой скрылась Лиза. На плед, который она сложила и оставила на спинке кресла. На часы, которые всё так же мерно тикали, отсчитывая секунды.

Три дня.

— Чёрт, — выдохнул я в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт.

В углу, где только что стоял Фриц, что-то блеснуло. Я подошёл, нагнулся. На полу лежал маленький амулет — тот самый, с которым он играл. Простой металлический кружок с выгравированной руной.

Я поднял его, повертел в руках. Амулет был тёплым — видимо, от пальцев Фрица. И пульсировал слабой, едва уловимой магией.

Подарок? Или маячок?

Я сунул его в карман, решив разобраться позже. Сейчас нужно было думать о другом.

Что за дело? Почему срочно? И почему именно я?

Ответов не было. Было только письмо фон Бока, лежащее на столе, и чувство, что спокойная жизнь, которую я выстроил с таким трудом, рушится быстрее, чем карточный домик под порывом ветра.

Я подошёл к окну. За стёклами чернела осенняя ночь, где-то в саду ухнула сова, и листья, срываемые ветром, бесшумно кружились в темноте.

Три дня.