Революция

Санька бежала по раскисшей от августовского дождя улице, не чувствуя ног. Практически летела. Мамка дала ей денег на ботинки. Черные кожаные ботинки, на осень. Все в таких ходили в школу. Некрасиво, зато практично и удобно. Можно ходить до самого снега. А потом сразу в валенки. Но, когда Санька зашла в небольшое помещение магазина, заполненное коробками с обувью, школьной формой и прочими очень нужными школьникам вещами, она увидела их! Босоножки. Белые ремешки почти не закрывали ногу, подчеркивая изящные формы Сашиной ножки. Полиуретановая платформа обещала быть удобной и прочной. Что еще нужно девчонке четырнадцати лет? Ни у одной подружки, ни у сестер не будет таких босоножек, потому что это была единственная пара.

Санька ловко подцепила щеколду, открывающую тяжелую калитку во двор. Потянула на себя обитую дерматином дверь сеней, скинула калоши, босыми ногами прошлепала по широким ступеням к двери в комнату.

— Мама, посмотри, что я купила. — Саша достала картонную коробку из авоськи, а из нее бережно вынула босоножки. Она протянула их на ладошках, как хрустальные туфельки Золушки, чтобы мамке было хорошо видно.

— Что это? — не разделяя Санькиной радости спросила женщина, оторвавшись от стола, на котором раскатывала тесто.

— Ну как, ты разве не видишь? Это же босоножки. Они так мне подходят. А еще они очень удобные и долговечные. Так продавщица сказала.

Почему-то лицо матери не озарилось улыбкой.

— А по первому снежку ты тоже в босоножках будешь бегать? — поинтересовалась она. — Иди. Меняй.

Именно это чувство вселенской несправедливости ощутила Александра, когда ей впервые принесли на кормление новорожденную дочь. Небольшой сверток из застиранных пеленок оказался неожиданно увесистым. Роды прошли очень тяжело. Сначала было больно, а потом еще больнее. Чем дальше, тем больнее. Ребенок родился глубокой ночью, когда Саша уже изнемогла от боли и усталости. Личико не было ни красным, ни сморщенным. А скорее умиротворенным.

И вот теперь, на Сашу смотрел большой синий глаз. Один. Изучающе. Второй смотрел в сторону переносицы, куда-то Александре за спину. Светло-русые волосики торчали из-под платочка, обрамляя толстые щеки. Ни одной черточки от матери. И что теперь с этим делать? Это не может быть её ребенок! Она ждала мальчика. Освободив маленькую ручку из пеленок, Саша увидела клочок клеенки, привязанный марлей к пухлому запястью. На нем приговором было написано: Сухова Александра Николаевна, 16/III-74, 1:55, девочка, 4200,0, 56. Девочка крепко схватила Сашу за указательный палец. Слезы уже начали застилать ей глаза, когда малютка открыла ротик и издала звук, похожий на мяуканье. Похоже, она хочет есть. Александра глубоко вздохнула и обнажила грудь.

***

Женщина поднималась в горку по раскисшей улочке, состоящей исключительно из проезжей части. Глина и лужи уже местами подмерзли, но ноги все равно разъезжались, срывая тонкий ледок. Идти было не так уж и далеко. На горке стоял бревенчатый дом с высоким забором и калиткой, покрашенной голубой краской. Если бы не маковка над восточной половиной, можно было бы подумать, что это обычный дом. На самом деле это была Никольская церковь.

Черный мешковатый плащ, скрывающий худощавую фигуру, и черный же платок, повязанный так, что свободным оставался только овал лица, намекали на то, что женщина знает, куда идет. Однако, тонкие изогнутые брови над серо-стальными глазами, глядящими строгоперед собой, прямой аристократический нос и красиво очерченные губы, сжатые так, что придавали лицу слегка презрительное выражение, не сильно гармонировали с одеждой послушницы. Редкие прохожие старались перейти на другую сторону дороги. И даже если бы женщина не знала, куда идти, спросить было бы не у кого.

Добравшись до калитки, женщина нырнула с негостеприимной улицы во внутренний дворик, застеленный широкими сосновыми досками. Она прошла мимо длинного крыльца, в глубине которого чернела тяжелая дверь церкви, обитой дерматином, и свернула к избушке, стоявшей позади двора. Наклонившись к двери, довольно громко произнесла: «Во имя Триединого», осенив себя Знамением. Услышав ответ: «Во веки веков. Аминь», без стука вошла в сени.

От небольшой кухоньки сени отделялись тонкой фанерной перегородкой. Большую часть этой кухни занимала русская печь, вокруг которой хлопотала дородная тетка в застиранном переднике, а меньшую — стол с ведерным самоваром. По дневному времени печь еще не топили, хотя морозец на улице уже прихватывал, поэтому в доме было прохладно.

Женщина переобулась в чуни, прошла на кухню. За столом сидел очень худой мужчина в монашеском одеянии. Лицо и поза выдавали такую усталость, будто на плечах его лежало как минимум по мешку муки. Однако, синие глаза смотрели так радостно и молодо, что на все остальное просто не обращалось внимание.

— Ну, садись, Зинаида. Чаю выпей со мной.

Зина подошла к монаху, бухнулась на колени, склонив голову и сложив руки ладонями кверху, правая на левой.

— Благослови, Отче!

Батюшка осенил ее Знамением.

— Сядь, Зина. — Повторил он. — Слушаю тебя.

— Сестра моя, Александра, пока не идёт навстречу к Триединому. Да и с детьми не работает. — Зинаида нахмурилась. Между бровей залегла вертикальная складка. — Все говорит, потом, не время сейчас.

— Так ты на что поставлена? Помогай! Направляй! С дочкой Александры разговаривала? Как ее зовут, кстати?

— Люська она. Сложно с ней разговаривать. Грубая, самовольная. Не слушает старших. Никакого уважения.

— Даже к тебе. Ты вроде ей в музыкальную школу помогала устроиться?

— Да сама она всё сделала. Я только договорилась, когда ей подойти. Вот уже четвертый класс заканчивает. Мы-то с Антониной думали, что нет у неё слуха совсем. А оно вот как вышло. Недавно мне рассказала, что ей преподаватель посоветовала продолжать обучение в музучилище.

— Вот видишь! Не всё, что на поверхности лежит, о душе расскажет. Многого о ней ты не знаешь. Присмотрись к девочке повнимательней. Чаще общайся. Я тут подумал, а не обвенчать ли родителей-то?

— Да что вы, батюшка! Вилен совсем в Триединого не верит! Он на такое никогда не пойдёт. Он даже четверовестник не носит.

— Так он запечатлён?

— Я слышала, что бабка его очень верующая была. Даже в храм Вилена в детстве водила. Но после того, как он поджёг рясу дьякона свечкой, его больше не пускали.

— И сколько же ему было тогда от роду?

— Года три-четыре, вроде…

— А не знаешь ли, под каким именем его в Книжице записали?

— Так Сергий, батюшка!

— Тем более тогда, спасение блудного сына — наш долг и прямая обязанность. Да ещё тёзка, оказывается. Если он жену любит, согласится. Может быть, я сам съезжу к ним, поговорю?

— Как скажете, Отче. Я попробую договориться.

— Не попробую, а договорюсь. — Старец произнёс это с нажимом, но голос его по-прежнему был мягок. Он встал, осенил знамением Зинаиду, и вышел из домика.

«Мало времени осталось, не успею. Ну да как Триединый даст, так и будет». Отец Сергий прошел по двору, нырнул в небольшую галерею, называемую бабульками крыльцом, и потянул за кованую скобу на двери. Та открылась с тихим вздохом, обдав отца теплом и запахом березовых дров. Месяц назад церкви пожертвовали чугунную печь, которая теперь занимала чуть ли не центральное место в молельне. Она выглядела как цилиндрический котел, снятый с древнего паровоза, с длиннющей трубой, уходящей вертикально вверх, сквозь крышу. Однако занимала она места намного меньше, чем кирпичная русская печь. А тепла давала почти столько же. Вот только топить ее нужно было дровами, а не углем. А дрова нынче дороги.

На скамье, стоящей вдоль правой стены молельни, сидели несколько человек, которые резко начали вставать, как только батюшка вошел. Они подходили к нему по очереди, кланяясь и подставляя сложенные ладони под благословение. Отец Сергий шел от одного к другому, осеняя и прикасаясь рукой к темени каждого. Перед ним вспыхивали картины из их прошлой и будущей жизни. Как-то нужно теперь с этим всем разобраться.

Мало их осталось совсем, Удерживающих. На Кольце их называли на греческий манер — Диатирисами. А у отца Сергия и дар Профидиса — Видящего, не так давно стал проявляться. Его стали настойчиво звать в епархию. Но он не хотел менять свой тихий горный монастырь на круглосуточную очередь страждущих. Желающих знать и здесь хватало. Да и Зла вокруг слишком много, меркантильности, потребительства. В таких, забытых Триединым местах, его дар нужнее, чем в большом Екатериновске. Ещё отец Сергий подумал, что зависть к тому, как живут за Стеной, разлагает незаметно. Вот и руководитель страны, Отец Михаил, поддался на вражеские посулы. На Кольце давным-давно не собирались. У всех забот полон рот — все суета мирская. Думали, вот с делами разберемся, и тогда Собор общий объявим. А теперь все так быстро завертелось. Только бы успеть…