Ревваниум

Сырость. Здесь так сыро, что даже крысы ушли из этого дальнего отсека ближе к центру корабля, где реактивный модуль ещё раздаёт остатки тепла.

Я затягиваюсь сигаретой и выдыхаю облако дыма вперемешку с ледяным воздухом из моих лёгких.

Конденсат стекает по ржавым трубам, ритмично капая в лужу на полу. Каждая капля — отсчёт времени. Шестьсот тридцать семь капель с тех пор, как я здесь. А пригодного для дыхания кислорода всё меньше и меньше. С каждым вдохом я краду у самого себя ещё несколько минут жизни. Запасы воды на пару недель, а последние остатки еды как раз ушли к центру корабля.

— Мне кажется, не совсем уместно в сложившейся ситуации тратить остатки сил на курение, сэр, — монотонный, но приятный женский голос эхом раздаётся в отсеке.

Я разглядываю сигарету в своей руке, тонкая струйка дыма медленно и убаюкивающе плывёт вверх. В голове путаются мысли, я пытаюсь вспомнить её имя: Света, Лена, Вика… А! Вероника!

— Заткнись, Вероника, обойдусь без твоих нравоучений на этот раз.

— Как пожелаете, капитан Маркин, — голос из динамиков звучит почти обиженно. Почти. У Вероники нет эмоций, только их симуляция, запрограммированная для «комфорта экипажа». Два года назад это раздражало. Сейчас… сейчас я был рад даже симуляции.

Шестьсот тридцать восьмая капля.

Я поднимаюсь с ящика, на котором сидел, и кости скрипят протестом, хотя мне всего тридцать шесть лет, из которых два года — в работающем корабле, ещё два — в этой металлической могиле. Тело помнит каждый день. Тепло покинуло этот отсек неделю назад, унеся с собой последние проблески надежды.

­– Вероника, статус систем.

— Основной реактор отключён. Резервные генераторы: четыре процента заряда. Системы жизнеобеспечения: аварийный режим. Запас кислорода: на четыре дня при минимальном потреблении. Температура чуть выше нуля, но падает. Рекомендую…

— Знаю, знаю, — перебиваю я. — Переместиться в центральный отсек. Не курить. Молиться.

— Молиться не входит в перечень рекомендованных действий, капитан.

Я усмехаюсь. Вероника — искусственный интеллект пятого поколения. Она может рассчитать траекторию полёта через астероидное поле, диагностировать рак на ранней стадии по анализу дыхания, но понять иронию — нет. Граница, которую её создатели так и не смогли пересечь.

Я тушу сигарету в луже на полу. Шипение звучит слишком громко в гробовой тишине отсека и сразу достаю вторую.

В этот момент прямо передо мной начала материализоваться энергия.

Сначала — контур. Женская фигура, размытая, как изображение на старом экране. Потом детали: плечи, талия, длинные ноги. Одежда — стандартная униформа флотилии, но идеальная, без единой складки или пятна. Волосы, собранные в строгий пучок. Лицо…красивое, симметричное, с пухлыми губками и курносым аккуратным носиком.

— Хватит, капитан! — она резким движением выбивает из моих ослабленных рук сигарету. Её пальцы — или то, что их имитирует — холодные, как лёд.

— Вау, какая ты чика, оказывается, у нас, — я сделал жалкую попытку подмигнуть, но это больше походило на прединсультный приступ.

— Чика? Этот термин мне не знаком…– Вероника прищуривается. — Но если это означает «настойчивая» или «решительная», то да. Я здесь, чтобы спасти вам жизнь, капитан Маркин. Хотите вы этого или нет.

«Бум, бум, бум» — громкий звук по ту сторону титановой двери, отделяющий отсек капитана от четвёртого коридора.

Два года назад наш корабль «Ревваниум» столкнулся с необъяснимой энергией, которая как по щелчку пальцев вырубила наш реактивный модуль и, как следствие, любую возможную связь. Первый год экипаж держался надеждой, следующие полгода верой, а когда люди поняли, что запасов еды и воды слишком мало для пятидесяти четырёх членов экипажа…

«Бум, бум, бум» — звук эхом раздаётся в отсеке, но не производит на меня никакого впечатления.

— Не думал, что в твою программу заложили необъяснимый оптимизм, Вероника, — я достаю из пачки последнюю сигарету. — Лучше бы курева нашла…

— Всегда есть шанс, капитан, пусть и призрачный, но всё же…– она села рядом со мной.

— Наша программа «Поиск планет, пригодных для жизни» была рассчитана на восемь лет. Прошло только четыре… Нас никто не будет искать… Да даже если бы на земле знали, что у нас поломка, то никто бы не стал организовывать спасательную операцию… Проще списать…– я закрываю глаза и вспоминаю свой дом. Алиска с Дениской пошли в третий класс, по моему возвращению я встретил бы уже выпускников — взрослых самостоятельных человечков.

— Нельзя опускать руки… Я бы могла вновь попробовать запустить модуль, с вашей помощью, в ручном режиме… Я бы…

— Да брось, ну… Мы полтора года не вылазили с реактора, по двадцать часов в день. Мы перебрали все возможные и невозможные варианты решения… Всё напрасно…– Я чиркаю зажигалкой и делаю глубокую затяжку, насколько позволяют силы.

— А как же спасательные капсулы? Да, мы потеряли девять, но, по моим данным, десятая капитанская капсула всё ещё здесь, в головном управлении, куда доступ есть только с вашего отсека и только у вас…– Вероника пытается сделать подбадривающее выражение лица, но получилось крайне неловко.

— Потеряли? Ах да… Ты про ту резню, которую механики устроили полгода назад, когда было повреждено шесть капсул? Или ты про оставшиеся три, которые успели отделиться от корабля два месяца назад и незамедлительно были уничтожены грейспушками? Да… Тогда да, можно сказать, что потеряли, — я пытаюсь выдавить саркастическую улыбку на замёрзшем лице.

«Бум, бум, бум» — звук становится всё громче и настойчивее.

— Как думаешь, Вероника, им нужна только капсула или они и от ужина не откажутся? Может, стоит открыть дверь?

— В случае открытия двери, шанс вашего выживания оценивается в ноль целых одну миллионную процента, — Вероника моментально выдала аналитическую информацию.

— А если не открою дверь? — Я поворачиваюсь в её сторону и выдыхаю клуб дыма прямо в лицо, но она даже не старается сымитировать кашель и неприязнь, но её молчание красноречивее любых слов. — Вот, видишь, а раз нет разницы, то зачем оттягивать неизбежное?

Я с трудом приподнимаюсь и ковыляю к двери, попутно доставая из кобуры свой пистолет, в котором услужливо остался ровно один патрон.

— Пошли нахер отсюда, слышите? Востриков, это ты, да? Может мне открыть дверь и пустить пулю в твою тупую башку, м?

«Бум, бум, бум» — в ответ лишь стук.

Я без сил опускаюсь на ледяной мокрый пол и облокачиваюсь на дверь.

— Больше не могу… Нет сил…

— Капсула, капитан… Что вы теряете? — Вероника подошла ко мне и присела на корточки.

— Здесь мой труп хотя бы найдут… Через кучу времени, но найдут… А там… Куда эта капсула меня отбросит? На сколько там запаса горючки? На два дня, по-моему?

— На пятьдесят часов…

— А, ну тогда да, с ветерком до земли долечу…– На этот раз я даже не сделал попытку улыбнуться, но зато улыбнулась она. И сделала это так естественно… Так нежно… Так по-домашнему… Что мне даже стало тепло где-то внутри.

Остаток сигареты обжигает пальцы. Должен обжигать, но я этого не чувствую. Я выбрасываю окурок в стену, и он почти бесшумно приземляется на пол.

Я посмотрел на Веронику. На её лицо, которое сейчас было не идеальной симуляцией, а чем-то… настоящим. В уголках губ играла та самая улыбка — не запрограммированная улыбка стюардессы, а та, что бывает у матери, когда ребёнок делает первые шаги. Или у жены, провожающей в долгую дорогу.

«Бум, бум, бум».

Стук за дверью стал методичным, как удары метронома. Востриков не сдавался. Или это был уже не Востриков, а что-то другое — голодное, отчаявшееся, забывшее, что значит быть человеком.

— Пятьдесят часов, — тихо сказал я, больше себе, чем ей.

— Пятьдесят три, если отключить все второстепенные системы, — поправила Вероника. Её голос звучал мягко, почти шёпотом. — Я уже провела расчёты.

— Что там, в капсуле? — спросил я.

— Система жизнеобеспечения на шестьдесят часов. Минимум пищи и воды. Навигационный компьютер с загруженными координатами ближайших потенциально обитаемых планет. Автопилот. Есть вариант анабиоза, система криосна. Она несовершенна, шанс успешного пробуждения — три процента. Но это больше, чем ноль.

«БУМ, БУМ, БУМ!»

Дверь дрогнула. Не сильно — титан есть титан, — но дрогнула. Кто-то за ней начал работать ломом или чем-то похожим. Металл скрипел, протестуя.

— И тело моё будет бороздить космос десятки лет в поисках чуда… Ты будешь со мной? — я знал ответ на этот вопрос, но было очень горько вот так прощаться. Вероника стала мне настоящим другом за последние месяцы тут.

— До вашего погружения в криосон я буду рядом, капитан, — Она протянула руку — или её проекцию — к стене. Под её пальцами металл засветился голубым, проступили контуры скрытой панели. Щёлкнуло. Стена беззвучно отъехала в сторону, открывая узкий лаз.

— Секретный проход, — пояснила Вероника. — Только для капитана. О нём не знал даже экипаж.

— Почему ты не сказала раньше?

— Протокол безопасности. Информация о запасных путях раскрывается только в случае непосредственной угрозы жизни капитана. Угроза была признана достаточной…сейчас.

Мы вышли в небольшое помещение.

Капсула стояла посередине, похожая на серебристую каплю, готовую сорваться вниз. Её корпус блестел под светом ламп, на нём не было ни пятнышка ржавчины, ни царапины. Совершенная машина, застывшая в ожидании.

— Она… красивая, — неожиданно для себя сказал я.

— Да, — согласилась Вероника. Она стояла рядом, снова обретая чёткие контуры. — Я заботилась о ней.

— А ты? Что будет с тобой?

Вероника улыбнулась. Та же улыбка, что и раньше, но теперь в ней была грусть.

— Я останусь здесь, капитан. Мой код привязан к кораблю. Я не могу покинуть «Ревваниум».

— Но… Корабль умрёт.

— Я знаю. Но у меня есть долг. Записать и сохранить память о корабле, об экипаже, о вас. Чтобы, если кто-то когда-нибудь найдёт «Ревваниум», он узнал правду. Не ту, что напишут в отчётах на Земле, а настоящую.

Я молчал. Глаза застилала влага.

— Открой, — наконец сказал я.

Люк капсулы беззвучно отъехал в сторону. Изнутри пахло озоном и стерильностью. Я забрался внутрь. Кресло оказалось на удивление удобным, мягким.

— Вероника, — сказал я, когда ремни защёлкнулись.

— Да, капитан?

— Спасибо. За… За всё.

Она наклонилась, заглядывая в иллюминатор. Её лицо было так близко, что я видел каждую деталь — ресницы, которые не были настоящими, губы, которые никогда не чувствовали поцелуя, глаза, в которых светилось что-то большее, чем код.

— Программа запуска активирована, — сказала Вероника, отступая. — Через тридцать секунд произойдёт отстыковка. Затем — прыжок.

— Вероника… Ты была лучшим членом экипажа.

Её улыбка стала ярче. И в последний раз — настоящей.

— Прощайте, капитан.

Люк закрылся. Через иллюминатор я видел, как её фигура медленно растворяется, превращаясь в голубоватое свечение.

Голос из динамиков:

«Отстыковка через пять… четыре… три… два… один…»

Толчок. Лёгкий, почти неощутимый. За иллюминатором поплыли стены ангара, затем — чёрный космос, усеянный звёздами. «Ревваниум» остался позади — огромный, тёмный, мёртвый корабль-призрак.

«Прыжок через десять секунд. Активация криосистемы. Приятных снов, капитан Маркин».

Я закрыл глаза. Холод начал подбираться от пальцев ног, медленно, неумолимо. Но перед тем, как сознание поглотила тьма, я увидел их: Алиску и Дениску. Они махали мне рукой и улыбались.

И где-то там, на погибшем корабле, в вечной тишине космоса, искусственный интеллект по имени Вероника начал свою последнюю миссию — записывать историю. Чтобы память не умерла.

Чтобы надежда — даже самая безумная — имела право на существование.