Рейс потерянных

Туман полз по крутому серпантину Анд, как хищник — непроницаемый и властный, поглощая свет и превращая день в призрачные сумерки. Лишь смутный водянистый отсвет пробивался сквозь эту пелену.

Автобус карабкался вверх — старое изношенное создание с облезшей краской и истрёпанными сиденьями. Он двигался по разбитому щебню с мучительной осторожностью, колёса вращались нехотя, а металлический корпус стонал на каждом повороте, будто испытывая нестерпимую боль.

Елена прижала лоб к холодному стеклу. Его ледяное прикосновение проникло в кожу, словно безмолвный вопрос без ответа. Ничто не пробуждало воспоминаний. Мир за стеклом расплывался в туманной панораме: то величественные сосны, застывшие как безмолвные стражи, то отвесные скалы с морщинами тысячелетий, то туман, обнимавший окно влажной ледяной хваткой. От него веяло запахом сырой земли и корней. Гора дышала вокруг — незримая и вездесущая, как древнее божество, наблюдающее за путниками с терпеливым равнодушием.

«Как я здесь оказалась?» — подумала Елена, сжимая виски ладонями, будто пытаясь выжать хоть каплю памяти. «Я еду, но зачем? Куда?» В голове зияла пустота — бесконечная и стерильная, как операционная, а в груди вместо сердца лежал камень.

Она разглядывала свои руки — бледные и хрупкие, как фарфор, почти прозрачные в скудном свете. Пальцы казались чужими, принадлежащими кому-то другому. Всё вокруг было чужим: автобус, горы, даже собственное тело.

— Куда мы едем? — наконец спросила она, и её голос прозвучал, как трещина в стеклянной тишине, повисшей между пассажирами. — Я ничего... не помню.

Водитель остался неподвижен. Его жилистые руки с тёмными венами, похожими на древесные корни, крепко держали руль, вопреки размытым очертаниям дороги. Их взгляды встретились в зеркале заднего вида на мгновение — его глаза, тёмные колодцы, полные мудрости и невысказанной ноши. Костяшки пальцев побелели от напряжения — единственный знак, что он услышал вопрос.

— Дорога сама покажет, — ответил он голосом, похожим на шёпот ветра в тростнике. — Держись. Будет трясти.

Автобус резко накренился вправо, металл угрожающе скрипнул, пока они огибали поворот над бездонной пропастью. Сквозь разрывы в тумане внизу виднелась лишь чернота.

Елена вцепилась в потрёпанную обивку сиденья. Она почувствовала холод собственных пальцев, пронизывающий ладони — будто кровь в них заменили горным льдом. Оглянувшись, она искала подтверждения у других пассажиров, что это реальность, а не кошмар, от которого нельзя проснуться.

Старик в трёх рядах сзади — Хуан, как назвал его водитель на одной из размытых в памяти остановок — покачивал головой в беззвучном ритме. Губы шевелились, словно он бормотал молитву или древнее проклятие. В его сморщенной руке поблёскивал медальон — потёртый и маленький, который он сжимал, будто это якорь в этом мире плывущей нереальности. Крест на его шее раскачивался с каждым толчком автобуса, отбрасывая крошечные блики.

— Это неправильно, — пробормотал он, почувствовав взгляд Елены, его голос дрожал, как высохший лист на ветру. — Меня здесь не должно быть. Ошибка... должна быть какая-то ошибка.

Прежде чем Елена ответила, в разговор врезался резкий голос:

— Заткнитесь. — Слово повисло в воздухе, острое, как лезвие. — Он нам ничего не скажет.

Это был мужчина, которого она мысленно называла Молчаливым — высокий, с широкими плечами и седеющими волосами, лет сорока, с глазами, поглощающими свет, как чёрные дыры. Рамон. Его имя она слышала лишь раз, когда водитель что-то сказал про его багаж, хотя никакого багажа она не видела. Он сидел с прямой спиной, напряжёнными плечами и кулаками на коленях. Шрам от старого пореза пересекал его бровь. Каждое его движение излучало сдержанную ярость, готовую вспыхнуть от малейшей искры.

Елена отвела взгляд, смущённая его гневом.

Её глаза встретились с взглядом маленькой девочки, сидящей впереди. Соня — имя всплыло в сознании, как пузырёк в тёмной воде, неизвестно откуда.

Девочка держала в руках выцветший лоскут ткани, сложенный и потрёпанный, который прижимала к груди с такой нежностью, будто это было самое дорогое сокровище на свете. На её шее висел маленький серебряный ключик. Она тихо напевала, её голос был чист и неземен, как горный ручей:

«Луна — корабль в небе, а звёзды — дорога домой...»

Мелодия задела струну в Елене — качнула забытое воспоминание, мелькнувшее, как искра: голос женщины, поющей ту же песню, тёплые руки, обнимающие её, аромат корицы и тепло очага в сумерках. «Мама?» — подумала Елена, но образ рассыпался, как песочный замок.

Туман снаружи сгустился ещё сильнее, прижимаясь к стёклам с хищной настойчивостью, будто пытаясь проникнуть внутрь.

Когда Елена вгляделась в белёсую массу, ей почудились силуэты — лица, всплывающие и тонущие снова, глаза, смотревшие на неё с печалью и тоской, прежде чем раствориться в белизне.

Шины автобуса внезапно взвизгнули по щебню, как крик ночной птицы, металлический корпус конвульсивно дёрнулся и остановился. Туман на мгновение разорвался, открывая маленькую каменную часовню, вросшую в скалы. Её стены покрывали мох и лишайники — тёмно-зелёные и сероватые пятна, создававшие впечатление, что здание вырастает из самой скалы или что гора постепенно поглощает творение рук человеческих.

Крест на крыше был слегка наклонен вбок, его чёрный силуэт выделялся на фоне серого тумана. Деревянная дверь стояла приоткрытой, и изнутри лился тёплый золотистый свет, неестественно яркий на фоне окружающей пелены. Он пульсировал, как живое сердце.

— Где мы? — прошептала Елена, чувствуя, как горло сжимается от неясного страха. — Почему мы здесь остановились?

Водитель повернул голову к часовне, затем его взгляд остановился на Соне. Впервые Елена увидела трещину в его маске спокойствия — тень эмоции скользнула по его лицу, нечто между печалью и нежностью. Его рука на руле дрогнула на долю секунды.

— Выходи, малышка, — сказал он мягко, как бархат. — Это твоё место.

Девочка кивнула, будто его слова были ожидаемым подтверждением. Улыбка, озарившая её лицо, была одновременно детской и древней, как икона юной святой. Сжимая лоскут, она легко, как танцовщица, соскользнула с сиденья и направилась к двери автобуса, которая со вздохом открылась, выпуская облако холодного воздуха.

— Стой! — Елена инстинктивно вскочила, сердце сжалось от необъяснимой паники. Это место снаружи ужасало её. — Куда ты идёшь? Там никого нет, только...

Её слова замерли, когда туман у часовни сдвинулся и сгустился в силуэт. Фигура женщины — высокой и воздушной, с волосами, как серебряные нити. Она стояла у двери часовни, склонив голову. Когда Соня шагнула к ступенькам автобуса, женщина подняла взгляд и протянула руку — бледную, как лунный свет, почти прозрачную.

— Мама! — крикнула девочка, и в её голосе дрожали радость и облегчение, будто после долгих поисков.

Хуан с заднего сидения простонал, как раненое животное, его пальцы впились в медальон:

— Несправедливо... почему она может...

Его слова оборвала тишина, когда Соня бросилась к женщине и исчезла в тумане. На мгновение Елена увидела, как девочка переступает порог часовни. Её маленькая рука лежала в ладони женщины. Затем тяжёлая дверь закрылась с приглушённым звуком. Свет внутри вспыхнул ярче, рассылая цветные блики через витражи, прорезавшие туман.

— Эй! Что происходит? — Елена повернулась к водителю, паника в груди нарастала, как приливная волна. — Что это за место? Почему мы оставили девочку?

Водитель посмотрел на неё глазами, которые видели сквозь неё, в нечто за пределами видимого мира. Его взгляд был усталым, наполненным знанием, которое она не могла понять. Затем он снова взялся за руль с непоколебимой решимостью.

— Она ушла. Она дома, — просто сказал он, но слова прозвучали тяжело, как надгробные камни. — А наш путь продолжается.

Автобус тронулся, оставляя часовню тонуть в тумане позади. Елена обернулась, чтобы увидеть её ещё раз, но она уже исчезла, поглощённая белизной, будто её никогда не существовало. Остался только туман — вечный, непроницаемый, окутывающий дорогу позади, как саван.

Сердце Елены — если оно у неё ещё было — болезненно сжалось. «Что-то не так с этим автобусом, — подумала она, — с этой дорогой, со всеми нами». Она снова посмотрела на свои руки, ещё более прозрачные, чем прежде, и на мгновение ей показалось, что видит сквозь них звёзды — далёкие огоньки, пульсирующие в ритме невидимого космоса.

Рамон пошевелился на сиденье. Затем неожиданно резким движением пересел напротив неё. Его глаза, тёмные и пронзительные, как обсидиан, впились в неё.

— Ты знаешь, куда мы едем? — спросил он голосом, потрескавшимся, как высохшая земля. — Скажи, если знаешь.

Елена покачала головой, чувствуя, как страх и смятение сливаются в ней, как ядовитая смесь.

— Я ничего не помню. Последнее, что я знаю... — она попыталась покопаться в памяти, но нашла лишь бездну, не дающую эха. — Я не знаю. А ты?

— Я знаю только, что это ошибка, — процедил Рамон сквозь стиснутые зубы. Слова вылетали острые, как осколки стекла. — Меня здесь не должно быть. Меня ждут... где-то.

— У всех нас есть долги, — раздался голос Хуана с заднего сидения. Его голос дрожал, как пламя свечи на ветру. Медальон в его руке поймал скудный свет, когда он поднял его перед глазами. Там была фотография молодого человека в форме, с улыбкой, застывшей во времени, с глазами, которые, казалось, смотрели прямо на Елену. — Но некоторые из нас их не выполнили.

— А где наш багаж? — продолжил Рамон, игнорируя старика. В его голосе слышалось нарастающее отчаяние. — Наши документы? Разве тебе ничего не кажется странным?

Елена оглядела автобус новыми глазами. Действительно, ни у кого из пассажиров не было багажа — ни чемоданов, ни сумок, ни даже кошельков или телефонов. Только Хуан сжимал свой медальон, а у Сони был тот лоскут. И всё же никто не выглядел обеспокоенным отсутствием вещей, будто всё материальное потеряло значение в этом странном мире.

— Может быть... — начала она, но слова застряли в горле. Была одна мысль, одна возможность, разрастающаяся в сознании, как ледяная вода, заполняющая промежутки между клетками. Слишком ужасающая, слишком... окончательная.

— Может быть, что? — настаивал Рамон, наклоняясь к ней, его тело напряжено, как пружина. — Скажи. Ты что, думаешь, что мы все...

— Хватит, — голос водителя, тихий и спокойный, прозвучал, как колокол на кладбище, заставив всех замолчать. — Ответы придут, когда дорога решит. Не раньше.

— А кто ты такой, чтобы решать? — Рамон приподнялся с сиденья. Его кулаки сжались, вены на шее набухли, будто готовые лопнуть.

Водитель не ответил. Его глаза в зеркале смотрели вперёд, на дорогу, извивающуюся в тумане. На мгновение он застыл так неподвижно, что казался статуей, высеченной из неземного материала, имитирующего человеческую форму, но далёкого от человеческой сущности.

Елену пробрала холодная дрожь. Рамон медленно опустился на сиденье, как марионетка с обрезанными нитями. Тишина снова опустилась в автобус — густая и тяжёлая, нарушаемая только монотонным шумом двигателя и свистом ветра в невидимых щелях.

Снаружи туман продолжал свой танец, создавая и растворяя формы, как безумный художник, рисующий и стирающий бесконечные полотна. На мгновение Елена вгляделась в него и увидела другой автобус, движущийся параллельно ихнему, полный людей — теней и отражений, так близких и так чужих. Видение мелькнуло и растаяло, оставив после себя лишь холодное прикосновение ужаса.

Автобус продолжал путь по бесконечной дороге, а часы на панели замерли — стрелки замёрли на 3:33, будто время затаило дыхание в ожидании.

Елена вспомнила последнюю строку из песни, которую пела Соня перед тем, как исчезнуть в часовне:

«...а время — река без начала и конца, размывающая берега между здесь и там.»

Она снова посмотрела в окно и впервые заметила, что её отражение в стекле было размытым и нестабильным — черты лица расплывались и перетекали, как акварель в воде, будто её личность растворялась в тумане.

«Кто мы?» — подумала Елена, вглядываясь в белую пустоту за окном. «И куда мы на самом деле едем?»